Сообщение Глава 5

Они покоились на широком, податливом ложе, словно на алтаре своего уединения. Анна дремала, доверив тяжесть своей головы плечу Лебедя; её волосы — поток расплавленного золота с отблеском меди — в беспорядке рассыпались по его груди, точно шелковые путы. Вдыхая их аромат, он погружался в ту вязкую, густую негу, что граничит с забытьем. В эти мгновения его настигал абсолютный покой — редкое, почти пугающее своей глубиной счастье, которое дарует лишь полное единение.
Их студия, некогда тесная и суровая, теперь казалась драгоценным ларцом. До появления Анны здесь властвовал хаос творчества, холодный и беспощадный порядок одинокого мужчины, привыкшего работать там же, где он спит. Но едва переступив порог, она преобразила это пространство. Её рука, нежная, но властная, привнесла сюда мягкий свет и то неуловимое тепло, которое делает стены живыми.
Анна была художницей. Её мольберты и кисти не нарушили пространства, а, напротив, подчинили его себе, органично вплетаясь в суровую обстановку студии. Стены теперь принадлежали ей: их украшали её лучшие полотна, которые Лебедь запретил продавать.
Взор его остановился на одной из картин — там две тени сплетались в неистовом, безмолвном экстазе. Глядя на этот союз призрачных тел, Лебедь дал волю воспоминаниям, и они мгновенно скользнули к образу погибшей жены.
Она была ослепительна — той живой, торжествующей красотой, которая не требует слов, а лишь безмолвного преклонения. В её лице читалась невинность, вступавшая в острое противоречие с бесстыдной роскошью форм; тяжесть её бедер и притягательность зада обладали такой властью, что одного взгляда было достаточно, чтобы в Лебеде вспыхнуло неодолимое, жаркое вожделение и желание прильнуть к этой теплой, дышащей жизнью плоти.
Её присутствие было сродни свету: она обладала избытком жизни, той неукротимой энергией, что способна согреть самого безнадежного. Её любили все, подчиняясь её обаянию без ропота; казалось, сама природа была у неё в услужении. Даже в день похорон, когда небо над кладбищем затянулось свинцовым саваном и плакало дождем, над её разверстой могилой необъяснимо сияло ласковое солнце, точно последний дар уходящей богине.
Тринадцать лет он нес на себе вериги одиночества. Ни одна женщина не могла утолить его голода, ибо в них не было и тени той, утраченной. Пустота была абсолютной, пока он не встретил Анну. Сходство было полным — и в чертах, и в порывах души. Порой, в моменты забвения, он выдыхал имя покойной жены, касаясь кожи Анны, и та принимала это имя как должное.
Он знал — Анна не создана для семейного быта. Она была слишком молода, слишком жива, и её измены были лишь вопросом времени, ведь он был вдвое старше её, но это не пугало его. Только через её тело, через её присутствие он мог вновь коснуться своей единственной любви. Он был готов простить ей любое падение, любую ложь, лишь бы видение любимой не развеялось. Анна знала это; она приняла это бремя и поклялась никогда не оставлять его, возвращая ему своими прикосновениями образ той, кого он не мог забыть.
Именно эта невыносимая утрата, эта зияющая пустота, оставшаяся там, где прежде была живая и теплая плоть его жены, толкнула его к самому краю познания. Он более не принадлежал этому миру; его дух, отравленный тоской, искал лазейку в иные пределы, где смерть теряет свою окончательную власть. Он был одержим безумной, почти кощунственной надеждой: найти тропу в те неведомые измерения, где возможно вновь обрести её присутствие, а может даже и прижаться к её телу.
Ради этого мгновения воссоединения он был готов на всё. Его не страшили ни безмолвные миллиарды лет, ни ледяные триллионы километров пустоты, разделяющие миры. Это было не просто любопытство ученого, а алчность изгнанника, стремящегося вернуться в утраченный рай. В этих сумеречных поисках, на самой границе между верой и безумием, судьба и столкнула его с Профессором — человеком, чьи знания обещали стать ключом от дверей, которые прежде считались навеки запертыми.
***
— Получается, — Лебедь поскреб пятерней небритую щеку, — если наложить лапу на этот ваш «резонанс», то можно, модулируя эфирные токи, лепить из реальности любую фигуру? Хоть замок, хоть кабак, хоть светлое будущее?
— В дырочку, голубчик, — Профессор криво усмехнулся, не отрываясь от протирания какого-то доисторического реле. — Даешь человеческому стаду вектор общего хотения — и получаешь на выходе заказанный пейзаж. Физика чистейшей воды. Именно для этой цели, между нами говоря, и был спроектирован проект «Бог». Религия — это вам не опиум, это сверхмощный системный софт. Древний, как кости мамонта, но до сих пор без единого бага.
— Значит, вся эта всеобщая вера — просто чей-то частный интерес? — Лебедь почувствовал, как в горле запершило от сухого лабораторного воздуха. — Чья-то личная корысть?
Профессор замер, и в тишине было слышно, как на подоконнике бьется шальная муха. Он медленно повернул голову.
— Безусловно, — его губы тронула тонкая, почти змеиная улыбка.
— Церкви? — выдавил Лебедь.
— И её в том числе. Но это так, операционные расходы. Берите выше.
— Но подождите, — Лебедь раздраженно дернул плечом. — В церковных писаниях, при всей их кровожадности, красной нитью идет: добро, любовь, подставь другую щеку... Если миллиарды искренне резонируют на этой частоте, почему же мы сидим в таком дерьме? Почему на выходе не райские кущи, а сплошной пшик и энтропия?
— Возможно потому, голубчик, что большинство не по тому адресу депеши шлет. Не тому Богу молится. — Профессор отложил реле и посмотрел на собеседника в упор. — Как вы считаете, Лебедь, кто у нас в этом сезоне самый популярный Бог? Лидер хит-парада?
— Я в этих материях смыслю еще меньше, чем в ваших драконах, — буркнул Лебедь. — Иисус там... Ну, может, Будда для любителей экзотики. Остальных по именам не упомню.
— Очень даже помните, Лебедь. Его все знают, — Профессор саркастически ухмыльнулся, и в его глазах блеснуло что-то холодное, исследовательское. — Он у каждого в кармане и у каждого в печенках.
— Может, Аллах? — неуверенно предположил Лебедь.
— Деньги! — выдохнул профессор, подавшись вперед так, что стул под ним протестующе скрипнул. — Вот он, ваш «бог» богов. Главный и единственный. Извлечение прибыли — вот и вся литургия, а кошелек вместо псалтыря.
— О боже… — пробормотал Лебедь, пораженный простотой этой пакости.
— Именно, голубчик. Именно, — Профессор аккуратно отложил ветошь, и вид у него был такой, будто он препарирует дохлую крысу. — И ведь что характерно: исповедуют эту веру втихую, неосознанно, как дыхание. Зрачки расширены, ум в тумане, пульс частит при виде нулей. Стремление к обогащению — это же идеальный шум, он перекрывает любой другой сигнал. Никто ведь давно не задается вопросом: а что это за субстанция такая? На кой хрен они вообще нужны в таком количестве, если в саван карманов не пришьешь?
Лебедь молчал, оглушенный. Перед глазами поплыли бесконечные ряды цифр, чеков и потных ладоней. Профессор, почуяв, что аудитория созрела, продолжил с вкрадчивой жесткостью:
— «Деньги правят миром» — избито, правда? А ведь если вдуматься — какая пошлая мистика. Что они такое сегодня? Иллюзия. Крашеные фантики, биты информации на серверах, которые могут лопнуть от одного короткого замыкания. И за этот пшик, за этот электронный туман люди глотки друг другу рвут, предают, подличают… Алчность, Лебедь, — это не просто грех из пыльной книжки. Это вирус, сожравший операционную систему.
— Деньги — это козел в стаде баранов, — хмуро вставил Лебедь.
Старик сухо хихикнул, оценив метафору.
— В яблочко! Ведет стадо прямиком на бойню, а бараны и рады, копытами подпрыгивают. И ведь какая иезуитская механика: их никогда не бывает достаточно. Это же дурная бесконечность. Чем больше загребаешь, тем сильнее зуд. Чистая физика: на каждое действие — противодействие. Посмотрите на статистику, она же вопит: девяносто процентов всех земных побрякушек зажаты в кулаках у десяти процентов населения. И те, и другие — рабы ритма.
— Пороки лепят эту реальность, — Лебедь сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Если этот конвейер не остановить, мы же сами себя в труху перемелем. Вместе с вашими эфирными токами. Как всё изменить, Профессор? Есть у вас рецепт, или только диагнозы ставить умеете?
Профессор вдруг сник, плечи его опали, и он снова стал похож на обычного усталого старика в засаленном халате.
— На это, милейший, у меня полноценного ответа нет. Как говорят в приличных домах: критикуешь — предлагай. А что тут предложишь? Каким вектором перешибить жажду золотого тельца? Какого Бога выкатить человечеству на замену, чтобы он перевесил этот вселенский зуд стяжательства?
Лебедь посмотрел в темное окно, за которым угадывались очертания равнодушного города.
— Справедливого… — тихо сказал он.