Фаны 1990. Часть 2

На фото: Перевал "Двойной" (4260 м.)
Фото автора дневника.

Первая стоянка у нас была на реке Арг. До последнего момента я не знала, с кем
я сплю в палатке. Но ещё до привала староста сообщил мне, что дежурю я с
Игорем и Женей, а Лена - с Наташей и двумя инструкторами -  Вовчиком и
Серёжей. Это меня убило... "Мы и о тебе позаботились, Наташ", сказал мне
потом Вовчик, - "будешь спать в палатке с Женей и Игорем", и что-то пропел
мне по поводу юности и старости.

Первая моя запись в походной тетради: "… Моих девочек разобрали инструктора
по палаткам, и сделали мне финт ушами. Славный у них получился тандемчик:
по двое в палатке, четверо дежурят. А меня определили к Жене — Кузнечику, и
Игорю - мрак полнейший, общаться не с кем, одиночество полное.

Девчонки смеются: "Всё это ерунда, Наташ, они же шутят..." Я разрыдалась.
Шутка удалась. Перед "Двойным" я была близка к истерике, хотела даже сойти с
маршрута, когда со встречной группой отправляли деда. Но остановило два
момента: было неудобно перед Вадимом (бывшим нашим инструктором, которого
мы встретили) и мысль, попаду ли я ещё сюда когда нибудь. В общем, как могла,
собралась с духом. Ради красоты этих мест, ради гор, воды и воздуха, чистого,
как слеза..."

Вот уж поистине:
"...Любовь прекрасна и грустна
И нам с тобою ясно:
Грустна для третьего она,
А для двоих прекрасна!..."

Потом мне Ленка скажет: "Ой, Наташа, как мы тебе завидуем." Она, оказывается,
сразу же сказала Серёже, что спать с ним в палатке не будет, на что он заявил,
что в поход в таком случае вообще не пойдёт. У него груза много в рюкзаке,
канистра бензина для примуса, не считая Ленкиных банок.

Наташка всё молчит по поводу моего "отлупа", Вовчик сказал своё веское слово,
всё и решилось само собой. И когда на стоянке все ставили палатки, а я сидела в
сторонке, и меня душили слёзы, ко мне подошёл Вовчик, и нехотя сказал: "Хай,
ладно, иди в нашу палатку. Раз ты думаешь, что мы тебя отселили и перестали
общаться..."

Слёзы уже не душили меня, а обильно текли по щекам. Удручало ещё и то, что
открыто смеялись над моим состоянием и положением завхоз и её подружка -
учительница из Загорска - две стервозины, тоже Наташи, как назло. Тут меня,
наконец, прорвало. "Ты что же думаешь, Вовчик, у меня совсем нет самолюбия?
Да меня теперь палкой в вашу палатку не загонишь! Как распределили — так и
буду спать." Сама думаю: "У Жени своя палатка. Скажет, мол, нужна ты мне".

Но всё обошлось. С мужичками этими было довольно спокойно. Они иной раз
меня и на камень положат (если он в середине, так ни за что не поменяются
местами) У одного законное место слева, у другого — справа. Мёрзли, стонали
иногда, но я и не думала их греть, уходила вообще спать с другими мужиками.
Думала, выгонят меня, как гулящий элемент, но ничего, терпели молча. Ну, об
этом я ещё, наверное, упомяну, а пока состояние моё душевное находилось в
самом плачевном состоянии перед таким ответственным перевалом, как
"Двойной".

Шла, как и надо было ожидать, я очень тяжело. Думала, что либо я вымру, либо
меня отсеют. Но произошло другое: Вовчик меня разгрузил, но сам чуть не
поплатился жизнью. Джулиан решил не вести нас долгими, тянучими, снежными
тягунами, а идти коротким путём, но там случился обвал, и мы поднимались
совсем другим путём, а спускались не по тропе, а по леднику. Как он потом
объяснил, что хотел, мол, нас потренировать. Сам на этом леднике загремел,
и Вовчик шлёпнулся на пятую точку, и со страшной скоростью покатил к
обрыву. Мы, как овцы, стояли на леднике, и боялись шевельнуться, чтобы так
же не сорваться в пропасть. Вовчик на лету крикнул: "Палку", ему удачно её
бросили, и, ко всеобщей радости, он зарубился на краю обрыва, поранив руку,
и разбив часы.

Далее ехали на пятой точке по снегу. Я врезалась в Женьку. Он еле телепался в
своих шортиках и с голенькими ножками, под огромным рюкзаком с
фотоаппаратурой. Он потом рассказывал: "В меня со всего маху Наташка - а я
думал, что на меня упала скала!" Анатолий никак не мог сделать последний шаг
с ледника на камни. До чего слабы мужики - нет слов. Зато староста у нас парил
по скалам, как горный орёл, и время от времени разгружал учительницу в прямом
и переносном смысле. После "Двойного" вышли на озеро "Большое Алло".

Запись в дневнике:
"27 июля. Ночёвка на озере Б. Алло. Палатка у самой воды. Звёзды, луна,
отвесные скалы, и наш перевал в снегу. Дров нет..." Красивейшее всё же озеро.
Высота 3140 м., очень глубокое. Как скажет Джулиан: "Взлетаем на 4200, падаем
до 3140, лежим, и т.д."

28.07.1990 г.
Переход до озера "Малое Алло". Обед у озера на берегу реки Зиндан. Обед у нас
обычно длился часов 5, в самую жару. Обедали, отдыхали, стирались. После этого
"Двойного" я, кажется, отошла. Смирилась, как говорится, с судьбой, в дежурстве
Наталья обещала помочь.

Уже к вечеру этого дня мы спустились во владения "Злых таджиков". Земли у них
мало, они её охраняют, и гонят нас со своей территории. Но мы должны были
дозаправиться продуктами, и заночевали у арыка, недалеко от кишлака Газзы.
Здесь я с удивлением обнаружила, что менструация у меня активно возобновилась
с циклом в 10 дней. Вовчик нас как раз предупредил, чтобы "далеко от стоянки
не отходить, и в контакт с местными не вступать."
- В какой контакт, половой? - уточнила я.
Засмеялись
- В половой можно, Наташ, - ответил мне Серёжа.
Он хорошо говорил "по-тачикски". И местное население к себе располагал.
В этот вечер Вовчик распелся, давал сольный концерт. Я была приглашена
на зелёный чай. Ночь прошла довольно спокойно, а на следующий день у нас
начались "национальные конфликты".

29.07.1990
Встали рано. Спустились по дороге к кишлаку Газзы. Позавтракали, дошли до
магазина, и остановились у реки под чинарой в хозяйстве бабая. И тут началось.
Местные мальчишки начали нас выгонять. Прибежал сам бабай с палкой. Вовчик
как можно спокойнее вступил в дипломатические переговоры, видимо пообещав,
что мы скоро отсюда уберёмся. Затарились продуктами, а когда шли через сады,
откуда-то взялись местные молодые таджики на осликах.

Здесь начал попадаться урюк. Пожилой уже бабай взлетел на дерево, как молодец,
и начал нам натрясать урюк. Молодым нашим девочкам было предложено
прокатиться на осликах, но они почему-то отказались. Серёжа обратился ко мне:
"Наташ, давай свой рюкзак, осёл повезёт." На одного ишака взгромоздили мой
рюкзак. На нём ехал Карим. Ленка назвала его "куколкой" за симпатичное
подвижное, очень колоритное личико с длинными - длинными ресницами. И
яркий национальный халат - "чапан".
- Какой красивый мальчик", заметила Лена, - да, Наташ, из всех?
- Да, очень симпатичный, Лен, кадри, пока мы здесь.

Вслед за моим рюкзаком и меня посадили на ишачка. Это было так непривычно,
что я заойкала. "Не бойтесь, я буду Вас держать", - успокоил меня хозяин второго
ишака, которого звали Алаудин. Он был старше Карима на 1 год, тому 22, этому
23 года. Выглядел Алаудин постарше и посамостоятельнее Карима.
- Откуда они взялись? - спросила я у Серёги.
- Это наши проводники, - ответил тот.

В садах на нас, можно сказать, напали молодые пацанята, начали хватать Вовчика
за грудки, не пускали, толкали его назад. Алаудин направил своего ишака в
самую гущу этого национального конфликта со словами: "Я убью его на х...",
перемеживающимися с местным диалектом. "Позорит таджикскую нацию", -
сказал он мне. Наталья мне сказала, что сфотографировала меня в самой гуще
национального конфликта, но подарит ли мне она этот слайд?

Всё же прорвались мы через этот заслон, и остановились на обед. Вовчик
приказал набрать срочно воды в вёдра и фляги, ибо её могут отравить местные
хулиганы. Отдыхали несколько часов, фотографировались на ишаках.

Решила я сбегать в кустики, и пошла по направлению садов. И в самый
неподходящий момент возник Карим. Эта "куколка" с длинными ресницами
начала увлекать меня в свои владения. Мы поднялись в сад. Он угостил меня
помидорами, урюком, начал уговаривать прилечь с ним на топчан под чинарой,
и признался, что у него не было женщин. Я не собиралась строить из себя
опытную жрицу любви, ну, немного поцеловалась с ним, конечно. Он упрашивал,
уговаривал, моргая своими длинными ресницами.

В этот день мы шли до ночёвки под перевалом Зурмеч, вверх по течению реки
Варру, в сопровождении Карима и Алаудина. На ишачков погрузили самые
тяжёлые рюкзаки, Вовчик запретил нам грузить станковые, но Карим забрал и
мой. Сам нёс рюкзак девчонок, а когда я взяла у Наташи её рюкзак, отдал
девчонкам, и взял у меня.

На стоянке пошёл со мной за дровами, ставил палатку, хотел идти траву собирать.
Всё-таки мне пришлось пойти с ним немного погулять, но у нас так ничего и не
получилось. Оставил мне свой адрес, я с ним попрощалась, и начала подниматься
в лагерь.

Дежурные уже приготовили ужин. Стемнело. Поставили чай. Я уже постелила
в палатке спальник, разбирала вещи, и тут вижу снова этих двоих. Вернулись.
- Алаудин пойдёт с вами завтра до перевала, и тебя подбросит на ишаке, - сказал
мне Карим.
- Почему вы домой не идёте?
- Я хочу с тобой в палатке поспать.
- Да у меня и так два мужика в палатке.
- Ты с ними спишь?
- Ну как это "сплю". Они по стенке размазаны.
- Как это?
- Ну, боятся ко мне близко придвинуться.
При этих словах Карим и Алаудин громко прыснули. Им смешно. Им этого не
понять.
- Ну, хорошо, я сейчас с ними поговорю, можно ли тебе с нами лечь в палатке
с краешку, только будешь лежать тихо, ладно?

Глаза Карима блестели в ночи. Было ясно, что обещать этого он мне не сможет.
Алаудина я не знала, куда пристроить. Он сидел, молчал, наблюдая за ходом
событий. После коротких переговоров с мужиками я вытащила свой спальник
и каремат (коврик), и отправилась спать на природу с этими своими знакомыми.
Мои мужики были ошарашены моей просьбой, а Женя даже хотел убежать из
собственной палатки...

На следующий день мы дежурим. А я так легкомысленно себя веду. Наташа мне
сообщила следующее: "Джулиан спит на улице, и он просил проверить, чтобы в
палатках посторонних не было." К спальнику и коврику я прихватила ещё
фонарик, и мы отправились искать место, а я - приключений на свою ненасытную
жопу. Поднялись на какое-то плато. По дороге осветили трахающуюся пару.
"Куда ты светишь?" - остановил меня Карим, - "здесь же уже спят." Господи! Я
даже не поняла, кто это был. Тела были сплетены, и даже не обратили внимания
на наш фонарь.

Решили: в спальнике спим мы с Каримом, а Алаудин в чапане рядом, и чапаном
укрывается. Только разделись, и попробовали залезть в спальник и лечь, Карим
начал меня тискать и целовать. Самое интересное, что и Алаудин не дремал.
Прикорнул тихонечко рядом, слева от меня, прижался очень нежно, как кошечка,
и я почувствовала на своей шее и левой щеке такие ласковые и нежные губы, что
я обомлела.

Я лежала на спине, а они, как два клеща, в меня впились, высасывая из меня всю
силу сопротивления этим ласкам. Карим меня немного слюнявил, я
отворачивалась от него, и мои губы встречались с такими желанными, ждущими
и зовущими губами, что я начинала проваливаться, и падать в пропасть. Я уже
не могла собой владеть, своим телом, то вдруг опомнившись, пыталась сесть и
возмутиться: "Вы что, с ума сошли? Вдвоём-то! У меня такого ещё не было
никогда! Вы что?"

Они позволяли мне сесть, встать, всё, что угодно, но делали эти движения вместе
со мной, не переставая меня ласкать. Поцелуй мой с Алаудином затянулся
непростительно долго. Карим дёргал меня с другой стороны, и уговаривал: "Ну,
Наташ, ну давай..." Мне хотелось его оттолкнуть.
- Ну, хорошо, как мне с вами двумя, что ли?
- Да. Как хочешь.
- Я выбираю тогда. Выбираю Алаудина.
- Ну, ладно, давай с Алаудином, потом со мной, да?
- Нет, с Алаудином. Только с одним с кем-то.

У Алаудина женщины, конечно, были. Он пылал желанием, шептал мне в ухо:
"Ну, Наташ, ну давай, пожалуйста." Я была уже одурманена этим его жарким
дыханием. Карим ласкал как-то по-детски, и всё время приходилось поправлять:
то руку под майку, то сбросить лишние усилия. А этот... Как его, дьявола,
Алаудин этот, опьянил меня в момент. И уже когда я сдавалась, и он начал
раздеваться, у него была фигура потрясающая: широкие плечи, сильные ноги, и
при всём этом нежность необыкновенная.

Он уже нависал надо мной мощью своего торса, когда Карим опустился рядом,
не уходя. Тогда Алаудин что-то так ему сказал на местном диалекте, что того,
как ветром, сдуло. Может быть, он сидел где-то рядом, и наблюдал эту сцену
любви, но я уже ничего не понимала, я полностью отключилась, отдавшись этому
молодому, но властному в чувствах мужичку.

Насколько он был страстен (я вроде бы даже кончила с ним), настолько он потом
отключился,  а может быть притворился, что хочет спать, давая полную свободу
своему другу, который позволил, дал возможность, способствовал и содействовал
удовлетворению его бурной этой страсти. Я никак не ожидала такого, я и не
заметила, кто меня вёз на ослике, она никак у него не проявлялась, и когда чай
пил, сидел, посмеивался, готов был ко всему.

Когда вдруг неожиданно появился Карим, и начал расстегивать ширинку, меня
разобрал смех.
- Карим, ну я же сказала, что смогу только с одним. Я уже насытилась, хочу спать.
- Ну, хорошо,- обречённо вздохнул он, я тебя тогда часов в 5 разбужу, ладно,
Наташ?
О, господи, "разбужу". Усну ли я вообще в эту ночь!
Но мы с Алауддином, кажется, ходили мыться на речку. Я завернулась в его
чапан. Как раз вернулись, и прибежал Карим. После моих слов безропотно влез
в спальник, но ласки свои удвоил. Начал гладить грудь так, как мне этого
хотелось, спину. Я даже где-то и постанывала. Он радовался, как ребёнок.
"Наташ, тебе хорошо? Ты балдеешь, Наташ?"

Под утро у нас с ним всё же что-то получилось, и вроде бы очень даже ничего.
Он был несказанно счастлив, пытался разбудить Алаудина, и с ним поделиться
своей радостью, победой, лишением невинности что-ли. Но Алаудин не
шевелился. Неужели можно спать в такой обстановке. С Каримом теперь сходили
на речку. О, грехи наши тяжкие... Потом я уговаривала его поспать, но он был
слишком возбуждён для этого. Под утро мы подремали, потом он меня разбудил,
сказав, что 6 часов. Я оделась, и спустилась с небес на землю, оставив их
делиться впечатлениями и ощущениями бурно проведённой ночи...

Женя и Игорь хлопотали у костра, вода уже грелась. Я взяла огромную Вовину
кружку, и, зачерпнув тёплой воды, удалилась в неизвестном направлении.
Первым делом нужно подмыться, а потом уже это гнусное дежурство. Вылезла
из палатки заспанная Наталья, она обещала мне помочь в приготовлении пищи.
Проходя, я чмокнула её в щёчку.

Потом, совершая утренний туалет, я посмотрела на себя в зеркало. Шея у меня
была "вах-вах". К уже исчезающему засосу добавились свежие, правда, не очень
бросающиеся в глаза из-за загара. У Джулиана придётся брать косынку. Что
скажет учительница!!!  А не она ли там трахалась по соседству этой ночью со
старостой? Нет, в таком месте вряд ли... В общем, сплошное бл**ство...

Кашеварила я, поглядывая наверх, откуда должен был показаться Карим с моими
шмотками. Алаудин оседлал своего ишачка, и увёз рюкзак Серёжи под перевал,
даже не позавтракав. Карим спустился, попрощался и ушёл вниз. А я,
провозившись с вёдрами, вышла со стоянки последней, и всю дорогу догоняла
группу. Недосып, менструация, дежурство - еле плелась.

Под перевалом Серёгу мы не нашли, но встретили Алаудина. Там бурлила работа:
стригли овец, свежевали барана, пасли скот. Поговорить с ним не удавалось.
Только раз, встретившись с ним, я сказала: "Обманщик!" Он засмеялся, спросил
про Карима, и побежал к своей юрте. Потом прибежал, показал нам место для
костра.

Мне надо было опять кипятить чай. Заварила зелёный. Начали возникать завхоз
и учительница. "Делают, что хотят, дежурные, не считаются с группой."
Учительница подошла ко мне со своей кружкой: "Плесни мне... этих помоев"
Вежливостью и тактичностью она не отличалась.

Освободился Алаудин, был не против пойти со мной в кустики. Но мы уже
уходили. Попрощалась я с ним за ручку, сказала: "Ждите писем." Поднималась я
на этот перевал "Зурмеч" (высота 3200 м., категория 1А) очень тяжело. Из всех
дырок текла кровь, из носа тоже, поднялось давление. Джулиан меня тихонечко
довёл. Шла за ним где в лоб, где по серпантину, останавливались, отдыхали.

Со спуска рванули, как лоси. Группа растянулась, спускалась разными дорогами,
но везде спуск был ужасно дурной, вымотал все силы. На озеро Чукурак (3150 м)
пришли, качаясь, и сразу же нырнули. Вода в озере оказалась теплее, чем на
предыдущих озёрах. Мне опять надо было дежурить. Наташа валялась на
спальнике (на её коврике лежала Ленка т.к. Серёжа унёс Ленкин коврик) и
консультировала меня.

Я заправила рис, мешала его, крикнула: "Наташ, иди посмотри, рис не сварился?"
Мимо проходила учительница, сверкнула в мою сторону очами, и заговорила:
"Баба взрослая, а рис не может сварить. Не 17 же лет, должна соображать."
И что-то ещё. Я осатанела, начала с ней ругаться. Ко мне подлетел староста.
"Наташ, давай я попробую. Наташ, ещё не готов." А я все распаляла себя, и орала
на неё. Староста меня успокаивал. Суп этот я есть не могла, пропал аппетит.
В довершении всего упустила ведро, когда мыла, а Анатолий стоял рядом, и
кричал мне: " Что же ты стоишь? Ныряй, прыгай за ним." Но я отвернулась к
берегу. Там Вовчик философствовал с гостем из альплагеря. "Вовчик, ведро
уплывает!" - крикнула я. Момент - и Вовчик уже ныряет за ведром. Слава
Аллаху, - поймал.  Моя честь спасена. Подошла Наташа: "Наталья, я поздравляю
тебя с окончанием дежурства."
Оркестр играет туш.

После ужина состоялось собрание по поводу того, какой чай заваривать: чёрный,
или зелёный. Да ещё прозвучала пламенная речь Анатолия, чтобы не допускать
на кухню женщин с кружками за горячей водой, и Айрата, на что Айратик
ответил: "Я не могу не подходить к кухне. Готовить - это моя слабость...", чем
и разрядил немного обстановку. Да ещё учительница подошла ко мне, и
извинилась за свои грубые слова в мой адрес. С тем я и поползла в палатку спать.

Озеро Чукурак! Красивейшее озеро, и надо отсюда опять куда то взлетать.
Так хочется побыть денёчек, отдохнуть, покупаться в тёплой воде. Болят руки и
бедра - сгорели на солнце, болит от рюкзака спина. Серёжи нет ни под перевалом,
ни на перевале-просто сбежал. Надоели мы ему. Ленка с ним ругается, не спит
с ним.