преддверие

Преддверие

Продолжение повестей «Грибы» и «Замок»

  Часть первая. Дорога

  Мы едем.
  Куда — неизвестно. В кузове «Урала» темно, только щели в брезенте пропускают тонкие полоски света, когда мы проезжаем мимо редких фонарей. Любопытство берёт верх: мы с Космосом приникаем к дырам, пытаясь разглядеть указатели.
— Горловка, — шепчет он. — Кажется, там написано.
  Я вижу только мелькание чёрных силуэтов домов, редкие жёлтые огоньки в окнах. Свет здесь какой-то половинчатый, неяркий — то ли маскировка, то ли просто энергии не хватает. Наверное, и то и другое.
  Проезжаем блокпосты. Тени людей в касках, взмах фонариком — и мы катим дальше. В кузове тихо, только мотор гудит да изредка кто-то переругивается в темноте, когда чужой локоть впивается в ребро.
  Вдруг машина тормозит. Так резко, что мы все валимся друг на друга.
— Приехали! — орёт водила из кабины. — Выгружаемся!
  Тент откидывают, и мы видим... кинотеатр. Большое здание с широкими витринными окнами, заколоченными фанерой наполовину. Двери стеклянные, целые, за ними холл, освещённый несколькими фонариками.
— Ни хрена себе, — говорит Пельмень. — Культурная программа?
— Ага, с боевым сопровождением, — отвечаю я.
  Выпрыгиваем. Рюкзаки, ящики, оружие — всё это сгружаем прямо на асфальт у крыльца. Место какое-то странное: у скамеек стоят поддоны с водой, коробки из-под пайков, ещё какие-то ящики. Люди снуют туда-сюда, как муравьи.

  Заходим внутрь.
  Зал огромный. По кругу — кабинеты, на второй этаж ведёт балкон, и там тоже двери. Из одного-двух помещений пробивается тусклый свет. Пахнет сыростью, машинным маслом и ещё чем-то неуловимо медицинским.
— Медкомиссию проходим! — кричит кто-то.
  Мы переглядываемся. Какая, к чёрту, медкомиссия? Но идём.
  В кабинете за столом сидит фельдшер — усталый мужик в камуфляже без знаков различия. У стены — стеллаж с ячейками, подписанными от руки: «спазмолитики», «анальгетики», «антибиотики», «кровоостанавливающие». В углу кушетка, обитая дерматином, вся в потёках.
— Руку давай, — говорит фельдшер, не глядя.
  Меряет давление, слушает дыхание, заглядывает в глаза фонариком.
— Жить будешь, — ставит штамп в какой-то бумажке. — Дальше.
  В другом кабинете — оружейка. Там мужик с суровым лицом выдаёт патроны, гранаты, сигнальные ракеты. Всё быстро, без очереди, по списку.
  Но самое интересное — посреди зала, в полумраке, стоит ёлка.
  Настоящая, в кадке, высотой метра два. И на ней висят игрушки. Штук двадцать — красные, золотые, зелёные шары. Те самые.
  Я подхожу ближе. Сердце ёкает. Точно такие мы получали в подарок в «Грибах». Теперь они здесь, на этой ёлке, в этом странном месте, которое пахнет войной и временем.
— Откуда? — спрашиваю у пробегающего мимо бойца.

— А хрен знает, — отвечает он. — Висят с Нового года. Говорят, пацаны развесили, кто на передок уходил. На память.
  Я смотрю на шары. Каждый — чья-то судьба. Кто-то висел здесь, потом уехал и, может быть, уже не вернулся. А шарики остались. Висят, ждут.
— Гвоздь, — окликает Космос. — Там размещение, пошли.
Отворачиваюсь. Иду за ним.

  Часть вторая. Подвал

  Нас ведут в бомбоубежище.
  Спускаемся по бетонным ступеням вниз. Здесь темно, сыро, пахнет плесенью и человеческим потом. Вдоль стен — полки, сколоченные из снарядных ящиков, в два яруса. Сверху — картонки от пайков вместо матрасов.
  Народу человек сто, не меньше. Кто-то уже спит, кто-то сидит, прислонившись к стене, кто-то перебирает вещи. Часть бойцов просто лежит на поддонах, подстелив спальники.
— Располагайтесь, — машет рукой наш провожатый. — Вольно.
Бросаю коврик прямо на поддон, сверху спальник. Пара слов с соседом — он из какой-то десятки, кажется. Я из тройки.
— Давно здесь? — спрашиваю.
— Второй день. Сегодня, может, уедем.
  Я киваю. Усталость наваливается так, что глаза слипаются. Засыпаю мгновенно, даже не успев разуться.

  Через час — крик:
— Погрузка! Добровольцы! Грузить «тюльпаны»!
  Я подскакиваю, ничего не понимая. Вокруг суета. Кто-то уже бежит наверх.
— Тюльпаны — это мины, — объясняет бывалый сосед. — Тяжёлые, зараза. Но добровольцам потом бонус идёт.
— Какой бонус?
— Меньше нарядов вне очереди. Или шоколадка лишняя.Смеется,
  Я пожимаю плечами. Можно и помочь. Выбираюсь наверх.
  Там уже таскают ящики. Длинные, тяжёлые, с маркировкой «мины». В темноте, при свете фонариков, мы грузим их в «Уралы». Кто-то называет позывные тех, кто уезжает на передок. Слышу знакомые: Пельмень? Нет, показалось.
  Потом тишина. Минут на тридцать. А потом опять суета:
— Грузить пакеты!
— Какие пакеты? — спрашиваю.
— Пакеты — это двести, — тихо говорит кто-то рядом. — Пацаны в чёрных мешках. Те, кто отвоевал уже. Проводим домой.
  Я холодею. За стенкой, оказывается, морг. Или что-то типа того. Оттуда выносят длинные чёрные мешки, грузят в другую машину. Молча, без слов, без лишних движений.

  Возвращаюсь в подвал. Не спится.
  Выхожу на пост — желающие на фишку есть? Я иду. Надо отвлечься.
  Пост у входа. Со мной напарник — молодой парень из десятки, позывной Чиж. Стоим, курим, смотрим в темноту.
— Больше трёх дней здесь никто не бывает, — говорит Чиж. — Приходят машины, забирают. Ты с какого отряда?
— С тройки. Штурмовой.
— А мы с десятки. Тоже штурмовой.
— Ну, земляки, — усмехаюсь я. — Почти.

— Тройка, говорят, в самые тяжкие ходит. Туда, где жарко.
— Бывает, — отвечаю уклончиво.
  Четыре часа пролетают незаметно. Всё время приходят машины, выгружают новых людей, забирают старых. Конвейер. Человеческий конвейер.
  К утру в подвале уже, наверное, человек триста.
  Кто-то спит, кто-то тихо переговаривается, кто-то чистит оружие. В углу сидят артиллеристы — их называют «тяжи». У них свои разговоры, свои шутки. Они тут на курсах каких-то, а мы — проходные.
Слышу обрывки:
— Наша арта сегодня с утра кроет...
— Ага, слышно было.
— Скоро пойдём, не задержимся...

  Утром — построение.
  Выходим в зал, к ёлке. Стоим, ждём. Командир с планшетом выкрикивает фамилии и позывные. Перекличка. Все на месте.
  Потом — перекус. Достаём пайки, разогреваем на сухом горючем. Это здесь главное топливо. Маленькие таблетки, которые горят синим пламенем, греют воду, консервы, душу.
Сижу, смотрю на синий огонёк, и думаю: как первобытные люди. Костерок, еда, тьма вокруг. Только вместо пещеры — бетонный подвал, а вместо мамонтов — война.
  Чай, консервы, галеты. Всё это на сухом горючем. Оно же — жизнь. Потом, на передке, я буду точно так же греть банки, вспоминая этот подвал, эту ёлку, этот синий огонёк.

  Часть третья. Шайба

  К вечеру — опять погрузка.
  Называют наши позывные. Гвоздь, Космос, Пельмень, Септик... Всё, поехали.
  Грузимся в «Урал». Едем недолго, может, полчаса. Приезжаем на другое ПВД, побольше. Называется «Шайба». Потом узнаю, что были ещё «Болты», «Гайки» — целая система перевалочных пунктов. А это, с ёлкой, называлось «Гайка».
  На «Шайбе» — огромный ангар. Нас встречают, показывают, где складировать большие рюкзаки.
— Ротой заберёте, — говорит командир. — Если заберёте.
  Мы смотрим друг на друга. Всё, что мы так ценили, хранили, тащили через «Грибы» и «Замок», остаётся здесь. Сменная одежда, консервы, лишние вещи — всё под навесом.
  Жалко. Но бывалые говорят: это хлам. Всё равно не пригодится. На передке главное — то, что на себе. Тактический рюкзак, носки, бельё нательное, вода, боезапас. Остальное — лишний груз.

  Я оставляю рюкзак. Иду дальше.

  Какой-то командир — позывной Батя — собирает нас в кружок.
— Откуда? — спрашивает.
— С «Грибов», — отвечаем хором.
— Что умеете?
  Мы начинаем рассказывать. Кто раньше воевал, кто офицером был, кто водителем. Батя слушает, кивает, потом обрывает:
— Понял. Вы — штурма. Это самая жесть.
  Мы молчим.

— Слушайте сюда, — говорит он. — У вас последние часы перед передком. Слушайте бывалых, впитывайте, запоминайте. Едете на перекрёсток. В самый ад. Каждый из вас будет ранен. И не раз. Вопрос не в том, ранят или нет, а в том, выживешь ли после этого. Поняли?
— Поняли.
— Вопросы?
— Как там, на перекрёстке? — спрашивает кто-то.
Батя усмехается:
— Там, пацаны, даже ад отдыхает. Всё. Готовьтесь.

  Опять нары, опять погрузки.
  Притащили ящики с патронами и гранатами. Разбираем. Я беру гранат двенадцать. Успеваю напихать по карманам, в разгрузку, под броник. Патроны — сколько влезло. Рожки сую куда только можно.  Итог: идти тяжело. Согнуться трудно, дышать трудно, думать трудно. Рюкзак, броник, автомат, БК — всё давит, жмёт, трёт. Но так надо.
  Нас учат: на передке главное — боезапас. Патроны и гранаты — это жизнь. Всё остальное вторично.

  И вот — наши позывные.
  Грузимся в БТР. Старый, раздолбанный, пахнет солярой и гарью. Люк не закрывается, болтается на одной петле. Внутри темно, только красный свет приборов.
— Поехали! — орёт водила.
  БТР дёргается и несётся в темноту. Без света. Только фары, и те выключены. Водила, похоже, знает дорогу наизусть.
  За бортом — взрывы. Недалеко. Кочки — это не кочки, это горы. Нас кидает так, что мы бьёмся головами о броню. Адреналин зашкаливает — не страшно, а как-то дико, неестественно. Всё как в кино, только запах настоящий — соляра, гарь, металл.
  Полчаса гонки кажутся вечностью.
— Выгружаемся! — кричит командир. — Быстро! Не задерживаться!

  Часть четвёртая. Высадка

  Выпрыгиваем в темноту.
  Вокруг — поле, лесополоса. Вспышки, грохот. Кто-то кричит: «Куда?!» Кто-то матом орёт: «Рассредоточиться!»
  В первый момент — растерянность. Полная. Глаза не привыкли к темноте, уши заложило от грохота. Я стою, как пень, и пытаюсь понять, где верх, где низ, куда бежать.
— Стоять столбом будешь? — орёт кто-то сзади и со всей дури бьёт меня прикладом по каске.
  Башка идёт кругом, но мозги встают на место. Точно! В учебке говорили: в первый момент высадки народ зависает от шока. И в этот момент хорошо идёт приклад. Железная логика.
  Я падаю, перекатываюсь, ищу укрытие. Рядом Пельмень, Космос. Мы — группой.

  БТР тут же умчал, даже не заглох. Ещё подвозят наших. Вдруг из кустов — очередь. Крики раненых. «Санитара!» — орёт кто-то.
  Мы бежим вдоль дороги. Справа — обочина. Там кто-то лежит. Думаю: залёг, опытный. Приглядываюсь — и холодный пот прошибает. Тело без головы. Лежит, как мешок, и над ним пустота.
  Пробегаю дальше. В кювете что-то темнеет. Берцы. Один, второй. Присматриваюсь — один берц с ногой. Просто нога в берце, отдельно. Валяется.
— Не смотреть! — кричит Космос, дёргая меня за рукав.
Но я уже посмотрел.

  Бежим дальше. На пути какая-то труба, торчит из земли под странным углом. Я понимаю, почему очертания такие знакомые — ракета. Неразорвавшаяся. Хвостовое оперение, корпус, всё как в учебнике. Только учебники молчат, что такие вещи просто валяются на дороге.
— Не трогать! — орёт кто-то.
  А я и не собирался. Я вообще сейчас ничего не собираюсь, кроме как бежать и не упасть.
  Залегли в кустах. Вокруг прилёты — один за одним. Свист, потом взрыв, земля дрожит. Один взрыв особенно близко — вспышка, столб искр, как от бенгальского огня, только размером с дом.
  Всё какое-то неестественное. Нереальное. Как будто не с тобой, как в кино, только в кино нет этого запаха — гари, крови, взрывчатки. И нет этого ощущения, что ты сейчас умрёшь, но почему-то не страшно, а просто очень много адреналина.

  Перебежка. Я залёг за кочку. В темноте рядом силуэт — сидит кто-то на корточках. Думаю: свой, пережидает. Присматриваюсь — боец, в каске, с автоматом. Присыпан снегом. Сидит и смотрит в одну точку.
— Эй, — шепчу. — Ты чего?
  Не отвечает.
  Подползаю ближе. И тут доходит: он мёртвый. Просто сидит на корточках, присыпанный первым снежком, и смотрит в темноту. Свой? Хохол? Не поймёшь.
  Не трогаю. Может, заминирован. На войне часто так — растяжки на трупах. Проползаю мимо.

  Затихло на минуту. Команда: «Вперёд!»
  Встаём, бежим. Ночь, вспышки, ракеты летят над головами. Я смотрю на это и думаю: как же это передать? Как нарисовать эту ночь? Чёрное небо, и в нём россыпи огней — не звёзды, а разрывы. И силуэты бегущих людей, и эти ракеты, которые освещают всё мертвенным светом.
  Потом, через много месяцев, мне захочется, чтобы кто-то написал картину. Именно эту ночь. Чтобы передать это чувство — когда ты бежишь в темноте, а над тобой летит смерть, и ты ещё жив, и адреналин так хлещет, что, кажется, сердце сейчас выпрыгнет. И этот свет — белый, холодный, как прожектор в ночном клубе, только клуб этот — поле смерти.
  И в этой картине должен быть тот парень на корточках, присыпанный снегом. И берц с ногой в кювете. И тело без головы на обочине. И труба неразорвавшейся ракеты.
  Всё это должно быть. Чтобы помнили.

— Стой! Ложись!
Залегли. Рядом Чи-Чи — связист с рацией. Шепчет в темноту:
— Чи-чи, приём.
Из темноты отвечают:
— Чи-чи, слышу.
  Это распознавание «свой-чужой». Если бы ответили не так — открыли бы огонь.
  Мы лежим. Над нами улетает «Град». Свист, грохот, вспышки. На обочине стреляют, в овраге кричат раненые. Вспышки выхватывают из темноты лица — искажённые, страшные, живые.
  Апокалипсис.
  Из кустов голос:
— На двоих по ящику БК! Забирайте!
  Ползём туда. Ящики с патронами. Тяжёлые, проклятые. Берём.
— Недалеко, — говорит голос. — Километров пять до передка.

  Я смотрю на Пельменя. Он смотрит на меня. А я думал, это уже передок. Оказывается, всё ещё впереди.
— Вставай! Пошли!
  Поднимаемся. Ноги не слушаются, но идти надо. Впереди — пять километров. Или вечность. Или смерть. Или жизнь.
  Я смотрю назад. Там, в темноте, осталась ёлка с игрушками. Там остались наши рюкзаки. Там осталась та жизнь, которая была до.
  Впереди — только тьма, грохот и неизвестность.
— Гвоздь, — шепчет Пельмень, — страшно?
— Не страшно, — отвечаю. — Адреналин.
— А я не боюсь. Я с тобой.
  Я кладу руку ему на плечо. И мы идём дальше.
  В преддверие ада.
  Через пять километров был передок. Дальше — Бахмут. Через полгода — я вернулся сюда, на «Шайбу».