Между мирами записки очевидца эпохи великих иллюзи

Между мирами: записки очевидца эпохи великих иллюзий.

Туман как метафора

Я не верил в призраков. Категорически, принципиально, почти агрессивно не верил — так, как не верит человек, который слишком много читал и слишком мало чувствовал. Рационализм был моей броней, скептицизм — религией, а ирония над мистикой — любимым интеллектуальным развлечением в компании умных людей.
Все изменилось однажды ранним утром на берегу реки.
Туман поднимался медленно, почти торжественно, словно невидимый режиссер давал сигнал к началу спектакля. И в этом тумане, в этих испарениях, рожденных холодной водой и теплым воздухом, вдруг проступила фигура. Женская. Неподвижная. Абсолютно реальная — и в то же время совершенно невозможная.
Я стоял и смотрел. Мозг лихорадочно перебирал возможные объяснения: преломление света, игра теней, оптическая иллюзия. Все это звучало убедительно — до тех пор, пока фигура не повернула голову в мою сторону.
После этого я перестал быть скептиком. Но и верующим не стал. Я стал думающим.
А это, пожалуй, самое неудобное состояние из всех возможных.

Древние народы знали о тумане то, что мы благополучно забыли. Не потому, что они были умнее нас, — просто они ещё не успели отгородиться от реальности стеной рационализма. Туман для них был не метеорологическим явлением, а границей. Порогом. Местом, где заканчивается привычный мир и начинается что-то другое.

У индейцев навахо существовало поверье, что колдун может превращаться в туман. Раствориться в нём, пройти сквозь стены, проникнуть в жилище врага — и выйти оттуда, унеся чужие тайны или оставив после себя порчу. У славян туман был проводником душ умерших. В японских легендах туманными утрами к живым приходили те, кто не успел попрощаться.
Рациональный человек XXI века усмехнётся: суеверия, архаика, непросвещённость.

Но вот что любопытно. В 2011 году цунами смыло с лица японской земли шестнадцать тысяч человек. И спустя десять лет жители прибрежных городов продолжают сообщать о призраках — силуэтах, бегущих от невидимой волны, о безмолвных криках, растворяющихся в утреннем воздухе. Таксисты подбирают пассажиров, которых нет. Везут их по указанным адресам. И находят на заднем сиденье — лицо. Опухшее. С одним открытым глазом.

Можно объяснить это массовой психологической травмой. Коллективным горем, ищущим выход в галлюцинациях. Это будет научно, аккуратно и совершенно бесчеловечно.
Потому что человек, который видит призрак своего погибшего соседа, — он не сумасшедший. Он скорбящий. И, возможно, между этими двумя состояниями расстояние значительно меньше, чем нам хотелось бы думать.

Физика невозможного
Академик Охатрин работал в семидесятые годы прошлого века, когда само слово «паранормальное» было синонимом антисоветской деятельности. Тем не менее он выдвинул теорию микролептонов — сверхлёгких частиц, из которых, по его убеждению, состоит то, что религиозные традиции называют душой, а фольклор — призраком.

Научное сообщество тогда отмахнулось. Что, в общем-то, предсказуемо: научное сообщество всегда отмахивается от того, что не укладывается в текущую парадигму. Потом парадигма меняется, и то, от чего отмахивались, становится учебником.

Земля вращается вокруг Солнца. Микробы вызывают болезни. Континенты дрейфуют. Всё это было ересью — до того как стало истиной.
Сегодня итальянский нейробиолог Джулио Тонони строит математические модели сознания и приходит к выводу, что разум — это не продукт мозга, а свойство информации как таковой. Если это так, то информация может существовать независимо от биологического носителя. А если может существовать — то куда она девается после смерти тела?

Физики говорят о многомировой интерпретации квантовой механики: каждое событие порождает ветвление реальностей, бесчисленное множество параллельных миров, существующих одновременно. Если между этими мирами есть хоть малейшая проницаемость — хоть квантовый шёпот, хоть тень тени — то что мы увидим на границе?

Правильно. Туман. Полупрозрачные фигуры. Лица в зеркалах.
Эйнштейн говорил: теория — это когда всё известно, но ничего не работает. Практика — когда всё работает, но никто не знает как. Когда теорию и практику объединяют — ничего не работает и никто не знает почему.
Вся история человечества — это, в сущности, попытка объединить теорию с практикой. И раз за разом выясняется, что реальность сложнее любой теории и непредсказуемее любой практики.

Полтергейст — слово немецкое. Шумный дух. Но явление универсальное: оно зафиксировано в рапортах томской полиции 2018 года — совершенно официальных, написанных сухим протокольным языком людей, которым совсем не хочется выглядеть идиотами. «Во время нахождения сотрудников на указанном адресе в спальной комнате упал шкаф. Из навесной полки выпали книги. Из комнаты, в которой никто не находился, вылетела палка».
Вылетела палка. Из пустой комнаты. В присутствии полицейских.

Я долго думал: что страшнее — само событие или то, что полицейские его зафиксировали? Потому что человек, который пишет протокол о летящей из ниоткуда палке, — это человек, у которого рухнула часть картины мира. И он всё равно пишет протокол. Потому что служба.
Местный батюшка, присутствовавший при падении шкафа, тоже не убежал. Он смотрел. Он думал. Он запомнил.
Это, наверное, и есть правильная реакция на невозможное: не отрицать, не впадать в панику, а смотреть и думать.

Зеркала, двойники и цена отражения

В гостинице Виннипега есть номер 313. По роковому совпадению — именно 313, а не 314 и не 312. Женщина, приехавшая на семинар, провела в нём две ночи. После первой — не смогла пошевелиться и увидела мужчину за занавеской. После второй — получила телефонный звонок от бойфренда, который предупредил о грабителе.
Когда она вернулась в номер — дверь была выломана, окно распахнуто, вещи пропали.

Когда позвонила бойфренду — он сказал, что ночью не звонил.
В списке входящих звонков его номера не было.
Я перечитал эту историю несколько раз. Не потому что верю каждому слову — а потому что она устроена как хорошая философская задача: убери любой элемент, и смысл изменится. Убери звонок — и это просто ограбление. Убери ограбление — и это просто кошмар. Но всё вместе складывается в нечто, для чего у нас нет готового слова.
Может быть, это и есть определение чуда: событие, для которого не существует готового слова.

Зеркало в том же номере не отражало одного из операторов. Другого — отражало. При одинаковом угле съёмки. Исследователи разделили экран и синхронизировали проходы. Всё верно: один есть в отражении, другого нет.
Древние боялись зеркал не из суеверия. Они боялись их потому, что интуитивно понимали: любое отражение — это копия. А копия живёт по другим законам, чем оригинал. Нарцисс влюбился в своё отражение и не смог оторваться — потому что оно было идеальнее его. Медуза Горгона окаменела, взглянув на себя, — потому что увидела правду.

Что видим мы, когда смотримся в зеркало?
Версию себя. Зеркальную, перевёрнутую, на долю секунды запаздывающую. Не себя — свой призрак.
Может быть, именно поэтому зеркала так хорошо хранят мёртвых. Они уже умеют хранить тех, кого нет.

Страх как топливо
Исследователи выдвинули гипотезу, которая мне кажется самой точной из всех: инфернальные сущности существуют до тех пор, пока их боятся. Страх — их питание. Их топливо. Их смысл существования.
Чтобы швырять тарелки и переворачивать мебель, нужна энергия. Где её взять? У людей. Выжать страхом — как воду из губки.

Я думал об этом долго. А потом подумал вот о чём.
Терроризм работает точно так же.
Не я первый это заметил — Ноам Хомский написал об этом целые книги. Террористический акт сам по себе убивает относительно немного людей. Но страх, который он порождает, парализует миллионы. Меняет поведение. Меняет законы. Меняет целые общества. Страх — это и есть настоящее оружие. Взрыв — только детонатор.
Полтергейст и терроризм. Кажется, между ними пропасть. А на самом деле — общая механика: найти уязвимость, ударить по ней, питаться выделившейся энергией страха.

И в том и в другом случае лучшей защитой является одно и то же: не бояться. Легко сказать, невозможно сделать — но тем не менее.
Итальянский нейробиолог Тонони, строя математические модели сознания, пришёл к выводу: сознание — это мера интегрированной информации. Чем больше связей, чем сложнее структура — тем выше уровень сознания. По этой логике, коллективный страх миллионов людей — это колоссальный информационный поток, структурированный общей эмоцией.

Что происходит с таким потоком? Куда он идёт?
Академик Охатрин сказал бы: он порождает микролептонные поля. Религиозный человек сказал бы: он питает бесов. Физик-теоретик сказал бы: он создаёт локальные искажения информационного пространства.
Разные слова. Одна идея.

ДНК, вирусы и древние знания
На каменном яйце возрастом семь тысяч лет изображена двойная спираль. Двойная спираль ДНК была открыта учёными в 1953 году.
Это либо совпадение, либо нет.
Если совпадение — то удивительное. Если нет — то у нас серьёзные проблемы с пониманием того, что знали наши предки и откуда.
Египетский иероглиф Анх — ключ к жизни — схематически воспроизводит процесс удвоения хромосом. Фараоны держат в скрещённых руках жезлы, которые повторяют форму хромосомы. Шумерские жрецы поклонялись двойной спирали.
Либо это поразительные совпадения. Либо у древних был доступ к знанию, источник которого мы не можем идентифицировать.

Второе пугает больше. Потому что если это правда — значит, история человечества устроена совсем не так, как нам рассказывали в школе.
Вирусы, по современным данным, составляют восемь процентов нашего генома. Восемь процентов человека — это вирус. Причём вирус древний: старейшим ретровирусным последовательностям в нашей ДНК около пятидесяти миллионов лет. Мы несём в себе историю всех болезней наших предков — записанную не в книгах, а прямо в клетках.
Итальянский нейробиолог Тонони предположил, что у вирусов есть нечто вроде сознания — или, точнее, информационная стратегия. Они не убивают хозяина полностью, потому что мёртвый хозяин — плохой транспорт. Они снижают вирулентность ровно настолько, чтобы выжить самим. Они договариваются с реальностью.

Это умнее, чем поведение многих политиков. Но не будем отвлекаться.
Если вирусы обладают информационной стратегией — то что мешает сгусткам чистой информации, энергетическим структурам, существующим в пространстве параллельно с нами, обладать чем-то подобным? Адаптироваться. Мимикрировать. Принимать облик, наиболее эффективный для достижения своих целей — каковы бы эти цели ни были.

Призрак женщины на ночной дороге в Мексике. Полупрозрачная фигура на малайзийской трассе, голосующая у обочины. Существо на лестнице сибирского подвала с непропорционально короткими ногами.
Мимикрия? Адаптация? Или просто наш мозг достраивает знакомые образы там, где видит нечто неопределённое?
Ответа нет. Зато есть вопрос, который стоит задать: а так ли принципиально различие между этими объяснениями?

Параллельные коридоры
Двое крестьян попали в туман в двадцатые годы двадцатого века. Пробыли там около двух часов. Вышли — и обнаружили, что снаружи прошло двадцать лет.
Это звучит как сказка. Но аналогичные истории есть у десятков народов, на разных континентах, в разные эпохи. Кельтские предания о людях, попавших в холм к фейри и вернувшихся через сто лет. Японские истории о рыбаках, проведших ночь в подводном дворце и обнаруживших, что вернулись через три века.
Американские индейские легенды о тех, кого забрал туман.
Современная физика не исключает возможности локальных искажений временного потока. Общая теория относительности говорит: время течёт по-разному в зависимости от гравитационного поля и скорости движения. В точках сингулярности время останавливается вовсе.
Что если туман — в определённых местах, в определённых условиях — создаёт нечто вроде локальной сингулярности? Не чёрную дыру, конечно — но лёгкое искажение. Достаточное, чтобы два часа внутри превратились в двадцать лет снаружи?

Я не утверждаю, что это так. Я утверждаю, что это не очевидно невозможно — а это уже кое-что.
Зеркала, по народным поверьям, тоже являются коридорами. Окнами в параллельное. Из них выходят беды. Через них уходят души. В них хранятся отражения всего, что когда-либо в них смотрелось.
Спать напротив зеркала считалось опасным: душа может уйти в отражение и не вернуться. Или, что хуже, отражение может выйти наружу и начать жить своей жизнью — более независимой и менее порядочной, чем оригинал.

В свете того, что мы знаем о квантовой суперпозиции и многомировой интерпретации, это уже не кажется таким уж безумием. Каждое зеркало — это граница между наблюдателем и наблюдаемым. А квантовая механика учит нас: акт наблюдения меняет наблюдаемое. Граница не нейтральна.
Кошки, домовые и биоиндикаторы
На Руси при переезде в новый дом первой запускали кошку. Это считалось ритуалом — способом познакомить домового с новыми жильцами, установить мир между видимыми и невидимыми обитателями пространства.

Современная наука объяснила бы это иначе: кошки обладают чувствительностью к инфразвуку, электромагнитным полям, микровибрациям почвы. Они чувствуют землетрясение за несколько часов до его начала. Они реагируют на изменения давления, температуры, состава воздуха.
Биоиндикатор. Живой прибор на четырёх лапах.
Но вот что интересно: то, что кошка чувствует и на что реагирует — это именно то, что в народной традиции называется присутствием нечистой силы. Холодные зоны. Электромагнитные аномалии. Инфразвуковые колебания, вызывающие у людей ощущение тревоги, паники, ощущения чужого присутствия.

Что если «нечистая сила» — это просто народное название для комплекса физических явлений, которые мы ещё не умеем измерять точно? Что если домовой — это устойчивое электромагнитное поле, сформировавшееся в определённом пространстве за годы человеческого присутствия? Что если полтергейст — это резонансное явление, возникающее при определённом сочетании геологических, атмосферных и биологических факторов?
Кошка это чувствует. Мы — нет. Но мы придумали для этого слова: призрак, дух, существо из параллельного мира.
Слова разные. Феномен, возможно, один.

О чём молчит туман
Я вернулся к той реке. Туман снова поднимался. Фигуры не было.
Но я уже знал, что это ничего не доказывает. Отсутствие явления при наблюдении — не доказательство его несуществования. Это просто отсутствие явления при наблюдении. Элементарная логика, о которой почему-то забывают и верующие, и скептики.
Верующие видят призрака и говорят: «Я знал, что они существуют». Скептики не видят призрака и говорят: «Я знал, что их не существует». И те, и другие совершают одну и ту же ошибку: принимают увиденное за окончательный ответ.

Настоящий ответ — где-то посередине. В зоне неопределенности. В тумане, если хотите.
Там, где заканчивается уверенность и начинается мышление.
Там, где вопрос важнее ответа.
Там, где женская фигура над рекой Тарой — не повод для паники и насмешек, а повод задуматься о том, как устроена реальность. Вся реальность, а не только та ее часть, которую мы привыкли считать единственно существующей.

Призраки приходят оттуда, откуда мы отказались смотреть. Из углов, которые мы объявили несуществующими. Из времен, которые мы считали завершенными. Из людей, которых мы решили забыть.
Туман забирает с собой тех, кто не успел договорить.
И возвращает их — тем, кто готов слушать.