После Троицы

        В те поры всех попов в наших местах давно повывели, однако время измеряли по старинке — на Пасху,  Ильин день, Крещение или Вознесение. И косить никогда не начинали раньше Троицы, хотя трава к тому времени уже хорошо стояла и ею украшали этот праздник красные углы, печи, подоконники и полы в избах и домушках. В первый день сенокоса колхозники по особенному общительны, проявляли знание мужицкого дела, мяли траву  грубыми негнущимися пальцами и соглашались.       
        Первые запахи помятой гусеницами или скошенной травы незабываемы, они заставят самого принюхавшегося к стойлам старого конюха обернуться и поводить носом по ветру. Эта живая густая свежесть взрезывает легкие луговые  ароматы, взбадривает степь и выпрямляет спины косарей.       
        Косили  чугунными конными косилками с большими колесами, насеченными по ободу высоким профилем, для лучшего сцепления с землей. Четыре косилки уступом тянул гусеничный трактор, по летнему без дверей.         
        Трактором тогда называли ДТ-54, других гусеничных у колхозников не было.  Заводился он коротким ремнем, намотанным на маховик и однажды завелся у отца с включенной передачей и выжатым сцеплением (я забыл вернуть рычаги по местам). ДТ чихнул копотью и резво побежал к реке, а отец остался с ремнем в руках. Затем он опомнился и бросился вдогонку, запрыгнул, сорокалетний, на ходу через гусеницу, сбросил газ и отжал сцепление.       
        Потом мы долго искали ремень в траве, я поиски симулировал — ремень  инструмент универсальный!       
        В тот день я опять сидел рядом с отцом, вертелся и смотрел, оборотясь назад, как четверо мужиков дергают за рычаги косилок,  как трава обреченно клонится, срезанная зубастой косой, каждая по особенному ошеломленная. Гордая мальва падала  не сразу, помедлив, клонилась с достоинством и ложилась поверх, трепетная кровохлебка вздрагивала и металась в неровном падении, ковыль незаметно нагибался, мочало чабреца слегка подскакивало, душистый горошек со смешными полупрозрачными бубенцами просто оставался лежать понизу, прикрытый безропотными осокой, полынью и клевером.       
        Слева от меня сразу за горячей под босыми ногами палубой тянулась вперед гусеница, натертая травой до блеска,  трава такого же роста проплывала назад, это очень занимало и никак не удавалось логически совместить — по отдельности  понятно, а все вместе — палуба-гусеница-трава — нет.       
       По краю еще стоящей травы я заметил кузнечика, нет — большого кузнеца, огромного по мере приближения зеленого густопсового сарацина с кривой широкой саблей на боку, он сидел на согнувшейся от тяжести кровохлебке  и не  боялся ни лязга гусениц, ни грохота надрывающегося дизеля,  уверенно подъезжая к моим ногам, я поджал их по инстинкту. Проплывая мимо, сарацин успел посмотреть на меня, разогнуть усы и отвернуться, переступив по стеблю, я высунулся проследить, как он справится с косилками? Оставалось еще метра три, сарацин сидел, полметра — сидит! И только тогда, когда кровохлебка откинула макушку и всплеснула листами, насекомый расправил широкие крылья и тяжело поворотясь, полетел на некошеное поле.