Поминки в Трюмной крысе

Таверна «Трюмная крыса» в Нантакете была последней пристанью для тех, чьи паруса изорваны жизнью в клочья. Она тонула в запахе дешёвого рома, прогорклого табака  и соли, въевшейся в доски пола. В самом дальнем углу, у крохотного запотевшего оконца, за которым осенняя Атлантика рвала в клочья ночь, над своим недопитым стаканом сидел Айзек Грин.

Старый Айк был похож на выбеленную солнцем, штормами и горем корягу, принявшую грубые очертания мужчины.  Лицо его устрашало: шрам от гарпуна через левую бровь, нос, сломанный в трех местах, и глаза цвета мутного янтаря, в которых плавало что-то тяжёлое, невысказанное. Моряки, даже самые отчаянные пропойцы, чьи души уже не боялись ни Бога, ни чёрта, обходили его стол стороной. Каждый вечер Грин приходил в таверну, заказывал бутылку самого скверного рома и молча напивался. Тайна висела на нём, как мокрый плащ, и отравляла воздух вокруг кислым запахом морской гнили и ужаса.

Три года назад шхуна «Пегас» ушла на юг с экипажем в двадцать семь человек. Вернулся только Айзек. На пустом судне с полными трюмами ворвани. Он не сказал ни слова на допросе владельцев, ни слова в суде. Грин просто замолк навсегда, будто язык его отсох от той же соли, что покрывала его кожу. И с тех пор его боялись, как боятся человека, заглянувшего за край, туда, где кончаются все меридианы и начинается белое, беззвучное Ничто.

В ту ночь шторм обрушился на Нантакет с небывалой яростью. Дождь колотил в ставни, требуя впустить, ветер выл в щелях, словно души утонувших моряков. В зале, кроме Айзека, оставался только бармен, юнец по имени Джек, руки которого ещё пахли мылом и сушей, а не солью и ромом. Украдкой с суеверным страхом парень то и дело поглядывал на неподвижную фигуру в углу.

– Мистер Грин, – голос Джека дрогнул. – Мы закрываемся.

Прошло несколько ударов сердца, отмеренных яростной пляской дождя по крыше. Старик медленно повернул голову. Движение было тяжелым, будто шею заржавела. Его глаза нашли взгляд юноши.

– Закрывай, мальчик, – проскрипел Айзек. – Но запереть дверь – не значит прогнать ночь. Останься. Налей себе виски. Ты услышишь историю, за которую другие отдали бы добрую меру золотого песка. А я… я отдам её даром.

В его тоне не было просьбы. Джек против воли кивнул, задвинул тяжёлый засов, погасил все лампы, кроме одной на столе старого китобоя, и сел напротив, щедро плеснув себе и ему.

Пламя осветило лицо Грина. Шрам от гарпуна казался трещиной в граните.

– «Пегас» был хорошим судном, – начал он, не глядя на Джека. – А команда – братьями. Два года мы резали волну, драли гарпунами шкуры левиафанов. На третий год, у самых ворот Антарктики, нас настиг Штиль. Не просто безветрие. Мертвая зыбь. Вода – как расплавленное стекло. Небо – медная крышка печи. Воздух перестал двигаться. Стояла такая тишина, что слышно было, как трескается смола в пазах обшивки.

Он глотнул виски, не моргнув.

– Зной сводил с ума. Воды было в обрез. Сначала люди злились. Потом… потом начали видеть. Боцман Сэмюэль клялся, что видит на горизонте пальмы и водопад. В конце концов, он прыгнул за борт. Мы слышали его смех, пока он не ушел под воду. Юнга Билли видел покойную мать, машущую ему с облака. Полез по вантам в небо и сорвался. Каждый день кто-то сходил с ума. Каждый день кто-то умирал. От жажды, от солнца, от видений. Все они боялись и ненавидели смерть. Грезили о спасении, об избавлении от этой раскаленной жаровни… Вот и всё, сынок. Никаких чудовищ из бездны, никаких загадок. Просто штиль и жажда жизни…

– А вы? – прошептал Джек. – Что видели вы?

Айзек посмотрел на бармена. Взгляд был пустым и бездонным.

– Я не видел ничего. Потому что мне не нужно было видеть. Я всегда знал, что Она там.

Он указал пальцем куда-то за свое плечо, в темноту.

– Смерть всегда стоит позади на расстоянии в полшага. Стояла за моим отцом, когда он тонул в ледяной воде. Стояла за моим братом, когда гарпунная линия снесла ему голову. Она стоит за каждым. Вопрос только в том, когда Она положит свою костлявую руку тебе на плечо и скажет: «Пора». В тот штиль все увидели мираж – родник, мать, рай. А я просто обернулся. И спросил: «Пора?»

Джек почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине.

– Она… ответила?

Грин закашлялся. Брызги дешёвого пойла бисером раскатились по столешнице.  Айк утёр бороду и усмехнулся.

– Она не отвечает словами, мальчик. Она просто… присутствует. Как тень. Как закон. Все эти дураки на судне – они бежали от жажды, от солнца, от страданий. Они хотели убежать в смерть, как в объятия. Но ты не убежишь в то, что уже держит тебя за сердце. Я и не бежал. Я знал самое главное, – Грин наклонился вперед, и его дыхание пахло солью и тлением. – Я всегда знал, что не приобрету ничего больше деревянного двухметрового ящика. Даже если бы я взял весь мир в свои руки, в конце концов, он бы просочился сквозь мои пальцы, как вода. Я не строил дом на суше. Не заводил семью. Не копил на старость. Каждый вырученный доллар я пропивал здесь. Потому что всё это – суета. Только смерть реальна. И я всегда принадлежал Ей. Я был Её человеком на этом судне. Пока другие цеплялись за жизнь, как за мираж, я просто ждал. И когда Она проходила мимо, собирая души, как спелые плоды, Она на меня не смотрела. Не потому что я был сильным. А потому что я уже был Её. Зачем забирать то, что и так в твоей власти?

Он откинулся на спинку стула, и его лицо исказила гримаса, похожая на улыбку.

– Я выжил. Ветер вернулся, когда все уже были мертвы. Я привел судно назад. Привёз ворвань. Они назвали меня везунчиком. Проклятым. Чудовищем. А я просто… продолжал ждать. Я ждал, когда Она наконец положит руку мне на плечо и скажет, что моя вахта окончена.

Айзек допил виски и медленно поднялся. Кости его затрещали. Он запахнул свой пропитанный вековой грязью бушлат. Нахлобучил на голову шерстяную китобойную шапку-голландку с причудливым узором.

– А почему рассказал сегодня? – спросил Джек, тоже вставая.

Старый китобой посмотрел на него с бездонным спокойствием.

– Потому что сегодня Она позвала. Я почувствовал Её руку. Холодную. Твердую. Здесь. – Он коснулся пальцами своего левого плеча. – И я иду. А этот стакан, эта таверна, эта ночь… – Он обвел рукой тёмный, пустой зал. – Это и есть поминки. Поминки по солёной, как слезы вдовы моряка, душе старого Айка.

Он повернулся и пошёл к двери. Не шатаясь, не ковыляя – твёрдой, мерной походкой человека, заступающего на вахту.

Айзек Грин отодвинул тяжёлый засов, распахнул дверь. В таверну ворвался рёв шторма, брызги дождя, запах океана. Китобой шагнул в черноту ночи и растворился в стене ливня, будто его поглотило небо или море – какая разница?

Джек бросился к двери, выглянул. Улица была пуста. Только дождь хлестал по брусчатке, смывая все следы.

Тело Грина нашли через неделю на дальнем конце пустынного пирса сидящим на тумбе лицом к океану с трубкой в зубах. Вместо молитвы Тед Кофлин, местный пастор, прошептал над Айзеком: «Пей, и дьявол доведёт тебя до конца». Родных моряка никто не искал а имущества у старого Айка отродясь не было. После него осталось лишь имя, которое иногда кричали чайки, кружившие над безлюдным пирсом.

Только Джек, наливая виски очередному гуляке, иногда замирал и смотрел на тот самый угол. Ему чудилось, что в шуме таверны он слышит тихий, спокойный голос, веско произносящий всего одно слово: «Пора?» И он знал ответ. Для таких, как Айзек Грин, ответ всегда – «Да».