Монолог Леонардо Художники

Монолог Леонардо

Как тяжко быть модным художником, особенно, когда есть дела поважнее, а живопись остается только забавой.
В те дни я отказывал многим, но когда в мастерской появился герцога Лодовико Сфорца, я сразу понял, что это не тот случай, когда можно от него отмахнуться и объяснять, что я занят механизмами, а о живописи почти забыл.

Это бесполезно, он добьется того, чего хочет, потому что привык получать желанное. Нет, надо соглашаться, поскорее закончить с портретом его прелестной фаворитки и обо всем забыть. По слухам, герцог торопился жениться на другой. И этот портрет должен был стать последним подарком той, которую он так любил. Но кто же мог жениться по любви в наши суровые времена.

. Но сразу стало понятно, что все будет не легко и не быстро. Мне хотелось защитить фаворитку и досадить его новой избраннице. Значит на полотне должен быть какой-то намек тайный или явный. Ничего кроме пресловутого единорога рядом с невиновной девицей я придумать не мог, и взвыл от бессилия. Может быть, это и устроило бы именитого заказчика, но я себе этого позволить никак не мог. А когда сделал наброски, то расхохотался, даже мне виделись какие –то намеки и странности. Единорог сгорел ясным пламенем в моей душе. И в тот миг мой взор упал на герб герцога, там был горностай. А чем черт не шутит, если он есть на гербе, почему бы ему не появиться на портрете?  Если не этот зверек, то какой же? Пусть он свяжет их на небесах, в вечности. Молодая жена моет изгнать соперницу из дворца из Милана, но полотно останется. И этот союз будет вечным. Такова месть художника за оставленную деву.

Со зверьком все определилось, а вот сама фаворитка оставалась грустной, да что там, печальной. Мне казалось, что я прописываю ее судьбу. Но совсем не хотелось быть пророком. И только когда она немного повернулась и стала смотреть вдаль, я понял, что так оставлял ей какую-то надежду на счастье, на светлое будущее. Если не здесь, не сейчас, то там, вдали тьма сменяется светом, печаль – счастьем.
Хозяин Милана влетел в мастерскую, взглянул на портрет, потом на меня, словно решал, казнить или миловать. Он понял, он все понял, но не проронил ни слова. Я сделал то, чего не смог и никогда не сможет он сам. В этом была сила искусства, никакая власть земная не может с ним тягаться.
Всего четыре женских лика я писал на своих полотнах, и в каждом из них своя тайна и своя прелесть

Я захотел писать Единорога,
Пришедшего к Чечилли в тот миг,
Но Рафаэль твердил, что все убого.
И сам я понял, что уже старик.

Я так устал, она ж великолепна
А герцог не простит такую блажь.
Сгорел Единорог, и вдруг из пепла
Явился горностай любимый наш

Они похожи - дева и зверюшка,
Он герб украсил, а она тог миг,
Когда модель стала и послушала
Как изменился первозданный мир,

Там, за чертой, брели единороги,
Пегасы улетали в пустоту,
И только горностай в тот мир убогий
Вписался, подчинился он холсту.

Он был живым, а может быть казался,
Отсюда мне все это не понять,
И только в тишине ночной метался,
В порывах тьмы он возникал опять.

Остался герцог вроде бы доволен.
Хотя, как знать, в тот миг он был суров.
И столько и усталости, и боли
В его глазах, и не хватило слов.

Она его невинная ласкала,
И он смирился с участью своей.
-Ну вот твоя картина дивной стала, -
Мне говорил оттуда Рафаэль,