Агата

Я надеялась уйти пораньше на обед. Обед — мерзкая курогрудь и не менее мерзкая брокколи. Зато можно заказать десерт. Микро. Если бы я была худая, я бы обедала десертами, как в двадцать. Но мне почти в два раза больше, так что... Так что ем полезное. И иногда — ну ладно, всегда — радую себя десертами.

И я курю. Бросала на год. Не увидела никаких бенефитов и вернулась к сигаретам. Люблю курить. Больше, чем брокколи. Для окружающих делаю вид, что не смогла бросить. На самом деле я наслаждаюсь. Сигареты и кофе. Что может быть лучше в нашей небесной канцелярии?

И буквально в дверях мне пришло сообщение: срочно на совещание к главному.

— Да, мать моя женщина, — ругаюсь я. И тащусь на совещание. Голодная и злая.

Там на экране — фото парня в больничной койке, закованного в гипс почти с ног до головы. И рыдающая молодая Ангел. Всё ясно как божий день. Не досмотрела, понадеялась на себя, не попросила совета — и вот. Тело. Между небом и землёй, как говорят.

Она рыдает, я читаю информацию про парня. Макс. Смотрю на его фото — типичный смазливый красавчик. Из тех, кому легко всё прощают, и тех, кого женщины готовы носить на руках. Родители погибли в аварии. И он за ними, значит. Алкоголь, риск, ночные гонки. Ну да, ну да. А должен был заниматься писательством. Вот в строке «предназначение» написано: писатель. А он решил стать автогонщиком.

Пока читаю, почти прослушала своё имя. Оказывается, этот горе-гонщик теперь моя забота. Вот для чего меня выдернули. Своих дел навалом, и тут ещё и он.

— Ну, — оправдывается наш Главный. — У всех семьи, а вы... И у вас опыт.

Понятно: я старая неудачница. Киваю, обещаю всяческое содействие, закидываю удочки про отпуск в июне. Он кивает и говорит мне:

— Вы там постарайтесь поскорее управиться, Агата, мы на вас рассчитываем.

— Отпуск, — напоминаю я ему. — Одиночки тоже нуждаются в отпуске.

На следующий день навещаю его в больнице.

— Я старая подруга твоей матери, обещала о тебе позаботиться. Жила в Австралии, только вернулась.

Легенда так себе. Но ему плевать. Он молчит. Я говорю, что позабочусь о нём.

И я начинаю заботиться. Приезжаю и читаю ему вслух. Надо же вернуть его на писательскую стезю.

Месяц первый

Я приезжала к нему три раза в неделю. Иногда четыре — когда в канцелярии было совсем тошно и хотелось спрятаться в единственном месте, где меня никто не трогал.

В первую неделю я притащила Сэлинджера. «Над пропастью во ржи». Думала, молодой парень, бунтарь — должно зайти. Он молчал три часа, глядя в потолок. Потом закрыл глаза. Я решила, что уснул, и дочитала главу уже для себя.

Во вторую — Ремарка. «Три товарища». Красиво, грустно, про дружбу. Он молчал. Я читала про Локкампа, про Кестера, про Пат, которая умирает, и думала: ну хоть здесь-то есть жизнь. Тишина.

В третью — Пелевина. «Generation П». Про рекламу, наркотики и новую Россию — вдруг откликнется. Он молчал.

Я уже начала привыкать.

Четвёртая неделя. Я притащила Чехова. «Палата № 6». Думала, будет кстати — человек в больнице, всё такое.

Я читала уже около часа. Где-то на середине третьей главы он вдруг подал голос:

— Вы что, издеваетесь?

Я подняла глаза от книги. Он смотрел на меня в упор. Впервые за месяц.

— Сэлинджер — подросток, который ненавидит всех, — сказал он медленно. — Ремарк — всё умирают. Пелевин — наркотики и цинизм. А теперь Чехов — психушка, где убивают пациентов. Вы надо мной эксперимент ставите?

Я закрыла книгу.

— А я думала, ты немой, — сказала я. — Голоса лишился от потрясения или типа того.

Он хмыкнул. Не засмеялся — хмыкнул. Но это было больше, чем всё, что я от него слышала за месяц.

— Я не немой, — сказал он. — Я просто не люблю разговаривать с теми, кто врывается в мою палату и читает всякую херню.

— Херню? — возмутилась я. — Это классика.

— Классика про то, как все умирают и сходят с ума, — сказал он. — Вы меня убить решили? Я в больнице, Агата. После аварии. Без родителей. Один. Может, что-нибудь весёлое?

Я задумалась.

— Весёлое... — протянула я. — Довлатов?

— Это который про тюрьму?

— Про жизнь, — сказала я. — Но да, там тоже не всё сахар.

Он вздохнул.

— Ладно, — сказала я. — Предлагаю сделку. Я приношу книги, ты говоришь, что читать, а что — нет. Идёт?

Он подумал.

— Никаких больниц. Никакой психушки. Никаких умирающих. Никаких самоубийц.

— Договорились.

Я протянула руку. Он посмотрел на неё, потом на меня.

— Я в гипсе, — напомнил он.

— А, точно.

Я убрала руку. И мы оба почему-то улыбнулись. Чуть-чуть. Впервые за месяц.

Уходя, я обернулась в дверях:

— Кстати, меня Агата зовут.

— Знаю, — сказал он. — Ты в прошлый раз представлялась. Трижды.

— А ты молчал.

— Я запоминал.

Я вышла в коридор и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Дурацкая улыбка, неуместная, глупая.

И ещё я поймала себя на том, что впервые за месяц мне не хочется курить.


Месяц второй

Я поняла, что классикой его не проймёшь. Решила зайти с другой стороны. И просто принесла свою любимую книгу. Беспроигрышный вариант. Даррела. «Моя семья и другие звери». Думала, хоть развеселю.

Он посмотрел на обложку, прочитал название, потом на меня:

— Это Даррелл?

— А ты знаешь?

— В школе проходили. В седьмом классе, кажется.

Я усмехнулась.

— Эту книгу можно перечитывать всю жизнь. Я, например, каждый раз открываю, когда мне грустно.

— Помогает?

— А ты как думаешь? Конечно. А если к ней чай с печеньем, то вообще. Сто процентов гарантия.

Он хмыкнул. Я начала читать.

Я читала уже около часа. И вдруг заметила — он улыбается. Впервые за два месяца. Потом хмыкнул. Потом ещё.

К концу первого визита я поймала себя на том, что он слушает не отворачиваясь.

В третий приезд, посреди чтения, он вдруг сказал:

— У меня тоже черепаха была.

— Живая?

— Ну не резиновая. Сбежала. Нашёл через месяц под диваном — засохшая.

Я замерла.

— Жалко было, — добавил он. — Мама сказала, что я замучил её своей любовью. Слишком часто брал в руки.

— А ты?

— А я в саду похоронил. Камень положил.

Мы помолчали. Потом он сказал:

— Читай дальше.

Я читала. И думала о том, что впервые за два месяца он говорит о себе не как о гонщике или неудачнике, а просто... как о человеке. Который хоронил черепаху.

В конце визита он спросил:

— А правда, что ты часто её перечитываешь?

— Правда.

— И помогает?

— Ещё как. Посмотри на меня — я бодра и весела.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Надо же, — сказал. — Бодра и весела. А я бы с тобой выпил чай с печеньем.

Я бы тоже хотела, подумала я, но промолчала. О таких вещах нам, ангелам, нельзя даже думать. Не то что говорить вслух.

Месяц третий

Мы всё ещё читали Даррела. Книга оказалась длинной, но он не возражал. Кажется, ему нравилось, что она не кончается.

— Тебе нравится, что я тебе читаю? — спросила я.

— Ага, — сказал он. — Нравится твой голос.

— А что ещё нравится? — спросила я с максимально честным лицом.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Ты странная.

— Это плохо?

— Это нормально. Мне нравится странное.

Я разлила чай по кружкам. Мы пили чай и читали Даррела.

В этот раз я принесла печенье. Своё любимое, с шоколадной крошкой. Просто так. Подумала, что чай без печенья — не чай.

— Это то самое? — спросил он, кивая на пачку.

— А ты откуда знаешь?

— Ты в прошлый раз говорила. Сто процентов гарантия, — он улыбнулся. — Чай с печеньем.

— Ты запомнил?

— Я запоминаю, — сказал он. — Всё, что касается тебя.

Я сделала вид, что очень занята чаем, чтобы он не заметил, как я покраснела.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А странно, что мать про тебя никогда не рассказывала. Она вообще любила трепаться про всех знакомых.

Я замерла.

— Ну... — начала я. — Мы давно не общались. Потом я уехала. Жизнь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ага, — сказал он. И не стал спрашивать дальше.

Где-то на середине главы про то, как семья Даррелов завела совёнка, я поймала себя на том, что он улыбается. Не насмешливо, а по-настоящему.

Мы допили чай. Я закрыла книгу.

— На сегодня хватит, — сказала я. — Завтра продолжу.

— Придёшь?

— Приду.

— С печеньем?

— С печеньем.

Он улыбнулся. И я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

Выходя из палаты, я вдруг поняла, что уже давно не курю. Вообще. Даже не тянет.

«Плохо дело, — подумала я. — Совсем плохо».

И пошла к выходу, чувствуя, как глупая улыбка не желает сходить с лица.


Месяц четвёртый

В начале месяца ему сняли гипс. Он уже ходил по палате, хотя ещё с палочкой. И смотрел на меня так, будто я — единственное, что держит его в этой жизни.

Мы наконец дочитали Даррела. Он закрыл книгу, погладил обложку и сказал:

— Жалко.

— Что жалко?

— Что кончилась. Я привык, что ты приходишь и читаешь. А теперь что?

— Теперь ты будешь писать, — сказала я.

И вытащила из сумки свой старый ноутбук. Тот самый, заляпанный кофе, с отбитым углом, на котором я пять лет строчила отчёты в канцелярии.

Он посмотрел на ноутбук, потом на меня.

— Это мне?

— На время. Попробуй. Напиши что-нибудь сам.

— Я не умею.

— Врёшь.

Он хмыкнул. Взял ноутбук, открыл, уставился в пустой экран.

— С чего начать?

— С чего хочешь. С аварии. С того, что было перед глазами. С жизни, которая пронеслась.

Он посмотрел на меня странно. Но кивнул.

Я ушла. На следующий день он протянул мне ноутбук.

— На, почитай. Вслух.

Я начала читать.

Там было про аварию. Про то, как машина летит с трассы, а ты понимаешь, что всё. И в голове за секунду проносится не жизнь, а какие-то обрывки: запах маминых волос, дурацкая песня по радио, лицо девчонки из параллельного класса, рыжей. А потом — темнота.

Я читала и чувствовала, как у меня самой перехватывает горло.

— Дальше, — сказал он. — Читай дальше.

Я продолжила читать.

А дальше было про меня.

Он писал про женщину, которая ворвалась в его жизнь. Которая читала ему книги — сначала дурацкие, потом нормальные. Которая приносила чай с печеньем и сидела рядом, даже когда он молчал. Которая говорила, что она подруга матери, но он всё равно не верил. Которая стала для него... ну, в общем, он писал, что считает часы до её визитов. Что без неё в палате темно. Что её голос — единственное, что вытащило его из той темноты, куда он упал после аварии.

Я дочитала до конца и подняла глаза.

Он смотрел на меня.

— Ну? — спросил он.

— Это... — я не знала, что сказать.

— Плохо?

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

— Правда?

— Правда.

Он улыбнулся. А я вдруг поняла, что сижу и улыбаюсь как дура, и что в палате стало как-то очень тепло, хотя батареи еле греют.

— Значит, ты считаешь часы? — спросила я.

— Ага.

— До моих визитов?

— Ага.

Я молчала долго. Потом сказала:

— А знаешь, я тоже считаю часы.

Он протянул руку. Я взяла.

И прижала её к своему сердцу, которое колотилось как никогда до этого.


Через три дня его выписали.

Я приехала утром. Он сидел на кровати с сумкой. Ноутбук лежал рядом.

— На, — сказал он, протягивая его. — Спасибо.

— Оставь себе, — сказала я. — Мне он больше не нужен.

— А как же твои отчёты?

— Напишу новые, — я пожала плечами. — Или не напишу. Посмотрим.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— А ты? — спросил он. — Ты куда теперь?

— Работа, — сказала я. — У меня там... ну, ты знаешь.

— Агата, — сказал он. — Я ничего про тебя не знаю.

Я молчала.

— Кроме того, что ты любишь Даррела, ненавидишь брокколи и читаешь лучше всех, кого я встречал.

Я улыбнулась.

— Этого достаточно, — сказала я.

— А мне — нет.

Мы стояли в коридоре больницы. Мимо ходили люди, медсёстры, другие пациенты. А мы стояли и смотрели друг на друга, и я вдруг поняла, что не хочу уходить.

— Я позвоню, — сказала я. — Ладно?

— Позвони, — сказал он. — Я буду ждать.

Я кивнула. И пошла к выходу.

На крыльце закурила. Впервые за четыре месяца.

Сигарета была противной.

Я затушила и выбросила.
Через три дня мне пришло сообщение из канцелярии.

«Временное отстранение. Срок — две недели. Рекомендовано сменить обстановку».

Я перечитала три раза. Потом набрала его номер.

— Привет, — сказала я. — Помнишь, ты говорил про море?

В трубке повисла тишина. Потом он сказал:

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Когда?

— Хоть завтра.

Он засмеялся. Впервые за всё время я слышала, как он смеётся по-настоящему — громко, свободно, счастливо.

— Я соберусь за час, — сказал он. — Ты где?

— В аэропорту, — соврала я. — Шучу. Буду там через два часа. Собирайся.

Я положила трубку и посмотрела на небо.

В небесной канцелярии, наверное, сейчас переполох. Ангел сбегает с подопечным на море.

Но мне было всё равно.

Я купила два билета в один конец.

Никто не знает точно, что было дальше. Даже в небесной канцелярии.

Через две недели она не вернулась. И через год тоже.

Говорят, она вышла замуж.

Говорят, она родила.

Говорят, на том море был самый вкусный чай с печеньем. И никто там не курил.