Вода и высота

Крыша ветхого промышленного строения раскинулась широкой, плоской равниной — чёрный асфальт, изъеденный временем, вспученный, с редкими трещинами, в которых застыли мутные остатки последождевой воды. Небо висело низко, тяжёлое, свинцовое, будто давило на город всей своей влажной массой. По краям тянулись кирпичные парапеты, а в центре, как немой и упрямый страж, поднималась металлическая труба — тёмная, строгая, прямая в своей бескомпромиссной вертикали. Вокруг неё распласталась широкая лужа; в зыбкой глади дрожали отражения облаков и смутный, расплывчатый силуэт дальних крыш.

Тёмноволосая модель стояла босиком на мокром асфальте. Холод медленно вползал в ступни, в лодыжки, поднимался выше — но она не отступала. Волосы её струились тяжёлой волной, липли к щекам, к шее; ветер временами подхватывал их, обнажая лицо — сосредоточенное, напряжённое. На ней было тонкое платье цвета мокрого графита; ткань уже напиталась влагой, прильнула к телу, обрисовав грудь, живот, мягкую линию бёдер с такой откровенностью, будто сама стремилась исчезнуть.

Фотограф держался поодаль, у края крыши. Он не вмешивался — лишь смотрел, как пространство и стихия обнажают её лучше любого приказа.

— Медленно, — произнёс он.

Она двинулась к трубе.

Вода всколыхнулась под её шагами, круги побежали к краям лужи. Ткань окончательно стала прозрачной; сквозь неё проступили соски — тёмные, напряжённые от холода, — тень лобка, влажная складка между бёдрами. Ничего уже не скрывалось по-настоящему; платье было лишь намёком.

У самой трубы она остановилась. Ладонь легла на металл. Сталь отозвалась ледяным, почти болезненным прикосновением. Она закрыла глаза на мгновение — и в этом жесте было не сомнение, а ожидание.

Щёлкнул затвор.

Она медленно опустилась на колени. Вода обняла их, юбка расплылась вокруг тёмным ореолом. Подняв подол, она не спешила — позволила ткани скользнуть по бёдрам, выше, выше, обнажая их полностью. Ветер ударил в мокрую кожу; мурашки побежали по ней мелкой дрожью.

Труба возвышалась перед ней, как холодный идол.

Она обняла её — сначала ладонями, затем всей грудью. Тонкая мокрая ткань почти не отделяла тело от металла; соски болезненно коснулись стали, и дыхание её сбилось. Она выпрямилась, медленно, будто поднимаясь на невидимой волне, и села на основание трубы.

Холод ударил между бёдрами.

Платье, задравшись окончательно, обнажило её до конца — кожа, влажная и светлая на фоне чёрной стали, казалась почти сияющей. Она раздвинула колени шире, принимая в себя ледяную округлость металла. Половые губы коснулись трубы — сперва осторожно, затем плотнее; тонкая влага смешалась с дождевой водой, и тело её невольно выгнулось.

Щёлк. Щёлк.

Она запрокинула голову, волосы разметались, открыв горло. Грудь вздымалась глубоко, тяжело; соски потемнели, заострились ещё больше. Одна рука скользнула по трубе вниз, затем вернулась к груди — пальцы сжали её, медленно, почти болезненно, словно проверяя, жива ли она в этом холоде. Другая рука прошла по животу, к низу, туда, где металл касался её особенно откровенно.

Ветер усилился, платье окончательно сползло с плеч и рухнуло в лужу. Теперь она была совершенно обнажена — тело её пылало среди серости, как единственный живой огонь на этой мёртвой крыше. Она приподнялась на мгновение и вновь опустилась, позволяя стали глубже вдавиться в мягкость плоти. Дыхание стало рваным; по бёдрам пробежала заметная судорога.

Фотограф подошёл ближе — настолько, чтобы в объективе дрожали капли на её коже, чтобы было видно, как между её бёдер напряжённо пульсирует живая ткань, как холод и жар борются в ней.

Она посмотрела на него.

В этом взгляде не было ни мольбы, ни стыда — лишь дерзкая, почти жестокая открытость. Она выгнулась сильнее, обхватывая трубу ногами, словно приручая её, превращая в продолжение собственного тела. Лужа у её ступней дрожала, отражение дробилось, распадалось на тёмные и светлые пятна.

Последний щелчок.

Небо по-прежнему давило свинцом, ветер рвал волосы, но на этой крыше, среди застывшей воды и холодной стали, её тело горело — горячее, живое, не покорённое ни высотой, ни металлом. И в этом соприкосновении — жёстком, почти болезненном — было не разрушение, а странное возвышение: будто сама грубая индустриальная реальность на миг подчинилась пульсу её плоти.

Продолжение и много чего ещё - на https://boosty.to/borgia