Студенты

НЕМНОГО О ТОМ ВРЕМЕНИ
Московский гидромелиоративный институт – МГМИ (бывший институт инженеров водного хозяйства им Вильямса), где я учился, находился неподалёку от Московской сельскохозяйственной академии –МСХА (тогда, Тимирязевской).

Он имел одно студенческое общежитие на Лиственничной аллее (корпус №4).
неподалёку от платформы Петровско-Разумовское,  остальные три четырёхэтажные общежития принадлежали тогда ТСХА.
Были у нашего института и другие общежития, в НАТИ, где жили студенты из сельской местности, и на ул. 8 Марта (где преимущественно жили иностранные студенты, в частности арабы, а до них - албанцы).

Жило там немного поляков, были вьетнамцы, у некоторых за плечами было военное прошлое (тогда во Вьетнаме ещё шла война с американцами), были грузины, армяне (из Ахалкалаки), дагестанцы и, совсем немного из северокавказских республик. 
 Жили там два моих приятеля, Геннадий Гудков (из Щелканово, Калуга) и Геннадий Неугодов (из Липецка).

 С задней части общежития была небольшая спортивная площадка и когда была хорошая погода, мы играли в футбол
Неподалёку от площадки (метров триста), по правую сторону от Дмитровского шоссе находилась овощная база, на которой мы иногда подрабатывали.
Бывало, во время нашей игры, из центральных ворот базы выходил директор базы и махал руками над своей головой, что означало – приходите, есть для вас работа. 

Особо запомнился зимний морозный вечер,  когда мы, в кромешной темноте в снежных сугробах ломами выковыривали из-под обледеневшей рогожи с такими же опилками, находящиеся под ними большущие бочки с огурцами.

Случалось, промахиваясь, попадали ломом в саму  бочку, тогда из отверстия на нас брызгал огуречный рассол, который на морозе почти мгновенно замерзал жёлтыми подтёками на нашей неказистой одежде. 
Выкатив из снежного укрытия нужное количество бочек, мы выкатывали их к центральным воротам, где их уже ждали подъехавшие грузовые машины.
К сильному морозу, тогда добавился пронизывающий ветер, и мы под свои кепки одели шарфы (тогда молодёжь ходила в кепках или спортивных шапочках - зимние шапки были  очень дороги и были не по карману большинству российских студентов той поры).

Директором  этой овощной базы был крепкий коренастый старикан, относившийся к нам студентам с большой симпатией, и устраивал нам небольшие перерывы в нашей, непривычной для нас, работе, приглашая нас в свою небольшую, но уютную и тёплую комнатку.
Рассадив нас на небольшое количество стульев, вначале расспрашивал нас о нашей студенческой жизни, а потом любил рассказывать весёлые истории своей молодости и забавные фронтовые байки, которых было у него великое множество.
Часто, во время этих его рассказов,  к нему приезжал его друг, милиционер, на мотоцикле с коляской, тогда он давал тому три  рубля и посылал в магазин за бутылкой водки.

Обычно нас работало четверо, так что вместе с директором базы нам доставалось по сто грамм согревающего напитка
Это было весьма кстати при нашей работе на обжигающем морозном ветре, при этом на столе были маленькие огурчики и горячая, только что сваренная картошка  в мундире (его друг был «при исполнении» и скромно ел картошку с хлебом и огурцами).   

Иногда, между больших бочек с огурцами, попадались небольшие бочёночки  с небольшими огурчиками, которые мы, в счёт будущей оплаты за нашу работу, приносили в общежитие и ставили в свою комнату на видное место.
Это значило, что всякий гость этой комнаты может взять из бочоночка немного огурчиков, но взамен должен принести  что-нибудь из съестного.

Так грузин Хайндрава  приносил рассыпной чай, армянин Тарламазян сухие фрукты, вьетнамец Биг (перед поступлением в наш институт какое-то время воевал в Южном Вьетнаме), заходили в основном свои русаки с пустыми руками, обещая принести чего-нибудь  съестное, когда им пришлют посылку их родные.
Кто не заходил так это, албанцы, которые жили очень скромно и обособленно (а после первого курса их вообще отозвали  на родину) и поляки, так те  принципиально, старались не контачить с нами.
 Ещё были студенты из арабских стран (в основном из Ирака и Алжира), они жили в другом, квартирном общежитии на улице им. 8 Марта.


Чаще всего,я с Вадимом Кузищиным (тоже москвичом) встречали праздники со своими друзьями однокурсниками в общежитии - которые жили на третьем этаже.
Иногда нас приглашали на четвёртый женский  этаж, где была возможность поесть и немножко выпить.
Иногда, после удачной сдачи девчатами экзаменов нам удавалось  занять у них трёшник до очередной стипендии, после чего, тут же мчаться в магазин .

В магазине на эти деньги покупали бутылку «Кубанской» водки (2р.62 коп), 150 грамм колбасы «Любительской» (33 коп),четверть буханки чёрного хлеба (4 коп) и 1 копейку сдачи!. Получив стипендию, к «Кубанской» на столе появлялась шипящая сковородка с вкусно пахнущими котлетами «домашними» (60 коп – 10 штук).
Это была так вкусно и, утолив хронический студенческий голод, мы - Гена Гудков, Гена Неугодов, Вадим Кузищин и я, Саша Лофиченко, начинали петь песни (благо у всех нас был хороший слух) под небольшой аккордеон Гены Гудкова. 
В эти дни к нам в гости приходили наши студенческие подруги и пели вместе с нами. Пели мы песни очень слаженно и красиво, что приходили слушать нас из других комнат нашей общаги. 

А когда были «в ударе», то вчетвером выходили в народ: садились в 87 автобус, где также пели, и ехали до метро Новослободская.
Потом спускались вниз, и продолжали петь уже вагоне метро.
Сделав полный круг по кольцевой линии, мы с полным удовлетворением возвращались обратно в наше общежитие.
Песни мы пели на слова Сергея Есенина («Выткался над озером, алый цвет зари, на бору со звонами плачут глухари, …» и другие) так проникновенно и слаженно, что все сидящие в вагоне затихали и слушали нас с большим вниманием, а один старичок так растрогался, что даже проехал свою остановку и сев рядом с нами сказал торжественно: «значит жив ещё в народе Сергей Есенин - спасибо вам ребята за это».

Пели мы тогда и другие песни - «Под крылом самолёта о чём-то поёт зелёное море тайги…», «Я помню тот  Ванинский порт …», «Надоело говорить и любить усталые глаза …», и другие популярные песни того времени  Визбора и Окуджавы.
Мы так красиво и слажено пели, что никаких нареканий со стороны других пассажиров ни разу не было во время наших нечастых музыкальных посещений метро.

в ТЕ ЖЕ ВРЕМЕНА.

было это в 1963 году во время моей учёбы в институте.
В доме, где я жил у меня был приятель Валентин Конычев, который поделился надёжным способом выспаривать деньги, пусть и не большие, но на бутылку водки как раз.
Он спорил на три рубля (тогда бутылка московской водки стоила 2.87, а Кубанская водка 2.62 руб.)Спорить надо на то, что, тот с кем споришь,  не сможет съесть 100 грамм чёрного хлеба за 100 шагов, говоря, что если он съест, тогда получит выигранные им три рубля.

Казалось бы, съесть такой маленький кусочек не представляет никакого труда за 100 шагов, но, оказывается, это сделать физиологически практически невозможно. Обычно это был кусок чёрного хлеба, нарезанный хлеборезкой в обычной тогда столовой. И если буквально, то  в нём было даже меньше 100 грамм.

Сам Валентин таким способом выигрывал несколько раз деньги себе на выпивку.
Для наглядности способа «отъёма» небольших сумм денег, предложил нам (своим друзьям по дому) убедиться в его надёжности, самим попытаться съесть злополучные сто грамм хлеба.  Ни  у кого из нас это не получалось. Спорить с нами он, по-дружески, не стал.
Теперь у каждого из нас был  надёжный способ получения трёх рублей, чем некоторые из нас и воспользовались.

Расскажу  о себе, как  я применил этот способ в своём институте.
Естественно, я не стал его применять к своим институтским приятелям, у которых с деньгами почти всегда была «напряжёнка». 
В моей учебной  группе училось несколько армян и грузин, у которых, по моему предположению всегда были карманные деньги. 
С предложением съесть 100 грамм хлеба за 100 шагов  я обратился к Генриху Тарламазяну, говоря, что, если  он съест, тогда я ему отдам три рубля, а если нет, тогда он.
Он недоверчиво выслушал меня и сказал, а если он съест раньше? Я сказал, что тоже ему отдам три рубля.

Мы вышли из  здания института и пошли в рядом расположенную столовую за этими сто граммами хлеба.  Тогда на столах всегда лежал на тарелке нарезанный в хлеборезке бесплатный чёрный хлеб.

Взяв пару кусков, мы вышли и остановились в сквере за Химическим корпусом Тимирязевской сельскохозяйственной академии (по простому «Химичка»), где была тропинка (студенты её называли «тропа Хошимина») в сторону небольшого деревянного продовольственного магазинчика, находившегося с другой стороны Лиственничной аллеи у первого корпуса общежития «Тимирязевки». 

Ещё, между нами был уговор – тот, который должен съесть спорный кусок хлеба, должен идти обыкновенным, неспешным шагом, под громко звучащие: один, два, три, и так далее, до ста, произносимые другим спорящим. Откровенно, я боялся проспорить, так был уверен Генрих, что съесть этот кусочек ему ничего не стоит.  Ведь у меня денег не было, в крайнем случае,  сказал бы: в долг, до стипендии.

И вот мы встали. Как только Генрих откусил первый кусочек и отправил его в рот, я стал отсчитывать его шаги.    Он усиленно жевал, я, идя рядом, считал его шаги. При счёте 80, он отправил в свой рот последний кусочек, я откровенно испугался, что проспорю. Но при счёте 100, он остановился и открыл рот – он был весь набит не прожёванным хлебом, и неохотно признал свой проигрыш, после чего вынул из кармана заветную трёшку.

Он так был удивлён своим поражением, настолько не верил, что он не сможет съесть какие-то сто грамм хлеба. На самом деле, оказывается, за сто шагов нельзя съесть и меньшее количество хлеба – он признался, что пока я отсчитывал шаги, он умудрился незаметно для меня выплюнуть один кусочек хлеба, но всё равно, это ему не помогло. 

Тарламазян был взбудоражен своим проигрышем, и чтобы успокоиться решил вернуть себе три рубля, поспорив с кем-нибудь другим на эти злополучные сто грамм хлеба, и нашёл этого человека.   
Это был грузин Альберт Хайндрава, тоже из нашей учебной группы. Он был старше нас, и был немного высокомерным с нами, недавно окончившими десятилетку.
Генрих стал его обхаживать и предлагать ему этот спор. Альберт, естественно, как любой «свежий объект» отмахивался, говоря, что сможет съесть и больше, но Генрих упрямо настаивал, что тот не сможет.  Наконец тот согласился.

Для надёжности, в качестве судьи, Генрих пригласил меня.
И вот мы втроём отправились,  вначале в столовую за хлебом, потом в сквер за «Химичку» на легендарную тропу.
Теперь с двух сторон Альберта находились я и Генрих, который следил, чтобы тот не умудрился на своём пути выплюнуть какой-нибудь спорный кусочек (как это удалось ему самому). Но всё обошлось.
Альберт, неожиданно для себя проиграл, но теперь, заявил, что у него нет трёх рублей, а только десятка (ведь он был совершенно уверен в своём выигрыше).

Мы с Генрихом настояли, чтобы он разменял свою  десятку в столовой, и, получив с него заветную трёшку, направились по тропе «Хошимина» в сторону деревянного магазинчика, где купили на неё две пол литровые бутылки хорошего армянского портвейна по 1.47 руб.

Не знаю, стал ли Альберт выигрывать у других верные три рубля, но Генрих, точно, не успокоился на этом выигрыше.