Ржавая амнистия

Предисловие:

Рассказ «Ржавая амнистия» — это попытка заглянуть в один из таких «черных провалов» истории. Лето 1953 года, ознаменованное массовым освобождением заключенных, стало для северных широт временем великого хаоса и великой жестокости:


Ржавая амнистия


   В то лето Колыма была вздувшейся, больной и мутной. Река текла тяжело, словно само нутро земли решило извергнуть всё, что в него вбивали десятилетиями стального страха. Амнистия. Слово, которое пахло не волей, а перегаром и лежалой махоркой. В Среднеколымске пересылка трещала по швам: «указники», схваченные за горсть колосков, и матерые, с синими куполами на впалых грудях, сбивались в стаи, почуяв слабину закона. Оставлять этот гнойный нарыв в тылу золотодобычи начальство «Дальстроя» побоялось. Решение созрело сухо, как щелчок предохранителя: выкинуть человеческий балласт в Ледовитый океан. Пусть лед разберет, кто из них право имеет.
  В порту к склизким причалам погнали пузатые баржи. Конвой работал коротко, без лишнего лая: прикладами в железное, гулкое чрево каждой коробки вбили по тысяче душ. Люди проваливались в темноту, в запах старой солярки и чесоточного пота.
— До Амбарчика дойдете — там чистая воля! — орали с берега вохровцы, пряча глаза за козырьками. — Страна ждет, суки! Строить будем!
На дорогу выдали паек, похожий на изощренную пытку: по две соленые кеты на брата — рыбы липкой, едкой, как соль на открытой ране, и по буханке хлеба, тяжелого и сырого, как колымская глина. Питьевую воду в сосновых бочках выставили на палубу, под равнодушное небо, но в трюм её подавать никто не собирался. Конвой на самой барже не остался: солдаты, почуяв недоброе в тяжелом молчании трюма, перешли на буксир. Трос натянулся, выжимая воду из пеньки, и караван медленно пополз на север, в сторону белой пустоты.
  Люки не задраивали. Четыре прямоугольника свинцового неба зияли в палубе, дразня узников светом, но подняться по обледенелым бортам, изъеденным чешуйчатой ржавчиной, было невозможно. Как только Среднеколымск растворился в мареве, тишина  в трюме лопнула. Без охраны и закона люди мгновенно рассыпались на атомы.
Соленая кета сработала быстрее пулеметов. Жажда выжигала желудки, превращая кровь в деготь. Люди грызли заклепки бортов, пытаясь языками собрать конденсат, перемешанный с мазутной пленкой. В темноте, под гулким железом, началась деловитая резня. «Блатные» заняли пятачки под люками — там был воздух. Остальных выдавливали в ледяную темень кормы, в вонючую жижу подсланевых вод, превращая слабых в «живой запас». Колыма здесь разливается на версты, кругом лишь мертвая тундра да корявый стланик, похожий на руки мертвецов, тянущиеся из вечной мерзлоты.
  Где-то на полпути буксир обрезал трос. То ли пришел тайный приказ «очистить реку», то ли капитан побоялся бунта, когда из трюмов потянуло запахом бойни. Баржа ушла в свободный дрейф. Ее крутило на стремнине, обдавало ледяным дыханием моря. Внутри железо стонало от холода, и этот звук срастался с бредом умирающих.
Когда через три недели ржавую махину прибило к отмели у Амбарчика, портовые рабочие поседели за час. Из открытых люков бил такой осязаемый смрад, что чайки замертво падали на гальку. Внутри нашли месиво из костей, тряпья и застывшего безумия. Из тысячи на ноги поднялись единицы — обтянутые серой кожей тени с проваленными глазницами. Они не просили хлеба. Они молча смотрели на лед, принявший в то лето тысячи «освобожденных» душ.
  К барже выбежала фельдшер Катя — девчонка с прозрачными висками, присланная сюда из блокадного Ленинграда. Она видела, как солдаты брезгливо вскидывают автоматы, готовые «списать» тех, кто еще шевелится.
— Назад! — рявкнул майор, вытирая пенсне. — Там звери, Катерина!
— Там люди! — крикнула она, и её голос, тонкий и ломкий, как лед на луже, заставил солдат на мгновение опустить стволы.
  В трюме действительно был ад, выписанный мелким почерком. Но среди этого крошева она нашла тех, кто вопреки всему остался человеком. Тех, кто делился последним глотком мазутного конденсата с товарищем. Она нашла старика-«указника», бывшего учителя литературы, который все три недели, пока баржа дрейфовала к смерти, хриплым шепотом рассказывал молодым парням сказки и читал Блока. Он кормил их стихами, чтобы они не сошли с ума от звенящей тишины и пожирающей жажды.
  В тот вечер в порту Амбарчик, на самом краю обитаемого мира, случилось маленькое, почти незаконное чудо. Вместо того чтобы отправить «теней» в ледяную тундру на окончательный расчет, их, под ответственность девчонки-фельдшера, загнали в натопленную баню метеостанции. Катя сама, не боясь вшей, сыпного тифа и трупного смрада, тупыми ножницами срезала с них грязное, заскорузлое тряпье. Вольнонаемные рабочие порта, суровые мужики, чье сердце давно заросло колымским льдом, принесли из своих каморок теплую одежду — кто колючий свитер, кто латаные валенки, кто старый бушлат.
  Начальник порта, старый капитан с лицом, похожим на сушеную воблу, долго курил на пирсе, глядя на пустую, заброшенную баржу. Акты о «безвозвратной гибели транспорта со всем спецконтингентом» уже лежали на его столе, готовые уйти в Магадан. Он мог просто нажать на курок бюрократической машины, избавив себя от лишних ртов и проблем с отчетностью. Но, глядя в окно метеостанции, где Катя поила выживших горячим, до боли сладким чаем, он вдруг смял бумаги в кулаке и медленно разорвал их на мелкие клочки.
— Пиши в управление, — бросил он связисту, не оборачиваясь. — Баржа номер семь прибыла в пункт назначения. Состояние груза тяжелое, износ предельный, но потерь... — он помедлил, вспоминая прозрачные лица тех, кого вытащили из железного чрева, — потерь среди личного состава избежать удалось. Обеспечить прибывших довольствием по норме вольнонаемных. Лично прослежу.
  Этой ночью в Амбарчике никто не умер. Впервые за долгие недели люди с баржи уснули не на голом, ледяном железе, а на чистых, пахнущих хозяйственным мылом простынях. И хотя впереди у них была бесконечная дорога домой по разоренной, израненной стране, та жестяная кружка чая из рук девчонки стала для них настоящей Амнистией. Не той, что подписана сухими чернилами в кабинетах Кремля, а той, что дает право снова дышать и называться человеком.
  А баржу на рассвете занесло первым снегом. Она так и осталась стоять на мели — ржавый, изуродованный памятник человеческой стойкости, которая в ту страшную зиму оказалась крепче самых толстых стальных бортов.