Дневник Ерофея Чердачные хроники. Прощёное воскрес

БАЙКИ ДЛЯ СВОИХ (№5)
Дневник Ерофея: Чердачные хроники
22 февраля. Прощёное воскресенье

Решил вести дневник. Мало ли — через сто лет кто-нибудь найдёт, почитает, улыбнётся. А может, и сам перечитаю, когда память совсем дырявой станет. Живу я на чердаке старого дома на Петроградской стороне уже... дайте вспомнить... когда тут ещё трамваи не ходили, а по улицам коров гоняли. В общем, давно. Со мной моя неугомонная семейка: ворона Карловна (умная, но вредная, потому что карма у неё такая — всех строить), кот Тимофеич (ленивый, но хитрый — проценты считает быстрее, чем калькулятор) и попугай Жора (болтливый и, кажется, слегка безумный. Или не слегка. Мы не проверяли, боязно). Дети, одним словом. А я тут за папку, за няньку, за шеф-повара и главного по разгребанию конфликтов. Начнём.

22 февраля
_____________

С утра выглянул в окно — солнца нет, снег идёт, воробьи галдят. Хорошо. Вспомнил, что сегодня Прощёное воскресенье (ну, через стенку у соседей подслушал). Последний день перед постом. Надо бы со всеми помириться, попросить прощения, чтобы совесть очистить. А то вон, с Карловной мы третью неделю дуемся друг на друга (я уже забыл из-за чего, но она помнит — вороны злопамятные). Тимофеич недоволен, что я его валерьянку в чай вылил (нервы, понимаете). Жора тоже обижается, что ему мало внимания, поэтому он с люстры всех достаёт.

Собрал семью на совет. Карловна сидит на окне, свесила голову, смотрит с подозрением. Тимофеич развалился на коврике у камина, прищурился, делает вид, что спит, но ушами водит — слушает, не про колбасу ли речь. Жора раскачивается на люстре, готовый в любой момент встрять с комментарием или рухнуть вниз, накрыв нас всех люстрой.

— Так, команда, — начал я торжественно. — Сегодня особенный день. День, когда мы просим прощения друг у друга. Чтобы начать новую жизнь. Чистый лист, так сказать.

Карловна каркнула:

— Что-то я не припомню, чтобы ты у меня прощения просил, когда мою фольгу на растопку пустил.
— Так я сейчас и прошу! — я поклонился. — Прости меня, Карловна, если что не так.

Карловна задумалась. Почесала клювом под крылом.

— Ладно, прощаю. Но фольгу верни.
— Нет у меня фольги, я ж её сжёг.
— Тогда прощаю условно. С испытательным сроком. Буду за тобой наблюдать.

Я вздохнул. Тимофеич приоткрыл один глаз.

— А мне что за это будет?
— В смысле? — не понял я. — Прощение — это не материальная ценность. Облегчение души, понимаешь?
— Душа у меня голодная, — заявил кот. — Если ты у меня прощения просишь, так и быть, прощу, но только в обмен на кусок колбасы.
— Тимофеич, это шантаж!
— Это рыночные отношения, — парировал кот и снова зажмурил глаза. — Тебе — чистая совесть, мне — колбаса. Справедливо.

Жора с люстры завёл:

— А я? А я? Я тоже хочу колбасу! Я прощаю всех! Даже люстру! Люстра, прости меня, что я на тебе качаюсь!

Карловна скривилась:

— Ты бы ещё у плинтуса прощения попросил.
— А что, надо? — Жора всерьёз забеспокоился.

Я понял, что торжественный момент смазывается. Пришлось менять тактику.

— Ладно. Давайте так. Пусть каждый скажет, за что он просит прощения. Я первый. Я прошу прощения у Карловны за то, что сжёг её фольгу. И вообще, что я иногда слишком ворчу.

Карловна подумала и каркнула:

— А я прошу прощения у Ерофея за то, что называла его «старым пнём». И за то, что съела вчера его бутерброд. Но бутерброд был вкусный, так что не сильно прошу.
— Принято, — кивнул я. — Тимофей, твоя очередь.

Кот лениво потянулся, сел и выдал:

— Я прошу прощения у всех за то, что я кот. Это моя вина. Я ничего не могу с этим поделать, такая уж карма. Если бы я был, например, тигром, вы бы все давно были съедены, и не пришлось бы мне тут с вами прощения выпрашивать. Так что считайте, вам крупно повезло. Могло быть хуже. Гораздо хуже. Представьте тигра в этой комнате.

— Это не извинение, — возмутилась Карловна. — Это угроза!

— А я по-другому не умею, — зевнул Тимофеич, продемонстрировав внушительные клыки. — Если вам не нравится, я могу вообще не извиняться. Мне несложно обратно обидеться.

— Ладно, проехали, — махнул я рукой. — Жора, давай ты. Только коротко.

Попугай набрал побольше воздуха, раздулся, как шарик перед взрывом, и выпалил на одном дыхании:

— Я прошу прощения у Карловны за то, что дразнил её «кар-кар-кастрюля»! И у Тимофея за то, что дёргал за хвост, когда он спал, и за то, что пил из его миски, и за то, наступил в его лоток и потом ходил по столу! И у Ерофея за то, что рассыпал семечки на подушку, и за то, что вчера спрятал его очки в холодильник, и за то, что позавчера нагадил в его тапок — но это случайно, я испугался пылесоса! И у люстры за то, что всё время на ней качаюсь! И у чайника за то, что вчера плюнул в него! И у фикуса за то, что я его погрыз — у него такой вид, будто он до сих пор обижается!

— Стоп-стоп-стоп! — остановил я, хватаясь за сердце. — А в чайник ты зачем плюнул?!

— А чтоб не свистел! Мне Карловна шепнула, — Жора выдал это таким голосом, будто сообщал государственную тайну, — что если всё честно рассказать, то можно получить конфету!

Карловна, которую сдали с потрохами, резко отвернулась к окну и сделала вид, что проводит важнейшее исследование миграции голубей. Очень важное, прямо носом в стекло вжалась и даже дышать перестала, чтобы никто не отвлекал. Тимофеич приоткрыл один глаз и ухмыльнулся.

Я вздохнул так, что с ближайшей полки сдуло пыль, с фикуса слетел ещё один лист, а паутина в углу жалобно затрепетала. Полез в карман жилетки. Порылся там среди монеток, непонятно откуда взявшейся пуговицы и чего-то липкого (лучше не вспоминать), нащупал завалявшуюся карамельку — мятную, ещё с прошлого года, уже засахаренную, но всё ещё конфету — и протянул попугаю.

Жора спикировал с люстры так стремительно, что люстра жалобно звякнула, выхватил добычу, взлетел обратно и принялся разворачивать, роняя фантики на пол и довольно бормоча: «Я говорил! Я же говорил! Прощение — это выгодно! Надо будет чаще просить!»

Тимофеич лениво потянулся и заметил:

— Слушай, Карловна, ты бы тоже попробовала быть более искренней. Глядишь, и тебе конфета перепала бы. А то всё каркаешь, да каркаешь.

Карловна сделала вид, что не расслышала — она в этот момент очень увлечённо считала голубей за окном. Уже до семнадцати досчитала, хотя там был всего один.

— Вот видите, — сказал я, разводя руками. — Прощение — это просто. Главное — искренность.

— И конфеты, — добавил Тимофеич, косясь на мой карман.

У меня в кармане больше ничего не было, так что он разочарованно отвернулся к батарее и начал вылизывать лапу с видом оскорблённого достоинства.

...

Вечером мы сидели на чердаке. Карловна чистила перья и поглядывала на меня с выражением «испытательный срок идёт, не расслабляйся». Тимофей дремал у батареи, изредка вздрагивая и перебирая лапами — видимо, во сне догонял ту самую колбасу, упущенную в реале. Жора сидел на люстре, переваривал карамельку и напевал что-то про «прощение», периодически поглядывая на чайник: не обижается ли?

Я смотрел на них и думал: вот они, мои «дети». Странные, нелепые, вечно грызущиеся, ворующие друг у друга еду и прячущие очки в холодильник. Но без них чердак был бы просто складом старых вещей, пыльным и тихим. А так — дом. Самый настоящий.

p.s. Завтра пост. Тимофей уже намекнул, что не одобряет эту идею и вообще он против голодовок. Карловна сказала, что посмотрит на мою силу воли. Жора пообещал орать «колбаса» каждые пять минут для проверки моральной устойчивости. Посмотрим, кто кого.

 Ерофей (Денежный Нос)

(С) Ольга И. Райс

#дневникЕрофея #чердачныехроники #рассказыожизни #юмористическаяпроза #короткиеистории #прозажизни #юмор #чтопочитать #рассказы #прощеноевоскресенье #обиды #прощение