Рассказ. И маленький кусочек сверху...

Рассказ "И МАЛЕНЬКИЙ КУСОЧЕК СВЕРХУ..."

Посвящается деду моего мужа Матвею Боркину.

В семидесятые годы, когда лимонад не содержал в себе никаких химических добавок, включая красителей, а городские новости передавались быстрее через очереди в магазинах, чем по радио, на старом дебаркадере у самого берега реки стояла лавка дяди Моти. Дядя Мотя на самом деле был Матвей Израилевич Фишман, продавец, что называется, со стажем. Он много лет работал в этой плавучей лавке, и говорил, что даже когда ветрено и дебаркадер покачивает, морская болезнь проходит мимо, а начинает тошнить только тогда, когда сходится касса.
 
Дебаркадер поскрипывал, как старая скрипочка его друга Изи Шапиро перед концертом: то ли от волн, то ли от возраста, то ли от того, что слышал слишком много чужих историй, рассказанных жителями городка, который всегда с удовольствием стояли в очереди к Моте. Лавка, на самом деле, была маленькая - шагов двадцать в длину, десять в ширину, но всем её почитателем она всегда казалась центром вселенной.
Чего там только не было! Фанерные ящики с конфетами «Каракум», «Белочка» и карамелью «Барбарис», свежайшие булочки, пахнущие ванилью, банки сгущёнки, стоящие башнями, словно готовились к обороне лавки. И, конечно же, лимонады
 «Буратино», «Дюшес», «Тархун», от которых дети были в восторге. Сейчас у детей нет того щенячьего восторга от того же лимонада «Дюшес», а тогда был, если мама прихватывала бутылочку на сдачу. А стоил он на самом деле всего-ничего – 20 копеек.
Но весь городок ходил туда не за лимонадом и не за булочками. И даже не за сахаром, что можно было купить на развес. Городок ходил к дяде Моте за селёдкой.
 
Откуда Мотя брал эту селёдку – не знал никто. Даже участковый, Алексей Гаврилович Беляшко, который однажды пытался выяснить это официально, махнул рукой и сказал:
 – Мотя, если это контрабанда, то ты меня знаешь. Я не посмотрю, что ты мой друг и прикрою эту твою лавочку на всю жизнь.
– Что ты, Лёша, – с улыбкой отвечал Мотя. – Селёдка абсолютно чистая, чтоб я так жил! Ты меня столько лет знаешь! Но если я открою тебе секрет, то конкуренты отберут у меня и заработок и славу! А потеряв славу и заработок, я также потеряю свою честь, чего я не могу допустить, потому что у меня пятеро детей!
Селёдка была жирная, серебристая, с мягкой спинкой и таким ароматом, будто её лично привёз Моте Нептун, повелитель водной стихии. Но главное достоинство селёдки было в том, что стоила она чуть-чуть дешевле базарной. Именно чуть-чуть – на копеек двадцать дешевле. А двадцать копеек в то время это что? Правильно: бутылка лимонада «Дюшес».
И, кстати, в советской экономике это «чуть-чуть» значило «а зачем идти ещё куда-то, если у Моти она дешевле?» Таки в те времена люди умели считать копейки.
Сам дядя Мотя был человеком интересным, с правильными понятиями о добре и зле. У него были добрые глаза, хитрый ум и усы, которые всегда выглядели так, будто знали больше, чем хозяин. Семья у него была большая, и прокормить семь человек, из которых пятеро – дети, было непросто. Вы спросите, откуда столько детей и зачем? Отвечу.
 
Не то чтобы Мотя Фишман мечтал о демографическом подвиге – конечно нет! Просто он так говорил своему другу Изе Шапиро, известному в городе скрипачу из городского оркестра:
– Изя, понимаешь… Мне просто нравится сам процесс изготовления деток.
Его жене Двойре процесс не так уж нравился, потому что она была вечно замотана и всегда выглядела уставшей. Но ещё на свадьбе сказала твёрдо мужу: «Мотя, я должна тебя предупредить: сколько Бог даст деток – столько и рожу.
 
С Богом спорить Мотя Фишман не решился, потому что это был один из его принципов: он вообще старался избегать дискуссий с высшими инстанциями.
Но накормить такую компанию было задачей сложной, поэтому в лавке существовала особая система… скажем так… экономии доходов.
Взять, например, весы.
 
Весы у Моти были почти честные. Ой вэй, вас смутило слово «почти»? Я вас прошу! У кого в те далёкие времена весы были честные – так это в Международном бюро мер и весов, что находился и до сих пор находится в самом Париже. Весы Моти Флейшмана были не из Парижа, как вы понимаете. Но подкопаться к весам не мог никто, даже проверяющие эту лавку на дебаркадере.
Если поставить их на ровный стол – они показывали идеально! Но стол у Моти стоял под лёгким наклоном. Очень лёгким! И если приходила проверка, а Мотя всегда знал, когда к нему пожалуют гости, он просто подкладывал под ножку стола сложенную вчетверо картонку.
 – Мотя, или мне кажется, или колбасы немного меньше, чем показывают твои весы,  – говорила покупательница.
 – Сонечка,  – вздыхал маэстро, – колбаса долго была в дороге. Я ждал её целых три дня. И после того, как она выехала с комбината, она немного усохла. Вот, смотри. Мотя снимал колбасу с весов, и стрелка всегда неизменно показывала на ноль.
И Сонечка уходила, неся домой целую философию и девяносто пять граммов вместо ста.
 
С конфетами была совсем другая наука! Мотя всегда насыпал горсть из двух-трёх конфет сверху – щедро, красиво. Дедал он это с большим удовольствием, когда за конфетами приходили дети. Поэтому детвора прибегала за конфетами довольно часто.
А булочки! Это же было чудо что за булочки! В соседней пекарне он выбирал их так, будто играл в шахматы! Но на Мотю  заведующая пекарни не злилась: он всегда был честен при расплате, никогда не брал в кредит и отвешивал массу комплиментов Клавдии Захаровне, тучно женщиной с восьмым размером груди.
– Клавочка, золотце, какое шикарное у вас сегодня декольте! Честное слово, если бы Париж вас увидел, он бы сразу отменил моду – зачем она вообще нужна, когда есть вы в натуральном виде!
И Клавдия Захаровна, женщина серьёзная, фыркала, щёки у неё розовели и она с улыбкой отвечала поправляя кружевной воротничок:
– Ой, Мотя, перестаньте уже! Вам бы не селёдкой торговать, а женские журналы редактировать, ей Богу!
 
Но настоящим гешефтом Моти была, конечно, селёдка.
Бочка стояла у стены  – огромная, дубовая, пахнущая рассолом.
– Мотя, мне пожирнее,  – требовала покупательница.
 – Конечно, Верочка!
Он опускал руку в бочку, долго там ковырялся, вздыхал, словно хирург после сложной операции… и вытаскивал селёдку.
– Мотя, ты уверен, что это самая жирная?
– Конечно, я уверен! Но если ты настаиваешь, я поищу, - всегда говорил Мотя и нырял в бочку. Потом, вытаскивая ту самую селёдку, говорил с неизменной улыбкой:
 – Да, Верочка, эта красотка  – самая жирная!
Иногда покупатель говорил:
 – А можно мне поменьше селёдочку?
 – Сейчас.
И селёдка снова исчезала в бочке, чтобы через пару секунд вернуться обратно.
– Молодая. Скромная. И она – ваша!
Или, например, кому-то нужна была селёдка с икрой, а кому-то с молоками. Тут нужно было изощриться, чтобы не дай Бог не перепутать. Но у Моти за столько лет был намётанный глаз, и он безошибочно отличал мальчика от девочки. На вопросы «Как вы это делаете», Мотя всегда отвечал с улыбкой:
– Смотрите, девочка – она как приличная невеста: внутри с приданым. А мальчик всегда приходит налегке, зато с характером. Я вам больше скажу: если бы все мальчики и девочки выглядели одинаково, половина города давно бы жила с чужими мужьями!
Очередь всегда хохотала, потому что обожала шутки Моти Фишмана.
 
Город его любил. Знаете почему? Потому что иногда он добавлял лишний кусочек старушке. Иногда записывал долг, который кто-то забывал вернуть. А иногда просто говорил:
 – Потом принесёте, когда будет.
Люди, нужно сказать, не злоупотребляли доверием Моти, и, как правило, приносили долги. А если, всё же, нет, Мотя никогда не просил вернуть долг открыто – он намекал.  Подходил, например, к человеку на улице, здоровался так тепло, будто тот был его родным дядей из Одессы, и начинал издалека
– Боря, как ваше здоровье? Давление не скачет? А то в моей тетрадке цифры тоже недавно прыгали… А у меня проверка, знаете ли…
Или встречал должника у лавки и говорил сочувственно:
– Я вот думаю, Галина, какая жизнь сложная… Деньги то приходят, то уходят. Главное – чтобы они знали дорогу обратно.
Но самым страшным был его тихий вариант.
Он давал должнику селёдку, аккуратно заворачивал в бумагу и говорил:
– Это вам в долг… Как в прошлый раз.
Человек вздрагивал.
– Мотя, я же тогда…
– Конечно, конечно, – ласково кивал он. – Я тоже всё помню…
А Двойра дома иногда ворчала:
–  Мотя, мне кажется, что ты слишком мягкий. Они все на тебе ездят! Так нельзя!
Мотя пожимал плечами.
– Двойра, если человек берёт в долг, значит, ему сейчас хуже, чем мне. А если не отдаёт… значит, ещё хуже. Зачем его тогда добивать?
Но тетрадку он всё равно берёг. Потому что жалость – жалостью, а пятеро детей сами себя не прокормят.
Однажды случилось то, чего никто не ожидал.
 
Поздней осенью, когда ветер с реки уже кусался, в лавку вошёл какой-то незнакомый человек. Он был высокого роста, в сером плаще. Выстояв в очереди, он подошёл к прилавку. Долго рассматривал прилавок, потом спросил:
 – Селёдка есть?
 – Для хорошего человека селёдка всегда есть,  – улыбнулся Мотя.
 – Мне пожирнее.
Рука привычно нырнула в бочку. Поковырялась.
 – Вот эта! Красавица!
 – Нет,  – перебил мужчина.  – Мне другую.
Он снова опустил руку в бочку. Достал ту же селёдку, Мотя показал её мужчине.
– И эту не надо.
Очередь сначала замолкла, потом зашепталась.
Мотя в очередной раз нырнул в бочку и на сей раз выбрал очень приличную «девочку».
– Нет, спасибо, - ответил мужчина и протянул Моте удостоверение.
У Моти внутри что-то неприятно шевельнулось, а незнакомый мужчина жёстко отрапортовал:
– Госконтроль. Проверка.
В лавке стало тихо, как перед грозой.
Мотя почувствовал, как все его селёдочные философии, наклонные столы и утрамбованные конфеты строятся в колонну и маршируют прямо к увольнению. Он знал всех проверяющих в этом городке, но мужчину в сером плаще видел впервые.
Проверяющий достал блокнот.
 – Жалоба на вас поступила, товарищ Фишман.
Очередь ахнула.
 
Мотя вдруг увидел себя со стороны: пятеро детей дома, уставшая жена Двойра которая варит суп из ничего и говорит, что вкусно, старший сын, который должен поступать в институт, средний, которому  нужны ботинки, младшая дочь, мечтающая о пианино.
Он мог бы сейчас начать объяснять, улыбаться и хитрить. Он даже мог бы вытащить картонку из-под ножки стола. Но поправить весы он не мог никак. А подсунуть проверяющему лучшую в мире селёдку он тоже не мог – мужчина в сером плаще её бы ни за что не взял.
И вдруг Мотя почувствовал, что устал. Просто страшно устал. Он неторопливо вытер руки о фартук и сказал:
 – Пишите.
Очередь замерла.
 – Да, весы наклонены. Да, селёдку одну и ту же иногда показываю. Да, конфеты оседают, колбаса усыхает, на булочки наценка больше, чем положено…
Проверяющий поднял глаза.
 – Почему признаётесь?
Мотя пожал плечами.
 – Потому что дома пятеро детей. И потому что я иногда добавляю бесплатно тем, у кого вообще ничего нет. А таких у нас немало. Вы это тоже запишите.
Тишина стала другой.
Старушка у двери сказала:
 – Мотя мне зимой хлеб давал. Меня обокрали тогда.
 – И мне в долг дал продукты,  – добавил рыбак. – Потому что улова не было совсем.
 – И моему сыну конфеты приносил, когда тот болел,  – сказала женщина с ребёнком.
Очередь заговорила быстро и все сразу.
Проверяющий молча слушал, потом внимательно строго посмотрел на Мотю и закрыл блокнот.
Подошёл к бочке.
 – Дайте селёдку.
 – Пожирнее?  – машинально спросил Мотя.
– Любую. Про вашу селёдку в городе уже легенды рассказывают. Говорят, она очень вкусная.
Очередь одобрительно зашумела.
Мотя осторожно улыбнулся.
– Люди любят преувеличивать.
Мотя опустил руку и впервые за много лет действительно выбрал лучшую. Настоящую. Большую. Жирную. Без фокусов.
Проверяющий заплатил, и, взяв сдачу, сказал, пристально глядя Моте в глаза:
– Весы выровняйте.
 – Выровняю.
 – И селёдку не меняйте.
 – Не буду.
После чего высокий мужчина ушёл. Очередь выдохнула.
А вечером Мотя долго сидел на дебаркадере, смотрел на воду и думал, что, наверное, стареет.
 
Вечером он пришёл домой и устало сказал своей жене
– Дусенька, золотце я прошу тебя: не экспериментируй… Ты немного переборщила с солью. Я же тебе дал точнейший рецепт засола, проверенный временем и деньгами, так что тебе мешает ему следовать? И прошу тебя, лаврового листа положи чуть меньше, а чёрного перца чуть больше… И знаешь, я сегодня понял одну вещь. Честность… Как бы тебе сказать… Это когда весы стоят ровно. А счастье – это друг… Это когда кладёшь сверху маленький кусочек…
 
23.02.2026
Клайпеда, Литва