Критерий адекватности теории. Обратимость к опыту

ОРИОЛОГИЧЕСКИЙ КРИТЕРИЙ АДЕКВАТНОСТИ ТЕОРИИ: ОБРАТИМОСТЬ К ОПЫТУ

Одна из главных проблем философии и науки начинается там, где теория перестаёт быть обратимой к опыту. То есть перестаёт возвращаться к тому, ради чего вообще возникла. Обратимость — это возможность пройти от понятий обратно к феномену, который они должны удерживать.

Ориология не отрицает ценности теорий. Она отрицает превращение теории в автономную метафизику — в конструкцию, которая больше не восходит ни к ощущению, ни к явлению. Любая теория должна быть ответом на простой вопрос: что именно в опыте она описывает. Если теория не сохраняет пути возвращения к явлению — она становится верой, фантазией, фантомом.

Любую теорию — физическую, философскую, этическую, политическую — можно проверить четырьмя вопросами:

1. К какому ощущаемому явлению она восходит?

Теория начинается не с формулы, а со столкновения с внешним или внутренним миром. Если невозможно указать, какое явление породило теоретическую конструкцию, то она уже не объяснение, а вымысел.

Где нет никакого чувственного феномена, теория не имеет своего основания.

2. Какую сложность опыта она редуцирует и какой ценой?

Любая теория — это сжатие опыта: она берёт целое явление и переводит его в формулы, схемы и категории.

Такое упрощение допустимо, но требует честности: что именно теряется при этом сжатии? Если забыть об этом, теория выдаёт себя за реальность, а не за инструмент описания.

3. Где проходит предел её применимости?

У каждой теории есть своя граница. Она работает здесь и перестаёт работать там. Она применима в одном диапазоне, а в другом нет. Теория становится опасной не тогда, когда она ограничена, а тогда, когда она объявляет себя абсолютной, стремящейся объяснить собою всё.

Абсолютная теория — это уже не наука, а догма.
Поэтому ориология всегда спрашивает: где заканчивается её сила?

4. Какие феномены и различия остаются вне её описания?

Любая теория освещает часть явлений, и одновременно оставляет в тени то, что она не способна охватить. Она создаёт знание, но вместе с ним неизбежную “слепую зону”, область того, что остаётся неразличённым.

Поэтому важно спросить:

Что теория вынуждена отбросить ради своей схемы?

Какие аспекты опыта она не удерживает без выхода за свои рамки?

Если теория претендует на полноту, она скрывает собственные исключения.
И там, где исключения замалчиваются, начинается вера, а не наука.

Главный признак метафизики: теория не может вернуться к явлению. Она существует как самодостаточная конструкция: термины объясняют термины, модели поддерживают модели, формулы порождают формулы.

Мир "исчезает" — остаётся словарь.

Так возникают не гипотезы, а сущности. Не инструменты, а идолы модели:

Постулаты, вводимые лишь для спасения теории, а не для удержания феномена в поле описания;

Понятия, существующие только внутри схемы;

Этика, забывшая тело как свой источник;

Идеологии, оправдывающие конкретную боль конкретных людей абстрактной будущей пользой пока ещё не родившихся людей;

Философия, сростающаяся с религией и играющая в “Абсолюты”.

Там, где исчезает обратимость теории к опыту, начинается софистический культ “объяснения”, который порой перерастает в догматически авторитарный культ насаждения “истины” административными методами, что ведёт к различным запретами и репрессиями за критику и/или непринятие.

Теория больше не служит опыту — опыт служит теории. Но теория ценна лишь постольку, поскольку она удерживает явление в поле опыта.

Ибо знание — это то, что может вернуться к опыту. Необратимое объяснение — это не знание, а понятийный фетишизм. Знание живёт тогда, когда оно возвращается к своему источнику – к явлению.