Красные сапожки

Чтобы спокойно подготовиться к экзамену, Анатолий решил в одиночку надолго засесть в читальном зале областной научной библиотеки до самого её закрытия. В институте сроду не дадут позаниматься, то один знакомый объявится, то другой. А то убедительно соблазнят чем-нибудь особо заманчивым на вечер, прощай тогда настрой на учёбу и все его благие намерения! А потом целый семестр существуй без стипендии. А в научке обстановка совсем другая, массивные столы с лампами под зелёными абажурами располагали к серьёзным занятиям. Вряд ли там окажется кто-то из его непутёвой шатии-братии, значит, и посылать никуда никого не придётся. Вот такой имелся у Толика хитрый план.
Однако, и там без встречи со знакомыми не обошлось, точнее, со знакомой. Впрочем, если ещё точнее, по большому счёту знакомством, даже шапочным, назвать это представлялось большой натяжкой, Просто не раз виденная прежде девчонка с нестандартной, отличной от других и потому запоминающейся внешностью. Анатолий даже имени её не знал. Конечно, помешать его серьёзным занятиям она никак не могла, но пройти мимо и не обратить на неё внимания не получилось.
Прежде всего в глаза бросался необычный цвет кожи. Если бы у коренного жителя Экваториальной Африки убрать чёрную составляющую природной наружной окраски и оставить только насыщенную до темноты её синюю часть, пожалуй, могло получиться подобное. Только фиолетово-баклажановый отлив лица и открытых участков тела девушки, приглушенный землисто-чернильным оттенком не имел ничего общего с естественным  цветом или приобретённым загаром за много часов под палящим солнцем. Почти агатовые губы, слегка присыпанные серебристым блеском, не являлись результатом наложения чрезмерно тёмной помады. А сине-чёрным ногтям на удлинённых тонких пальцах рук, походивших на живущие отдельной жизнью паучьи лапки, вполне хватало лёгкого покрытия бесцветным лаком.
Спустя лет тридцать любая готтка обзавидовалась бы такому натуральному макияжу, но в то время о подобной разновидности субкультуры будущего никто, естественно, представления не имел. Да и само понятие субкультуры в обиходе отсутствовало, изредка ненавязчиво встречались полухиппи, либо их подражатели, но все они так или иначе вполне вписывались в советские реалии, то есть либо работали, либо учились. Безработицы, как и тунеядства детей цветов  на капиталистическом Западе, у нас просто не существовало.
Да и в мелких чертах её неестественно смуглого лица совершенно не проскальзывало ничего африканского. Ненормально субтильная, просто ходячие мощи, тонкие ключицы выпирали из-под кожи в широком вырезе вязаной кофточки без ворота. Длинные ноги-щепки в ярких полосатых гетрах, беспокойно подвижные, словно готовые куда-то сорваться и бежать в любую минуту, речь торопливая и сбивчивая.
Много позже знакомый Анатолию питерский поэт из Митьков в порыве пьяного вдохновения шедеврально высказался о  подобной худышке, пересекшей его жизненный и творческий путь:

Тили-тили-тили-ти,
тоненькие ножки,
тили-тили-тили-ти,
красные сапожки.
Тили-тили-тили-ти,
маленькие тити,
Тили-тили-тили-ти,
что же Вы хотите?!

Странно, в тот библиотечный вечер на нашей героине, одевшейся уже для улицы, оказались именно такие красные сапоги под белой кроличьей шубкой!
При всём том её внешний облик нельзя было посчитать милым или приятным, как, впрочем, и отталкивающим. Не красавица, но и не уродица какая. Только все отдельные штрихи с линиями сплетались в казавшийся неправильным единый образ. Что-то с нею было явно не так, какая-то искажённая экзотика или уже патология, даже если постараться забыть на мгновение необычный цвет кожи.
Выразительные влажно блестевшие тёмные глаза с любопытством сверлили подходивших посетителей мужеского пола, не задерживаясь на женщинах. Некоторым становилось не по себе под столь бесцеремонным разглядыванием странной девушкой. Другие же воспринимали то прямым приглашением к знакомству.
Когда Анатолий столкнулся с ней нос к носу в гардеробе областной библиотеки, то сразу без труда припомнил, где и когда встречал столь не похожую на других то ли тростинку, то ли ожившую мумию. Правда, теперь девчонка выглядела гораздо старше, хотя прошло всего год или два, только её поразительная худоба оставалась прежней.
В тёплое время Толик нередко видел её по вечерам на лавочках в скверах, всегда в больших компаниях парней. Обычно они занимались распитием дешёвого вина из пущенного по кругу стакана под орущий кассетник или шестиструнку в умелых руках местного самородка. Нередко там оказывались знакомые, и его радушно принимали в подобравшуюся бражку. Среди собиравшейся в центре города молодёжи многие знали друг друга не только в лицо, но болезненно худая смуглянка раньше не попадалась ему на глаза, иначе бы навсегда врезалась в память, как произошло теперь.
Потом, примечая необычную девушку то издалека, то вблизи, он убеждался, что общительная бесцеремонная незнакомка всякий раз оказывалась с разными парнями, а пила при том наравне со всеми, будто пыжилась что-то доказать или показать назло другим и самой себе. Нисколько эта шкода ему не нравилась, даже в голову не приходило познакомиться с ней или попытаться увести куда-нибудь в тёмную аллею, как это делали на его глазах другие. Хотя раз другой Толик ловил на себе её оценивающий взгляд, похоже, заинтересовать особо не смог, впрочем, ничего для того и не предпринимал. Определённо, их лёгкая мимолётная антипатия получилась тогда взаимной. Не похожая ни кого девчонка, не слишком удачный эскиз женщины, не соответствовала его вкусу и не только внешне, но не запомнить такую оказалось невозможно.
И вот она предстала перед ним гардеробщицей здесь, в натопленной библиотеке. Молча, с весёлым презрением приняла у него зимнюю куртку и волчью шапку, будто это он сейчас в чём-то одалживался у неё. Насмешливо посмотрела так, что все сомнения исчезли, она его прекрасно помнила.
Случилось странное, когда уже после сигнала о закрытии библиотеки на сданный номерок Толик принял назад свою одежду из тонких рук девушки, та неожиданно коснулась его рукава и спросила, не сомневаясь в возможном ответе:
–  Проводишь меня, студент? Я живу недалеко…
На просьбу это не походило, скорее приказ, изъявление воли, но отказать он почему-то не смог.
–  Придётся чуток подождать… Лады?
Когда она отправила последнего припозднившегося читателя, заперла дверь гардеробной и выскользнула в вестибюль к послушно дожидавшемуся Анатолию, на ней уже красовались те самые красные сапожки на каблуках и белая шубка до колен.
Потом, спустя совсем немного времени они долго целовались в обшарпанном выстуженном подъезде трёхэтажной постройки не то сталинских, не то раннехрущёвских времён.
Губы её оказались поначалу такими же холодными, как и пальцы рук.
–  Зато сердце горячее, –  улыбнулась она в лестничном полумраке на его удивлённый вопрос. Единственная электрическая лампочка горела где-то на верхней площадке, и её слабый свет почти не доходил до них, придавая призрачному лицу девушки загадочный незавершённый вид. Да ещё этот собачий холод с улицы, казалось, не только наполнял через разбитую дверь внизу весь подъезд, но и проникал прямо в душу.
Она пылко прижималась к нему всем телом, чтобы уже через минуту нервно закурить длинную болгарскую сигарету, извлечённую из пачки в сумочке. Затем, следуя какому-то лишь ей самой известному ритуалу, настойчиво подносила её фильтром к губам Анатолия, понуждая присоединиться к важному для неё акту курения. Чтоб не обидеть, он делал вид, будто затягивается, хотя никогда не курил по-настоящему, просто набирал дым в рот, вдыхать его в лёгкие представлялось ему полным идиотизмом, чем-то противным и противоестественным. Если она и заметила такую уловку в темноте, то лишь хитро улыбнулась на мгновение. Да и то, он не был уверен, что это ему не показалось.
Как бы извиняясь, что не приглашает к себе, девушка пояснила, что живёт с довольно строгими родителями. Точно в подтверждение этих слов этажом выше послышался звук отворяемой двери, после короткой паузы недовольный женский голос велел немедленно идти домой. Скорее всего, они забылись и заговорили достаточно громко, чтобы их услышали наверху.
Имя у неё оказалось незамысловатым и одновременно красивым: «Наташа». Именно так назвала её сердитая женщина, безошибочно определившая присутствие дочери в подъезде, уточнение, что это её мать, выглядело излишним.
При первых звуках командного родительского голоса девушка испуганно вздрогнула и резко отпрянула. Затем, как бы спохватившись, торопливо поцеловала напоследок, но отстраняясь от его рук, уже на ходу перед тем, как взлететь наверх по ступеням, горячо шепнула:
–  Всё, всё… Пока!..
Именем провожатого Наташа ни разу не поинтересовалась, будто оно представлялось ей совершенно безразличным. Даже номерами телефонов не обменялись. Конечно, Анатолий всегда мог найти её на работе, там же в гардеробе областной научки. Но ему совершенно не хотелось никакого продолжения, ни завтра, ни потом. Экзамены висели на носу, получение стипухи на полгода представлялось самым важным. Главное, всё с этой девчонкой, жадно и умело целующейся взасос, как опытная изголодавшаяся по ласкам женщина, показалось не таким, неправильным. После нежданного для него шквала страстных поцелуев от податливых холодных губ он не испытывал восторга. Весь путь до своего дома и позже на следующий день ощущал странную разбитость во всём теле, словно после долгой изнуряющей тренировки в спортзале.
В ближайшие дни ходить в читальный зал уже не требовалось, к экзаменам он готовился дома по раздобытым конспектам и учебникам. А после сессии и вовсе причин к тому не осталось. Видеть же Наташу ему тогда совершенно не хотелось. Снова Анатолий попал в областную библиотеку лишь через несколько месяцев, когда последние необычно жаркие дни весны не отличались уже от лета. Гардероб не работал, его знакомой на месте не оказалось. Спрашивать же о ней он никого не стал.
Раза два, не отдавая себе отчёта, зачем так поступает, Толик приближался к её дому и, побродив вокруг, долго стоял в отдалении, наблюдая за парадной дверью знакомого подъезда. Он и сам не мог понять, в самом ли деле, хочет увидеть ещё раз необычную девушку? Будто своими торопливыми жадными поцелуями с одного раза она сумела закодировать или приворожить его к себе. Впрочем, он всё реже о ней вспоминал.
К этому времени Анатолий познакомился с выпускницей средней школы, они проводили теперь большую часть свободного времени вместе. А через полтора года, незадолго до окончания им мединститута молодая пара поженилась и закрепила свои отношения ребёнком.
Как-то воскресным днём на улице он увидел Наташу в обнимку с двумя развязными парнями. Все трое были явно навеселе и направлялись от ближайшего кафе к поджидавшему их такси. Девушка громко и неискренно смеялась на матерные шутки спутников. Ярко накрашенные губы выделялись алым пятном на тёмном фоне лица. Такая же субтильная, угловатая без малейших намёков на округлости, по-прежнему вся неестественно баклажаново смуглая, даже с вызывающе почти кровавым ртом она выглядела намного старше, уже вполне смотрелась  женщиной средних лет, будто не три года, а целый десяток минул с того холодного вечера в тёмном подъезде.
Даже сохранившаяся внешняя живость представлялась со стороны вымученной и жалкой. Потрёпанный вид выдавал не то запредельную усталость торопившейся жить «на полную катушку» быстро стареющей дамы, не то скрытую внутри неё болезнь. Ничего он к ней не почувствовал, даже усомнился, именно ли с ней целовался когда-то или с какой-то другой, очень на неё похожей?  Но нет, никого больше с такой внешностью он не знал.
Наташа не заметила его или не узнала, да и не до того ей было. Водитель такси услужливо распахнул  дверцу, и весёлая компания после нескольких попыток погрузилась на заднее сиденье, чтобы продолжить праздник в другом месте.


После получения диплома Анатолию предстояло пройти годичную интернатуру по выбранной специальности. Несколько месяцев он обучался в кардиологии городской клинической больницы. Там и встретился снова со странной смуглянкой.
Наташу перевели из реанимации, куда доставила скорая помощь в почти бессознательном состоянии. Но уже через двое суток после интенсивной терапии больной стало настолько лучше, что её без опасений перевели в обычную палату кардиологического отделения.
Не сразу решился Анатолий навестить давнишнюю знакомую. Лечащим врачом Натальи назначали опытного ассистента кафедры, так что никакого отношения к её дальнейшей судьбе интерн–первогодка не имел. Да и кто она ему вообще?!
Из докладов на утренних пятиминутках он узнал, что у девушки своевременно не оперированный тяжёлый порок сердца, она находится в здешней клинике не впервые, все тут её хорошо знают, и оптимистичный прогноз болезни для неё давно исключён.
Наташа родилась в маленьком селе за сотню километров от областного города. Кроме ближайшего фельдшерско-акушерского пункта, обращаться за медицинской помощью следовало только в райцентр, до которого надо было ещё добраться, и не факт, что там нужный специалист мог оказаться на месте.
Родители смирились и привыкли к синеве кожи долгожданной единственной дочки. Только когда ей исполнилось двенадцать, из-за участившихся обмороков отвезли Наташу на обследование в областную поликлинику, где девочку сразу определили в детский стационар. До повсеместно доступной высокотехнологичной кардиохирургии оставалось три-четыре десятилетия. Ультразвуковые исследования ещё не вошли в повседневную практику даже в крупных городах. Но рентгена и фонокардиоскопии хватило, чтобы безошибочно подтвердить диагноз врождённого порока, да ещё такого сложного, как пентада Фалло.
Хотя сроки для вмешательства значительно упустили, родителям предложили прооперировать Наташу, впрочем, с малыми шансами на полный успех, от чего они сразу категорически отказались.
В последующие годы отец и мать продали дом с участком и перебрались в областной город, чтобы обеспечить больной дочке постоянное наблюдение кардиологов.
Только когда ей исполнилось восемнадцать, Наташа вместе с родителями решилась на помощь хирургов. Но оказалось слишком поздно, изменения в её органах из-за нарастающей сердечной недостаточности и вызванного ею кислородного голодания сделались необратимыми. При том уровне медицины даже при удачном исходе операция уже не спасала. Ни один специалист не брался предсказать, сколько ей суждено прожить. Финал мог наступить в любой момент. И всё же дважды в год она исправно ложилась в стационар для поддерживающего лечения, пока пожилые родители внезапно не скончались от инсультов с разницей в несколько месяцев.
И вот на этот раз она попала в больницу уже с машиной скорой помощи.
Анатолий долго поджидал момент, когда ходячие соседки по палате ушли на обед. Наталья оставалась на строго постельном режиме и в коридоре не показывалась.
Он и сам не знал, какой ожидал найти Наташу, но теперешний вид больной просто ошеломил. Конечно, как он успел убедиться, одно дело знакомый человек вне больничных стен, и совсем другое, когда он внезапно предстаёт перед тобой в качестве пациента. Но тут оказалось совершенно иное.
Перед ним полуприкрытая пустым пододеяльником лежала посторонняя пожилая женщина в больничной рубашке, почти старуха. Он засомневался, а где же его знакомая, может, он как-то умудрился перепутать палату? Но нет, никакой ошибки, та же худоба, контрастный с белизной постели чёрно-баклажановый цвет кожи… Только волосы почему-то густо осыпаны не то серебром, не то мукой, и на узнаваемом востроносом лице сетка отсутствовавших прежде морщин.
Молча продолжал стоять у входа и неотрывно смотреть на неё, не представляя, чем можно объяснить такую разительную перемену. Его недолгий жизненный опыт не давал совершенно никаких подсказок. Память подсунула лишь виденный в детстве назидательный фильм «Сказка о потерянном времени», в котором старые негодяи волшебством возвращали себе утраченную молодость за счёт лентяев-третьеклассников, превращённых ими в дряхлых стариков. И ещё смутное воспоминание о лекции по биологии, где студентам рассказали о редчайшем генетическом нарушении, дающим такую же картину как сейчас перед ним.  Память не подвела, он даже вспомнил название – «прогерия», во как!
Многими годами позже при знакомстве с маленьким героем рассказа Бредбери, стареющим с каждым оборотом карусели, Анатолию живо припомнилось жуткое превращение Наташи. И ещё раз, когда агенты Малдер и Скалли в «Секретных материалах» попали на судно в океане, на котором процесс старения шёл многократно быстрее реальной жизни.
Но сейчас он не сомневался, что перемены во внешности Наташи связаны с её основным заболеванием, даже если и тут не обошлось без генетики.
–  Привет! Я помню тебя… –  задумчиво сообщила она, гладя его совсем не старческими глазами, и тут же поправилась: – Вас…
–  Я тоже, –  поспешно заверил он. – Только, давай снова на «ты», ладно? Что за новости…
Она согласно, совсем не радостно улыбнулась в ответ, сразу посерьёзнев:
– Гадство! Как всё несправедливо…  – пожаловалась больная с отчаянием, и в её без того влажном взгляде блеснула слеза.
– Что «всё»? – попытался уточнить он, подозревая, что подразумевается неэффективность лечения, оставляющего её один на один с безжалостной болезнью, равнодушие ко всему привыкшего персонала и то, что он явился здоровым и на ногах в то время, как она беспомощно распластана перед ним на больничной койке.
– Ну, жизнь, вся жизнь несправедлива! Понимаешь? – почти выкрикнула она в ответ, в маленькой тесной палате на четыре места в этот момент никого, кроме них, по-прежнему не находилось.
–  Поцелуй меня…  –  неожиданно  попросила  эта столь быстро постаревшая женщина с жутко знакомым тёмным лицом под аккуратно уложенными назад седыми волосами. И тут же жалобно, почти шёпотом добавила: –  …Пожалуйста…
Не раздумывая, он послушно наклонился и осторожно тронул губами напоминавшую пергамент дряблую щёку.
–  Не так! – требовательно выдохнула она с прежним пылом, явственно обдавая запахом ацетона изо рта.
На этот раз, преодолев внезапную брезгливость, Анатолий резко приложился к тут же ответившим сухим губам, и она с неожиданной силой обвила его руками, прижалась плоской грудью, выгнувшись в кровати. Ничего он не чувствовал к ней, кроме жалости, смешанной с отвращением к такому необъяснимому постарению. Это просто лекарство, акт милосердия со стороны врача, опять же – клятва Гиппократа, мать его! Тут же мысленно заверил он себя.
Наташа попросила достать сигарету.
– Тебе же нельзя! – возмутился Толик и напомнил, что сам не подвержен этой заразе.
–  Свои ты не куришь! – невесело усмехнулась она и задушевно уверила: – Мне давно всё можно… Ну, раздобудь, хоть парочку, чего тебе стоит, а?
Он прошёлся до мужского туалета и нашёл у больных сигареты поприличнее. Зажигалка у Наташи наверняка имелась своя.
Анатолий присел возле неё на стул, втиснутый между двух кроватей, не зная, что ещё сказать обречённой пациентке, и уже собирался было уйти, как она привстала и несмело коснулась его руки своими тонкими леденющими пальцами.
–  Можно тебя ещё попросить?
–  Давай, попробуй, –  великодушно согласился он, боясь показаться невежливым.
–  Знаешь, я хочу исповедаться…
«Я-то тут при чём?!» – чуть не возмутился он, не задумываясь над словами Наташи.
– Моя тётя обещала привести батюшку. Только вот, боюсь, не разрешат… Договоришься с заведующей, чтобы не возражала?
Для него проще всего было бы сослаться на то, что это дело лечащего доктора, он же не имеет никакого отношения ни к палате, ни к её лечению, так, сбоку припёка, интерн на птичьих правах, далеко не самостоятельный врач. Но она надеялась именно на НЕГО!
Только теперь он заметил в глубоком вырезе больничной рубашки маленький серебряный крестик «СПАСИ И СОХРАНИ» на шёлковом шнурке, ниже и по центру от полоски лейкопластыря, перехлестнувшей под остро выпиравшей ключицей пластиковую трубку катетера с резиновой заглушкой. Почему бы не позволить Наташе, если она того хочет, если уверена, что это ей необходимо. Кто может знать, сколько ей отпущено? При любом раскладе недолго… В конце концов, можно посчитать такое психотерапией, лекарством, если не исцеляющим, то способным хоть немного облегчить ей состояние. Хуже точно не будет.
Только, вряд ли упёртая коммунистка пенсионного возраста, заведующая здешней кардиологией, даст добро на визит священнослужителя. А ну, как узнает тутошний секретарь парторганизации? Ещё, не дай бог, не получит очередную грамоту за доблестный труд! Впрочем, какое она имеет право препятствовать, возможно, последнему желанию  безнадёжной пациентки, которой сама ничем не может помочь?
–  Не надо никому ничего говорить, мало ли что ей в голову взбредёт! Пусть твоя тётя приводит, только после четырёх, когда все врачи рассосутся.
Он высказался и почувствовал облегчение, хоть одной проблемой меньше.
–  Ты завтра заглянешь? – робко спросила Наталья напоследок, когда в палату начали возвращаться соседки.
Озадаченный посетитель только согласно кивнул, неужели, к ней никто, совсем никто не ходит? Как же так вышло, что он вдруг самым странным образом оказался для неё наиболее близким человеком? Что за чудеса! Уже потом узнал от лечащего врача, что после смерти родителей из Наташиной родни осталась только преклонного возраста тётка, которая не могла часто навещать племянницу.
Следующим утром на общей с кафедральными сотрудниками пятиминутке дежурный врач доложил, как у больной с запущенной пентадой Фалло вечером внезапно развился молниеносный отёк лёгких. Её даже не успели перевести в палату интенсивной терапии, чтобы оказать помощь в полном объёме.
Наташа не дожила месяца до собственного тридцатилетия. И мамина сестра так и не успела привести для её успокоения обещанного батюшку…
Необычный случай Натальи, точнее, болезнь и смерть молодой по возрасту женщины сделались основной темой в ординаторской, а также для пары клинических и одной патологоанатомической конференций. Обсуждали подробно, особенно поразительно скорое постарение больной. Оказывается, ещё в прошлые поступления она сообщила о прекращении менструаций, а гинеколог вместо ожидаемой при таких жалобах беременности обнаружил у пациентки ранний климакс. Высказывались и о вероятности прогерии. Но, при отсутствии генетических исследований осталось только гадать, действительно ли редкий  генетический дефект имел место у несчастной или быстро прогрессирующее постарение объяснялось недостаточностью кровоснабжения всех органов и желёз при тяжёлом пороке сердца.
Впрочем, выяснение причин могло интересовать в основном кафедральных работников. Анатолий же не видел в том особого смысла. Для умершей это точно уже не имело никакого значения.
Девушка предчувствовала скорый конец и потому изо всех сил старалась жить полной по её представлениям и возможностям жизнью, изо всех сил пытаясь приспособиться к её необычной быстротечности. Разве, можно за то осуждать, кидать в неё камни, тем более, о покойных принято говорить только хорошее или вообще ничего… Анатолий не мог представить, чтобы за отпущенный ей краткий век она могла принести вред кому-то или совершить подлость по отношению к другим.

Тили-тили-тили-ти,
красные сапожки...

Всё оказалось предопределено за Наташу с момента появления на свет и даже раньше. Сначала неблагоприятные обстоятельства и далеко не лучшая наследственность. Затем невнимание медиков без опыта и достаточных знаний,  Родители сами решили, как будет лучше то ли для дочери, то ли для себя, разумеется, желая ей только блага. В результате девочке досталось только то, что досталось, намного меньше, чем другим, всего лишь недолгая жизнь, лишённая здоровья. Но зато её собственная! И она прожила её, как сумела.
Об этом размышлял доктор Анатолий Иванович, недавно принятый штатным ординатором отделения кардиологии, солнечным воскресным утром неторопливо гуляя с маленьким сынишкой по аллеям парка. Конечно, для его сына, в отличие от Наташи, всё складывалось неплохо с самого рождения. Ничем серьёзным пока не болел –  тьфу, тьфу! Развивается по возрасту нормально, вниманием родителей, дедушек и бабушек не обделён, в общем, ни в чём не нуждается. Только живи и подрастай себе и близким на радость… Но, как быть уверенным, что судьба не уготовила где-то впереди неведомую пока, могущую вмиг всё перечеркнуть каверзу? Знать бы заранее, каким он вырастет! Человек лишь предполагает…
«Гадство! Как всё несправедливо…» –  Анатолий не мог забыть последний вскрик души обойдённой счастьем Натальи. Хотелось надеяться, что к нему и его близким это никак не относится, но будущее сына теперь зависело и от него тоже.