Диггер - 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ПОД КОЖЕЙ ГОРОДА.

Фонарь на каске Егора качнулся, и тень от его плеча легла на мокрую стену тоннеля косой полосой, похожей на трещину. Я переступил через рельс, ощущая, как протектор берца скользнул по маслянистой плёнке на шпале, и машинально схватился за кабельный короб справа. Пальцы нащупали холодный металл, покрытый тонкой коркой ржавчины, и я выровнялся.

— Тише, — бросил Егор, не оборачиваясь. — Тут дренажка через три метра. Не навернись.

Он знал эти тоннели так, как я знал свой ноутбук. Каждый поворот, каждый технический проход, каждую нишу обслуживания. Два года он лазил по московской подземке, а я присоединился только в мае, когда он наконец перестал отмахиваться от моих просьб взять с собой.

Таня шла между нами. Я видел, как луч её налобника прыгает по стенам, выхватывая то переплетения силовых кабелей, то бетонные рёбра тюбингов, то ржавые потёки на своде. Она двигалась уверенно, ставила ноги точно в те же места, что и Егор, повторяя его шаг с задержкой в полсекунды. Привычка. Они ходили вместе уже больше года, и Таня давно перестала вздрагивать от гулкого эха, которое рождалось где-то впереди и накатывало тёплой волной вибрирующего воздуха.

Мы спустились через вентиляционную шахту по скобам на Чистых прудах около полуночи. Егор выбрал именно этот заход, потому что дежурный на ближайшей подстанции, по его словам, «нормальный мужик», а камеры на вентшахте не работали уже третий месяц. Октябрьская ночь снаружи пахла мокрой листвой и выхлопами, а здесь, в перегоне между «Чистыми прудами» и «Лубянкой», стоял свой, особый воздух, тёплый, тяжёлый, с привкусом железа, бетонной пыли и чего-то кислого, похожего на уксус. Этот запах не выветривался никогда. Он въедался в одежду, в волосы, оседая на языке.

Дренажная канавка, о которой предупредил Егор, оказалась полузасыпана щебнем. Тёмная вода лениво сочилась по дну, поблёскивая в свете фонарей. Я перешагнул через неё, стараясь не зацепить берцем край.

— Нормально? — спросила Таня, обернувшись.

Я кивнул. Потом сообразил, что в темноте кивок она вряд ли разглядит.

— Нормально.

Она улыбнулась. Я заметил это по тому, как сместились тени на её лице, когда свет моего фонаря мазнул по ней. У Тани вообще привычка улыбаться в ситуациях, где другие нервничали бы. Не бравада, не попытка казаться смелой. Скорее, какая-то внутренняя лёгкость, которую она умудрялась сохранять даже здесь, в кишках города, в третьем часу ночи.

Я немного завидовал Егору. Нет, не из-за Тани конкретно, а из-за того, что она ходила с ним. Что они делили это вместе. Аня никогда бы не полезла в вентшахту. Аня репетировала Баха по четыре часа в день, и её пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, предназначались для грифа скрипки, а не для ржавых скоб и мокрых кабелей. Я не мог её за это винить. С тем же успехом она могла бы обижаться, что я не хочу разбирать с ней партитуры и слушать её объяснения про разницу между легато и деташе. Каждому своё. Но иногда, глядя, как Таня привычным жестом подтягивает лямку рюкзака и шагает в темноту за Егором, я чувствовал укол чего-то похожего на зависть. Или тоску. Не знаю даже.

Перегон между «Чистыми прудами» и «Лубянкой» тянулся чуть больше семисот метров. Мы прошли примерно половину, когда Егор остановился у технической ниши в правой стене и стянул рюкзак.

— Привал, — скомандовал он. — Пять минут. Антох, подсвети-ка сюда.

Я направил луч на стену. В нише стоял старый распределительный щит, покрытый толстым слоем пыли. Дверца висела на одной петле. Внутри темнели ряды рубильников, некоторые с оплавленными контактами. Егор присел на корточки, достал из кармана рации и проверил батарейку.

— Тань, у тебя вода?

— Держи.

Она протянула ему пластиковую бутылку. Егор отвинтил крышку, сделал два глотка, вернул. Потом посмотрел на меня.

— Как ощущения?

— В смысле?

— Ну, вообще. Ты же первый раз на этом участке.

— Нормальные ощущения. Тоннель как тоннель.

— Тоннель как тоннель, — повторил брат с усмешкой. — Философ.

Егор всегда подкалывал меня за немногословность. Ему казалось, что я просто стесняюсь, но дело в другом. Мне нравилось наблюдать. Слушать. Впитывать. Слова часто мешали этому процессу, особенно мои собственные.

Брат поднялся, отряхнул колени и жестом показал направление.

— Дальше по перегону до «Лубянки» метров триста. Но мы туда не пойдём. Справа через сто двадцать метров будет сбойка в служебный тоннель. Оттуда можно уйти вниз, на второй горизонт.

— Глубоко? — спросила Таня.

— Метров сорок от поверхности. Может, чуть больше.

— Д-2?

— Нет, не Д-2. Просто служебный. Там вентсистема, насосная, кабельный коллектор. Ничего секретного. Но красиво. Я там в прошлом году с Лёхой Жилиным лазил, покажу одну штуку.

При упоминании Жилина я насторожился. Лёха Жилин, в диггерских кругах просто Жила, считался одним из самых отмороженных сталкеров московской подземки. Ему перевалило за тридцать, и он лазил под землю лет с пятнадцати, и половина баек, которые ходили по форумам и телеграм-каналам, так или иначе были связаны с ним. Егор относился к нему с уважением, граничащим с благоговением, хотя никогда бы в этом не признался.

Мы двинулись дальше. Я считал шаги. Привычка, которую выработал за первые вылазки, считать шаги, запоминать повороты, отмечать ориентиры. Егор называл это паранойей. Я называл это здравым смыслом.

На сто четвёртом шаге справа действительно открылась сбойка. Узкий проём в стене, закрытый решётчатой дверью. Замок на двери отсутствовал. Вместо него кто-то намотал несколько витков алюминиевой проволоки.

Брат размотал проволоку за полминуты, оттянул дверь на себя. Петли скрипнули, звук прокатился по тоннелю и утонул в темноте. За дверью обнаружился узкий коридор с низким потолком, выложенный старым кафелем. Некоторые плитки отвалились и хрустели под ногами, как яичная скорлупа.

— Пригнитесь, — предупредил Егор. — Тут метр семьдесят до потолка, не больше.

Я наклонил голову. Каска с подбородочным ремнём чиркнула по какой-то трубе, и по спине прокатился гулкий удар, отдавшийся в зубах. Таня хихикнула.

— Не смешно, — буркнул я.

— Немного смешно, каланча, — возразила она.

Коридор тянулся метров двадцать и заканчивался крутой лестницей, уходящей вниз. Ступени бетонные, узкие, с металлическими уголками на краях. На стене рядом с верхней площадкой кто-то написал маркером: «Жила + Крот. 14.03.22». Я усмехнулся. Жилин и тут успел наследить.

Спускались осторожно. Ступени оказались мокрыми, местами покрытыми чем-то склизким, похожим на водоросли. Вода сочилась сверху, капала с потолка, и каждая капля, ударяясь о бетон, порождала звук, который в тишине подземелья казался оглушительным. Лестница сделала два поворота на сто восемьдесят градусов, и мы оказались на нижнем уровне.

Здесь стоял совсем другой воздух. Тяжёлый, влажный, с ощутимым давлением на барабанные перепонки. Температура поднялась градусов на пять по сравнению с тоннелем наверху. Я расстегнул куртку.

— Добро пожаловать на минус сорок, — объявил Егор.

Он обвёл лучом фонаря помещение. Мы стояли в просторном зале с арочным потолком. Стены выкрашены в тускло-зелёный цвет, краска местами вздулась пузырями и облупилась, обнажив серый бетон. Вдоль правой стены тянулись массивные трубы, обмотанные рваной стекловатой. Слева уходил широкий коридор, в котором терялся свет фонарей. Под ногами поблёскивала вода, тонкий слой, может, сантиметр-полтора.

— Ничего себе, — выдохнула Таня.

Она достала телефон и начала снимать. Егор поморщился.

— Тань, убери. Мы договаривались.

— Я для себя.

— Для себя тоже нет. Геолокация, метаданные, всё это дело. Сфоткаешь потом, где разрешу.

Она неохотно спрятала телефон с видом человека, у которого отняли любимую игрушку, но спорить не стала. Егор в таких вопросах не шёл на компромиссы. Правила безопасности он усвоил ещё в армии, и они намертво впечатались в его характер. Инструкции существуют не для того, чтобы их нарушать, а для того, чтобы потом не вытаскивали тебя за воротник из различныхх проблем.

Мы двинулись по коридору. Вода чавкала под ботинками. Луч моего фонаря выхватывал из темноты странные детали. Какой-то обрывок плаката на стене. Буквы расплылись до неузнаваемости. Крюк в потолке, на котором висел обрезок каната, металлический ящик с надписью «Комплект № 4» и выломанной крышкой.

— Егор, — позвал я. — Это какого года постройка?

— Пятидесятые, скорее всего. Может, конец сороковых. Тут при Сталине много чего нарыли. Половину потом забросили, когда деньги ушли на ракетную программу. Жила рассказывал, что где-то в этом районе, ближе к Мясницкой, его ребята нашли целый склад гражданской обороны. Противогазы в ящиках, плакаты, инструкции по дезактивации. Всё законсервировано, как будто вчера положили.

— И что они с этим сделали?

— А что с этим делать? Сфоткали, на форум выложили. Жила потом говорил, что через неделю туда кто-то пришёл и заварил вход. Может, совпадение. Может, нет.

— Ты думаешь, следят?

Егор пожал плечами. Я видел, как двинулись лямки рюкзака на его спине.

— Не думаю. Просто знаю, что аккуратность лишней не бывает.

Мы вошли в следующее помещение. Насосная. Два массивных насоса, обросших ржавчиной, стояли на бетонных постаментах, как памятники самим себе. Трубы от них уходили в стену и терялись. На полу валялись обрывки проводов, куски изоляции, пустая бутылка из-под «Балтики». Кто-то здесь побывал до нас и оставил следы своего присутствия.

Егор подошёл к дальнему насосу. Обошёл его, присел и посветил фонарём за постамент.

— Ага, — произнёс он удовлетворённо. — На месте.

— Что там? — спросила Таня.

— Иди сюда, посмотри.

Мы подошли. За постаментом, в узком пространстве между насосом и стеной, темнел проём. Не дверь, а именно проём, пробитый в бетоне, с неровными краями. Кто-то расширил его, отбив куски бетона зубилом или чем-то подобным. На полу у проёма белела кучка бетонной крошки.

— Жила нашёл это в прошлом году, — произнес Егор. — За стеной, я тебе покажу.

Он протиснулся в проём первым. Я услышал, как его ботинки шаркнули по бетону, потом тишина, а потом голос:

— Давайте за мной. Тут надо боком.

Таня пошла следующей. Я замыкал. Проём оказался чуть шире моих плеч. Рюкзак застрял, и пришлось снять его и протащить за собой в одной руке. По ту сторону стены открылось небольшое помещение, три на четыре метра примерно, с низким потолком и гладкими, непривычно плавными стенами. Пол сухой. Ни капли воды.

— Гляди, — повёл лучом по стенам брат.

Стены покрывала мозаика. Настоящая мозаика из цветного стекла, смальты, что ли. Синие, зелёные, золотистые фрагменты складывались в орнамент. Не рисунок, не сюжет, а именно орнамент, геометрический, сложный, с повторяющимися мотивами. Кое-где кусочки смальты выпали, оставив тёмные лунки в цементной основе, но в целом мозаика сохранилась удивительно хорошо.

— Это что? — спросила Таня.

— Никто не знает, — ответил Егор. — Жила думал, что тут планировали станцию, которую потом не достроили. Может, вестибюль какой-то, или вообще часть бункера. Но зачем в техническом помещении мозаика, вопрос.

Я провёл пальцами по стене. Смальта казалась тёплой на ощупь, хотя это, скорее всего, обманчивое ощущение после холодного бетона. Кусочки стекла сидели плотно, каждый размером с ноготь мизинца, подогнанные друг к другу с ювелирной точностью. Кто-то потратил на эту работу недели, может, месяцы. Потом помещение замуровали, и оно находилось здесь, в темноте, пока Жилин не выбил стену.

— Красиво, — проговорил я.

— Красиво, — согласился Егор. — Только никому не рассказывай. Жила прибьёт. Он хочет сам статью написать, с фотографиями, на английском. Говорит, иностранцам такое интересно.

— Я и не собирался.

— Знаю. Но на всякий случай.

Мы постояли ещё минуту, разглядывая мозаику. Таня всё-таки вытащила телефон и сделала несколько снимков, предварительно выключив геолокацию и показав Егору экран. Он кивнул, разрешив.

Я смотрел на орнамент и думал о человеке, который его создал. Работник, получивший задание. Или художник, которому предоставили стену и материал. Выкладывал кусочек за кусочком, в свете лампы, под землёй, в духоте. Знал ли он, что его работу замуруют? Или верил, что здесь когда-нибудь появятся люди, которые оценят?

Егор хлопнул меня по плечу.

— Ладно, пошли. Дальше покажу кое-что интересное. Тут коллектор рядом, можно по нему уйти в сторону Тверской.

Мы выбрались обратно через проём и двинулись дальше по коридору. Вода под ногами стала глубже, доходила до щиколоток. Температура снова поднялась. Я чувствовал, как под курткой на спине собирается пот.

— Егор, — окликнул я. — А Жила рассказывал про случай на Серпуховско-Тимирязевской?

— Какой именно?

— Когда они с Кротом нарвались на обходчиков.

Егор хмыкнул.

— Что за случай? — спросила Таня.

— О, это классика. Значит, дело в том, что у Жилы есть жёсткое правило: он никогда не ходит в незнакомый тоннель без разведки. Всегда сначала пробивает расписание техников, маршруты обходчиков, всё такое. А тут Крот, ну ты знаешь Крота…

— Не особо, — качнул головой я.

— Крот, Серёга Кротов, здоровый такой парень, бывший метростроевец. Он-то как раз и подбил Жилу пойти в перегон между «Бибирево» и «Алтуфьево» без подготовки. Говорит, мол, я там работал, знаю каждый метр, никого не будет, суббота, техническое окно. Жила повёлся. Спустились, прошли метров двести, и тут из-за поворота свет. Обходчик с фонарём. Один. Идёт навстречу.

— И что?

— Крот, как увидел свет, развернулся и рванул назад. Здоровый мужик, а побежал, как олимпийский спринтер. Жила остался стоять. Говорит, смысла бежать нет, обходчик уже увидел.

— И что дальше?

— Ну и всё. Обходчик подошёл, посмотрел на Жилу, на его каску, на фонарь, на рюкзак. И говорит: «Жилин, ты опять?» Оказалось, этот обходчик его знает, они уже пересекались раза три. Поговорили, мужик покурил, показал, куда лучше не ходить, потому что там кабели под напряжением. И отпустил. А Крот сидел наверху, у вентшахты, полчаса ждал, думал, что Жилу забрали.

Таня рассмеялась. Звук её смеха отразился от стен и рассыпался множественным эхом.

— А Жила потом на Крота обиделся? — спросила она.

— Не обиделся. Но две недели с ним не разговаривал. У Жилы это, считай, одно и то же.

Коридор вывел нас в кабельный коллектор. Высокий, метра два с половиной, с рядами кабельных полок по обеим стенам. Кабели, толстые и тонкие, тянулись в обоих направлениях, исчезая в темноте. Некоторые провисали между креплениями, другие натянуты, как струны. Пол здесь оказался сухим, покрытым слоем мелкой бетонной пыли, в которой отпечатывались наши следы.

Егор остановился и достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул, посветил на него. Схема, нарисованная от руки. Линии, обозначения, стрелки.

— Жилинская, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Он мне перерисовал кусок своей карты. Вот мы здесь, — ткнул пальцем. — Коллектор идёт параллельно Мясницкой, потом поворачивает к Тверской. Если пойдём прямо, через километр выйдем к развилке. Направо, к Охотному Ряду, налево к Тверской. Нам налево.

— Зачем нам к Тверской? — спросил я.

— Там есть выход в старый бункер связи. Пятидесятые годы, глубокого заложения. Жила говорил, что его рассекретили в девяностых, потом забросили. Сейчас формально закрыт, но входы никто не охраняет. Хочу глянуть.

Я не стал спрашивать зачем. Егор всегда хотел «глянуть». В этом заключалась суть того, чем мы занимались. Не поиск ценностей, не экстрим ради экстрима. Просто увидеть то, что скрыто. Заглянуть за занавес. Я понимал это стремление, потому что сам испытывал нечто похожее, только выражал иначе. Егор действовал, я наблюдал, таня следовала.

Мы пошли по коллектору. Идти стало гораздо легче. Сухой пол, ровные стены, никаких тебе неожиданностей под ногами. Фонари вырезали из темноты ровные конусы света, и в этих конусах медленно проплывали ряды кабелей, крепления, маркировочные таблички. На одной из табличек я прочитал: «Участок 7-К, обслуживание: цех № 3, Мосметро». Дата последней проверки: июнь 2019 года. Четыре года назад. Или три с лишним. Никому дела не оказалось.

— Егор, — заговорила Таня. — А расскажи про тот случай с затоплением. Ну, когда Димка чуть не утонул.

— Какой Димка? Димка Сова?

— Да.

— А, это.

Егор шёл впереди, не сбавляя шага. Его голос долетал ровно, без одышки.

— Это в прошлом году случилось, в марте. Сова полез в коллектор Неглинки один. Один, понимаешь? Без напарника. Март, снег тает, вода прибывает, а он полез.

— Зачем? — спросил я, хотя догадывался.

— Говорил, хочет снять видео для канала. У него тогда канал на ютубе только раскручиваться начал. Подписчики пошли, и он решил, что контент нужен позарез. Спустился в районе Трубной площади, пошёл вниз по течению. Всё нормально, вода по колено, течение слабое. Он снимает, комментирует, вообще расслабился. И тут, говорит, как будто кто-то открыл кран. Вода начала прибывать прямо на глазах. За пять минут с колена поднялась до пояса. Течение усилилось. Сову потащило.

— Господи, — выдохнула Таня, хотя наверняка слышала эту историю раньше.

— Он схватился за кабельную полку, подтянулся, вылез из воды. Сидел на полке, как обезьяна на ветке, два часа. Вода дошла ему до пят и остановилась. Потом начала уходить. Он дождался, пока спадёт, и вылез. Камеру утопил. Телефон утопил. Вышел на поверхность мокрый, замёрзший, без денег, без телефона, без документов. В три часа ночи. В марте. Поймал такси, попросил довезти до дома, обещал заплатить на месте. Таксист довёз, наверное, из жалости.

— И он потом опять полез?

— Через две недели.

Егор произнёс это таким тоном, в котором смешались осуждение и уважение в равных пропорциях. Я знал, что для него, человека, который в армии усвоил ценность правил и дисциплины, поведение Совы граничило с идиотизмом. Но сам факт, что Сова вернулся, что не испугался, что преодолел, вызывал в нём нечто вроде восхищения. Егор никогда бы не совершил такую глупость. Но тайно уважал тех, кто совершал.

Коллектор сделал плавный поворот. Я заметил, что кабели на полках стали тоньше и реже, а расстояние между креплениями увеличилось. Бетон стен изменил цвет, из серого став желтоватым, с прожилками, похожими на следы протечек. Мы уходили в более старую часть подземной инфраструктуры.

— Тут где-то должна быть развилка, — сверился со схемой брат. — Ага. Ещё метров пятьдесят.

Я чувствовал, как лёгкие привыкли к тяжёлому воздуху. Первые минут сорок под землёй каждый вдох требовал усилия, как будто воздух загустел и не хотел проходить в горло. Потом организм подстраивался, и дышалось уже почти нормально. Почти. Привкус железа на языке никуда не девался.

Развилка выглядела неожиданно цивильно. Этакая бетонная площадка, от которой расходились два коридора. На стене между ними висела металлическая табличка с облезшей краской: «Направо: участок 12-Д. Налево: участок 15-Б». Ниже кто-то нацарапал гвоздём: «Лево пиво».

— Остроумно, — прокомментировала Таня.

— Шутники, мать их так.

Мы свернули налево. Коридор стал уже, потолок ниже. Кабели исчезли, стены оголились. Голый бетон, кое-где с пятнами влаги, матово поблёскивавшими в свете фонарей. Пол наклонялся вперёд под ощутимым углом. Мы шли вниз.

— Глубже? — уточнил я.

— Немного. Бункер заложен ниже уровня метро. Так и планировали, чтобы даже прямое попадание не достало.

— Прямое попадание чего?

Егор обернулся. Свет его каски ударил мне в глаза, и я прищурился.

— Чего-чего. Атомной бомбы, Антох. Это ж пятидесятые. Бункеры строили на случай ядерной войны. Тут весь центр Москвы изрыт, как сыр. Метро глубокого заложения, бункеры, коллекторы, тоннели связи. Жила говорил, что есть уровни, о которых вообще никто не знает, кроме ФСО и пары генералов.

— Ну, это уже конспирология.

— Может. А может, и нет. Жила врать не будет. Он однажды наткнулся на дверь. Обычную стальную дверь в конце тоннеля, герметичную, с колесом задраивания, как на подводной лодке. Толкнул, дёрнул, ничего. Заперта. Через стену слышал гудение, какое-то оборудование работало. Действующее оборудование на глубине шестидесяти метров, в тоннеле, которого нет ни на одной карте.

Я промолчал. Конспирология или нет, но подземная Москва действительно хранила столько тайн, что хватило бы на целую библиотеку. Каждая вылазка приносила что-то новое. Надпись на стене, забытый инструмент, странный поворот, который не значился ни на одной схеме. Короче, да много чего.

Коридор закончился тяжёлой металлической дверью. Не такой, как описывал Жилин. Без колеса задраивания. Простая стальная дверь со штурвалом замка. Ржавчина покрывала её ровным слоем, придавая вид старинного щита. Егор надавил на штурвал. Тот не поддался. Он навалился сильнее, и я увидел, как напряглись мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев.

— Помочь? — предложил я.

— Давай.

Мы надавили вдвоём. Штурвал пошёл с протяжным скрежетом. Дверь качнулась и открылась внутрь, тяжело, нехотя, волоча по полу нижним краем. За ней обнаружился тамбур, совсем крошечное помещение два на два метра, с ещё одной дверью напротив. Между дверями на стене крепился щит с приборами. Стрелки на круглых циферблатах застыли на нулях.

— Шлюз, — пояснил брат. — Герметизация. На случай заражения.

Вторая дверь открылась легче. За ней оказался просторный зал, вытянутый прямоугольник, метров двадцать в длину и восемь в ширину. Потолок арочный, высокий, метра четыре. Стены покрыты кафелем, белым, местами пожелтевшим. Вдоль стен стояли металлические стеллажи, пустые. Посередине зала, два ряда бетонных столбов поддерживали свод. Пол выложен метлахской плиткой, коричневой с белым узором. Большая часть плитки уцелела, только в нескольких местах зияли провалы, из которых торчала арматура.

Здесь пахло иначе. Не железом и не бетонной пылью, а чем-то застарелым, сладковатым. Масло? Какая-то смазка? Я не мог определить.

— Вот это да, — протянула Таня.

Егор молча обходил зал, светя фонарём по сторонам. Я видел, как луч выхватывает из темноты фрагменты прошлого. Ржавый телефонный аппарат на стене, чёрный, с диском; кусок карты, прикнопленный к фанерному щиту; перевёрнутый стул с металлическими ножками. На дальней стене чернела ещё одна дверь, узкая, обитая чем-то вроде дерматина.

— Командный пункт, — произнёс Егор. — Или узел связи. Смотрите, вот тут, видите, на стене следы от креплений. Здесь стояли стойки с аппаратурой. Всё демонтировали, когда закрывали.

— А через ту дверь что? — я кивнул на дерматиновую дверь.

— Не знаю. Жила говорил, что не проверял. Времени не хватило.

Я подошёл к двери и потянул за ручку. Открылась почти без сопротивления. За ней обнаружился небольшой кабинет. Стол, привинченный к полу. На столе, толстый слой пыли и что-то ещё. Я наклонился и подул. Пыль поднялась облаком, и я закашлялся. Под ней обнаружилась газета. Пожелтевшая, ломкая, но читаемая. «Правда», 4 ноября 1962 года. Я взял её двумя пальцами, боясь, что рассыплется. Заголовок на первой полосе: «Мирное решение карибского кризиса». Ниже фотография: Хрущёв за столом, в окружении людей.

— Егор, — позвал я. — Иди сюда.

Он подошёл, посмотрел.

— Шестьдесят второй год. Карибский кризис. Ну, логично. Тогда бункеры приводили в боевую готовность. Наверное, кто-то сидел здесь и ждал. Потом кризис разрешился, все ушли, а газету забыли.

Я аккуратно положил газету обратно на стол. Шестьдесят один год она лежала здесь, в тишине и темноте, на глубине сорока с лишним метров под московскими улицами. Человек, который её читал, возможно, давно умер. А газета осталась. Свидетельство страха, который не сбылся, к счастью.

Мы провели в бункере около часа. Обошли все помещения, которые оказались открыты. Кроме командного зала и кабинета, нашли санузел с двумя унитазами и раковиной, которые не работали, разумеется. А ещё обнаружили кладовку со стеллажами (пустыми, если не считать нескольких банок из-под тушёнки, вскрытых и чисто вылизанных), и узкий коридор, который уводил куда-то дальше, но заканчивался завалом. Потолок обрушился, и бетонные обломки перекрыли проход.

Таня фотографировала, теперь уже с разрешения Егора. Он сам снимал на камеру GoPro, закреплённую на каске. Я просто ходил и смотрел. Трогал стены. Читал надписи. Запоминал.

В какой-то момент я присел на край бетонного столба и выключил фонарь. Просто хотел почувствовать темноту. Настоящую, абсолютную темноту, которой не бывает на поверхности. Город наверху никогда не спит, фонари, витрины, экраны, окна. А здесь, на глубине, стоит выключить фонарь, и темнота наваливается, как вода, заполняя всё пространство. Глаза открыты, но видишь точно то же, что с закрытыми. Ничего. Зрение становится бесполезным органом, и мозг начинает компенсировать, обостряя слух, обоняние, тактильные ощущения. Я слышал, как капает вода где-то далеко. Слышал шаги Тани в соседнем помещении. Слышал, как Егор бормочет что-то себе под нос, снимая на камеру.

И под всем этим, глубоко, на самом пороге восприятия, слышался тонкий, почти неразличимый гул. Не механический, не электрический, а какой-то органический. Как будто город наверху дышал, и его дыхание проникало сюда сквозь сорок метров земли, камня и бетона.

Я вновь включил фонарь.

— Ладно, — появился из дверного проёма брат и посмотрел на часы. — Половина третьего. Давайте ещё пройдём по коллектору в сторону Тверской, я хочу посмотреть один отвод, а потом начнём выбираться.

Мы вышли из бункера, закрыв за собой обе двери шлюза. Егор настоял на этом, сказав, что нечего оставлять после себя распахнутые двери, «мы же не вандалы какие-нибудь». Я улыбнулся. Вандалы, конечно, не лазают по заброшенным бункерам в три часа ночи.

Обратный путь по коридору показался короче. Так всегда бывает, когда незнакомая дорога растягивается, а знакомая сжимается. Мы вернулись к развилке и пошли дальше по левому коллектору, мимо таблички «Участок 15-Б», мимо нацарапанного «Лево пиво», в темноту.

Через пятнадцать минут Егор нашёл то, что искал, ответвление влево, закрытое решётчатой дверью без замка. За дверью, короткий тоннель, метров десять, и ещё одно помещение. Маленькое, с низким потолком, забитое какими-то ящиками. Деревянные, потемневшие, с трафаретными надписями.

— Это что? — подошла к ближайшему ящику Таня и попробовала поднять крышку.

Гвозди не поддались. Лишь слабо заскрипели, но держались.

— Жила говорил, что тут хранились запасы для бункера. Провизия, наверное. Или оборудование. Давайте не будем вскрывать, а оставим как есть.

— Почему?

— Потому что если вскроем и окажется, что там что-нибудь интересное, кто-нибудь обязательно сюда полезет и всё растащит. Пусть лежит. Не наше.

Я обошёл помещение по периметру. Ящиков насчитал двадцать шесть. Одинаковые, примерно полтора метра в длину, полметра в ширину и высоту. На каждом трафарет, номер, дата, буквенный код. Даты, 1958, 1959, 1960. Коды мне ничего не говорили. Егор сфотографировал несколько надписей и сказал, что покажет Жиле при встречи, может, тот разберётся.

Мы вернулись в коллектор и пошли дальше. Я начал чувствовать усталость. Не физическую, хотя ноги гудели, а ту особенную усталость, которую даёт постоянное напряжение внимания. Под землёй нельзя расслабляться. Каждый шаг, каждый поворот, каждая дверь, может преподнести сюрприз. Затопленный участок, обрыв пола, провод под напряжением. Мозг работал в режиме повышенной бдительности уже четыре часа, и это утомляло сильнее, чем ходьба.

— Время, — объявил Егор, снова глянув на часы. — Четыре тридцать. Надо выбираться. Скоро начнется движение технических составов, и пойдёт движуха.

— Где мы выйдем? — спросила Таня.

— Обратно к Чистым. Тем же маршрутом. Можно ещё через запасной выход у Лубянки, но там камеры работают, рисковать не хочу.

Мы развернулись. Обратный путь по коллектору прошёл в молчании. Все устали, и разговаривать не тянуло. Я шёл замыкающим и думал об Ане. Она сейчас спит в своей комнате, в квартире на Сокольниках. На стуле рядом с кроватью лежит скрипка в открытом футляре, Аня всегда оставляла его открытым, говорила, что инструменту нужно «дышать». Глупость, конечно. Утром встанет, выпьет кофе с молоком, сядет к пюпитру и начнёт с гамм. Она не знает, что я сейчас иду по кабельному коллектору на глубине сорока метров. Я не говорил ей о сегодняшней вылазке. Не потому, что скрывал. Просто знал, что она не одобрит, не из страха за меня, а из непонимания. Зачем? Зачем лезть под землю, в грязь, в темноту, рисковать нарваться на полицию или обвал, когда можно провести ночь нормально, поспать, почитать, послушать музыку? У неё свой мир, у меня свой. Эти миры соприкасались, иногда даже пересекались, но никогда не совпадали полностью.

Мы прошли развилку, свернули в коридор, ведущий к насосной. Вода стала мельче, потом исчезла совсем. По кафельному коридору с низким потолком пробирались пригнувшись, и на этот раз я не ударился каской, запомнив, где висит та труба.

В тоннеле перегона между «Лубянкой» и «Чистыми прудами» Егор остановился и прислушался. Тишина. Рельсы молчали. До запуска первых поездов оставалось минут сорок.

— Идём быстро, — скомандовал брат. — Не бежим, но быстро. Фонари на минимум, только под ноги. Разговоры потом.

Я кивнул в темноте, и понятное дело, никто моего жеста не заметил.

«Ладно. Осталось совсем чуть-чуть. Скоро буду дома. А поспать можно и на парах. Ничего страшного».