Запах апреля

Вместо предисловия

...За окном — февраль. Или уже начало марта, но зима никак не хочет уступать. Снег валит густыми хлопьями, залепляя стёкла, укрывая город пуховым одеялом. Мороз рисует на окнах причудливые папоротники, и от этого в комнате кажется ещё уютнее и тише.

Сижу, смотрю на эту белую круговерть, и вдруг — странное дело — в голове вместо холода возникает свет. Я начинаю вспоминать запах. Тот самый, который ни с чем не спутаешь. Запах первого ландыша. Он проступает сквозь февральскую стужу, как воспоминание о другой жизни.

И тут же приходят строки, знакомые с детства, но сегодня они звучат по-новому, пронзительно:

О первый ландыш! Из-под снега
Ты просишь солнечных лучей;
Какая девственная нега
В душистой чистоте твоей!

Фет... Как ему удавалось вот так, одним четверостишием, остановить мгновение? Вроде бы просто цветок, просто весна. А всмотришься — там целый мир. Там трепет перед чудом, там хрупкость бытия, там вопрос, на который нет ответа, но есть ощущение: «Какой же девственною весной твой чистый запах навеян?»

И глядя на этот снег, я вдруг явственно представил себе их. Двоих. Совсем молодых, почти детей. Её — с глазами, чистыми, как апрельское небо. Его — замершего в робком восхищении. Я увидел, как он протягивает ей веточку, как она вдыхает этот «душисто-чистый» аромат...

Это не было воспоминанием. Это была мечта. Или сон наяву. Морозный день за окном растаял, уступив место весне, которая живёт у меня внутри. И мне захотелось записать эту грёзу. Подарить ей жизнь.
Пусть за окном ещё долго будет кружить снег. А здесь, на этих страницах, уже наступил апрель. И цветут ландыши.

---

 Они встретились на краю апреля, когда снег уже сошел, но земля еще не решалась зазеленеть, стыдливо прикрываясь прошлогодней листвой. Она собирала букет — тонкие веточки, первые звездочки мать-и-мачехи. Он просто шел мимо, но замер, увидев, как осторожно, двумя пальцами, она касается хрупкого стебля.

Она подняла глаза, и в них он увидел то, о чем Фет сказал бы: «какие в нем не сходят сны». Ее взгляд был чистым и глубоким, как весеннее небо, только что умытое дождем.

Он не знал, что говорить с такими девушками. С теми, кто похож на «первый ландыш». Их нельзя напугать громким словом или резким жестом. Их можно только чувствовать.

— Это для мамы, — тихо сказала она, словно оправдываясь за то, что сорвала эту красоту.
— Они пахнут? — спросил он, хотя знал, что мать-и-мачеха почти не имеет запаха. Ему просто нужно было продлить этот миг.

Она протянула ему веточку.
— Принюхайся. В ней пахнет... землей. И чуть-чуть солнцем.

Он взял веточку, и в этот момент между ними что-то произошло. Что-то неуловимое, как «робкий вздох», который «благоухает» сам по себе, еще до того, как родится мысль.

С этого дня они искали друг друга. Не назначая встреч, но всегда оказываясь в одних и тех же местах: у старого пруда, в березовой роще, на прогретой солнцем поляне. Мир для них словно раскрывался заново.

В ней была та самая «девственная нега», которую поэт подмечает в цветке. Она не знала за собой никакой особой глубины, она просто жила и радовалась. Но он-то видел: глубина была в самой этой простоте. В том, как она склоняла голову, слушая пение зяблика. В том, как ее пальцы гладили шершавый мох. В том, как она могла долго смотреть на один-единственный одуванчик, пробившийся сквозь сухую землю, и шептать: «Смотри, какой смелый».

Он часто думал о Фете. О том, как поэт спрашивает у ландыша: «Какой же девственною весной твой чистый запах навеян?». Этот вопрос теперь стоял и перед ним. Откуда в ней эта чистота? Откуда эта способность делать все вокруг наполненным смыслом?

Однажды он принес ей настоящий букет ландышей. Отыскал их в самом глухом и сыром овраге, куда весна приходит позже всех. Когда он протянул их ей, она ахнула. Белые, восковые колокольчики, выглядывающие из широких зеленых листьев, казались чудом. Она уткнулась в них лицом, вдыхая тот самый, фетовский, «душисто-чистый» аромат, и он увидел, как на ее глазах выступили слезы.

— Ты плачешь? — испугался он.
— Это от счастья, — прошептала она. — Они такие... нежные. Кажется, дотронешься — и рассыплются.

Он понял. Она говорила не только о цветах. Она говорила о том чувстве, которое жило между ними. Оно было таким же хрупким, таким же «из-под снега», таким же невозможным и прекрасным. Трепет перед чудом жизни, который они разделили на двоих, сделал их самих частью этого чуда.

В тот вечер они долго сидели на поваленном дереве. Ландыши стояли в банке с водой у ее ног. Солнце садилось, заливая все розовым светом. Они молчали. Им не нужно было слов. Весь мир говорил за них этим светом, этим запахом, этим ощущением общего дыхания весны.

И, наверное, именно тогда к нему пришло понимание той самой фетовской глубины. Что счастье — это не громкие признания и не пылкие клятвы. Счастье — это когда ты можешь быть просто ветром, просто солнцем, просто ландышем для того, кого любишь. Когда твое присутствие для другого так же естественно и необходимо, как «солнечный луч» для только что проснувшегося цветка.

Она повернулась к нему. В ее глазах, подернутых дымкой сумерек, все еще жил свет ушедшего солнца. И он понял, что в ее простоте — целая вселенная. И что эту глубину ему не измерить никогда. Можно только чувствовать бесконечно.

Как запах первого ландыша. Как дыхание весны.