Земное и небесное. Глава 3

Глава третья

«Феодал! — закричал на него патриот, —
Знай, что только в народе спасенье!»
Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ,
Так за что ж для меня исключенье?»
Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот!
Править Русью призван только чёрный народ!
То по старой системе всяк равен,
А по нашей лишь он полноправен!»

Алексей Толстой «Поток-богатырь»

I
— Довезла, голубушка, довезла, кормилица! Ах, да не дёргайся же, мать твою-перемать…
Егор Александрович Погоскин поспешно вышел из одноместной повозки под ласково-грубые окрики возницы. Он решил добраться до вокзала «с шиком», как говорили теперь, или, как он сам приговаривал, «по старинке» — на извозчике, о чём, однако, он теперь глубоко сожалел. С жадностью вдыхая вечерний воздух после сильной тряски, Егор Александрович торопливо доставал из-под вылинявшего сиденья большой дорожный чемодан. В тот же миг недалеко от него с рёвом остановился автомобиль, обдав его запахом бензина и горючего дыма.
Свет вечерних электроогней падал на круп муругой лошади, смутно освещая рябое лицо возницы. По дороге Егор Александрович пытался расспросить его о житье, о причинах переезда в столицу, угадав в нём старого крестьянина. Однако ничего путного он не добился. «Когда-тось старостой был, десятины раздавал, в кулаке всех держал. Боялись меня» — вот и весь сказ.
Расплатившись, Егор Александрович направился ко входу в здание Курского вокзала. Над входом мягко колыхался по ветру растянутый на добрую треть здания плакат. Увидев его ещё издали, он только теперь смог разглядеть белой краской написанные слова: «Слава героям-летчикам, спасшим челюскинцев!». Прочитав этот лозунг, он почему-то не почувствовал к нему прежней неприязни, и, поправив на голове шляпу, бодрой походкой вошёл в здание.
 Оказавшись в его богатых интерьерах, он внимательно осмотрелся. Со второй половины двадцатых годов он был здесь не раз, но всегда в страшной спешке, и только теперь, приехав на вокзал заблаговременно, он словно впервые увидел многочисленные вывески, подсвеченные яркими электролампами: «Общественное питание — путь к новому быту», «Сберегательные кассы», «Курить воспрещается», «Столовая 1-го класса» и другие. Он хотел было зайти в столовую, но услышав с прилавка доносящуюся ругань, развернулся и пошёл к выходу на пути.
Выйдя на перрон, Егор Александрович остановился под железным навесом, под которым, прячась от лёгкой мороси, плотно стояли группки людей.
Раздался дальний звон колокольчика, и, невольно отойдя в сторону, Егор Александрович увидел бесшумно подъезжавшую багажную электротележку, сопровождаемую удивлёнными взглядами пассажиров.
В это время к перрону медленно подъезжал поезд с табличкой «Москва — Харьков». Это был его поезд. Валерий Константинович Озеров сдержал слово, направив его, как и обещал, в край его детства, который он после посетил в двадцатые годы и о котором написал обстоятельные заметки, часть из которых была опубликована в одном аграрном журнале.
Выдохнув в сгустившийся вечер бледные клубы пара, поезд с протяжным скрипом остановился. Погоскин взглянул на часы — оставалось ровно сорок минут до отправки.
Ожидая открытия дверей, Егор Александрович осмотрелся, отметив, как быстро начал наполняться полупустой перрон.
Все, как обычно, спешили. Здесь, рядом с ним, у мягких вагонов первого класса, стояла публика постарше. Как и везде, было много военных. Остальные в большинстве — как он полагал, командировочные, которых он определял как по серым однотипным костюмам, так и по нервной, суетно-деловой речи. Были и женщины, и даже несколько девушек, все до одной с модными укороченными причёсками. Как и почти вся московская молодёжь, вели они себя весьма живо и непосредственно. Одна из них стыдливо выслушивала причитания матери, время от времени бросая нетерпеливый взгляд на закрытые двери вагона (Егор Александрович, отметив крайнюю изношенность их одежды, не сомневался, что они ошиблись классом вагона):
— Спаси тебя Христос. Что ж это такое? Оставить человека без жилья. Как же ты будешь? Спаси тебя Христос!
Этот отчаянный возглас утопал в то жалостливых, то злых репликах из многочисленных «командировочных» кругов:
— Так я ему так и сказал: полпредам, торгпредам, замторгпредам …
— Фордзон — машина ненадёжная. Я тебе говорю. Успевай только ездить в Москву... Бедовая машина. Я тебе говорю.
— Бухгалтерский учёт забыл принять. Голова теперь с плеч. Да это Клавка по экспедиции провела…
А где-то вдали раздался то ли плач, то ли нервный смех, тут же заглушенный строгим окликом человека в форме:
— Об этом следовало доложить коменданту станции отправления, гражданочка. Ну-ка, пройдёмте!
Вслушиваясь в сутолочь людских разговоров, рисующих мир далёких, но в чём-то близких ему здесь, на замусоренном перроне, людей, Егор Александрович полной грудью вдыхал терпкий воздух, пропахший угольным дымом. Этот особый «вокзальный» запах был для него необъяснимо приятен.
Он тихо улыбнулся, вглядываясь вдаль, в сторону грязных улочек, бесприютно примостившихся у железной дороги. Окружавший его нескладный пейзаж, как и окутавшие его слух деловые речи и раздражённые окрики, теперь показались ему странно живописными.
Эта поэтика железных дорог ощущалась им ещё с самого детства. Она жила в нём и теперь, несмотря на то, что ему не раз приходилось ездить в товарных вагонах во времена ссылки, с открытым нужником на весь вагон, в тесном соседстве с разностайным народом, как и он, сидевшим или лежащим на колкой и затхлой соломе и проклинающим или жалующимся Богу, судьбе, или тому, кому несчастный человек, разуверившийся, но ещё не утративший надежды, мог поверить свои невзгоды.
Разделённое горе притупляло собственное: смиренно ехали ссыльные по угрюмому северу, меж края не ведающих сибирских лесов, страдая от холода, а после нескольких дней пути — и от притупляющего сознание голода.
Погоскин съёжился, отогнав внезапно нахлынувшие воспоминания. Застучали колёса где-то вдали — видно, близился поезд. Ухватив слухом какой-то шутливый рассказ, исполняемый с явным актёрским талантом, он глубоко вздохнул и стал с наслаждением вслушиваться в кипевшую жизнь.

Спустя несколько минут двери вагона отворились. Погоскин, стоя рядом с проводником, тут же подал ему билет и плацкарту. Со старой, не терпящей суеты церемониальностью, проводник важно раскрыл ведомость, неторопливо нашёл нужную строку и поставил чёткую отметку карандашом. Привычным движением оторвав корешок плацкарты, он с некичливым достоинством произнёс:
— Пожалуйста, товарищ. Ваше купе — второе, место двадцать первое. Будьте осторожнее на ступенях.
Войдя в пустой вагон, Егор Александрович очутился в помещении, оформленном с той же классической основательностью, что и вагоны давних лет: те же резные буазери, те же обои с тонкими вензелями, такого же пыльного цвета подёрнутые портьеры с кружевной каймой. Здесь ещё хранилась прежняя любовь к быту.
Но то есть внешняя красивость. Душа же вагона, как он её ещё издавна чувствовал, была не в этих интерьерах, а ютилась она в дальнем конце коридора, у двери проводника — там, в углублении стены, точно так же, как и здесь, стоял почерневший медный самовар со стоявшим под его изогнутым носиком никелевым блюдцем.
Егор Александрович умилённо всматривался в давно им не виданный в поезде самовар, мягко ступая по ковру коридора. «Сколько же душ исповедалось в часы дорожных бесед за чашкою чая! Сколько речей утекло! Да где ещё могла возникнуть такая любовь к одолеваемым пространствам, к дальней дороге. Ведь только в ней русский человек не намеренно, а как бы мимоходом мог вырваться из постылого быта!» — в нахлынувших чувствах думал он, попутно ища своё купе.
Найдя вкладыш со своей фамилией, Егор Александрович остановился и с необъяснимым волнением открыл дверь. Вновь в нём зазвучали те забытые беседы, которые он, маленький мальчик, а после подросток, тогда только слушал, от непонятного волнения обжигая губы о время от времени разливаемый кем-то из «своего чайника» чай.
Бережно тронув настольную лампу, он ощутил то чувство родного очага, творимого когда-то здесь, в таких же вагонах, всеобщей душевной распахнутостью и непосредственностью обнажаемых чувств.
Раскрыв чемодан, Егор Александрович достал томик Блока, чайник, связку баранок, кусочек мыла и аккуратно сложенное полотенце, невольно вслушиваясь в дальнюю преддорожную суету.
Вскоре один за другим в купе вошли его попутчики и, приятно и просто поздоровавшись друг с другом, устроились на своих местах. Поезд неторопко двинулся в путь.

Рядом с Егором Александровичем расположился худощавый, высокого роста человек с выразительными, острыми чертами лица, по фамилии Булибин — работник «по линии транспорта», как он вскоре представился. Был он одет в коричневый кожаный плащ поверх гимнастёрки, придававший его облику ещё больше весомости. Напротив него расположился инженер-механик МТС Кривоносов, полный мужчина лет сорока с добродушными, расплывшимися, чуть «бабьими» чертами. А с ним, у окна, сидел маленький, малоприметный Васильев, снабженец завода подшипников, направляющийся, как и его сосед, из столичной командировки домой в Харьков. От него сильно пахло духами «Шипр», вносивших свой густой аромат в общий букет запахов, из которых Егору Александровичу особенно ощутим был запах табака, исходивший от Булибина.
Вечерние огни покидаемой столицы мягко плыли вдоль окна, бросая в него тёплые блики. Стук колёс мягко вторил лёгкому качанию вагона.
— Добро едем, — подмигнув Погоскину, весело произнёс Кривоносов, раскрывая лежащий на коленях чемодан. Бледный свет фонарей одним мерцающим пятном падал ему на лицо, выявляя в его иссиня-жёлтых глазах затаённую усмешку.
— Разрешите закурю? — Булибин ловким движением достал из размокшей пачки «Блюминга» папиросу и слегка ударил её кончиком о стол. Он внимательно оглядел присутствующих.
— Если остальные не против, то я поддержу, — словоохотливо отозвался Кривоносов.
— Не беда, товарищ Булибин, — тонким голосом подхватил Васильев, суетливо взмахнув руками. Его пугливо распахнутые глаза ярко блестели в свете зажжённой лампы.
— Это главное. Чтобы всем было удобно. Принял, — чеканно, но дружески произнёс Булибин, резким движением пальцев чиркнув спичкой.
Погоскин ещё раз оглядел попутчиков — все они ему сразу понравились. Даже Васильев, тщедушность облика которого он прощал его добротой, которая читалась в нём с первого взгляда. Ему была приятна даже подчёркнутая строгость Булибина.
Погоскин ему улыбнулся, когда тот коротко посмотрел в окно. Однако Булибин не заметил его приветствия, и продолжал с усталой задумчивостью курить папиросу.
Повернувшись к окну, Егор Александрович стал с наслаждением смотреть на плывущие, тревожимые ветром леса, сменившие уплывший вдаль городской пейзаж.
«Печальный, почерневший, угрюмый край, то ласковый, то неприветливый, но всегда такой нестройный и неприглядный…», — Егор Александрович принялся сочинять строки для будущей статьи, при этом постоянно попрекая себя за излишнюю минорность своих чуждых времени чувств.
В минуты ощущения нескладности придумываемых им строк он вновь и вновь возвращался к мыслям о Елизавете, и к тому, как он должен будет признаться в своих чувствах к ней. Но строки любовного письма ему так же не удавались, и он, спустя какое-то время, стал сочинять стихотворение к ней.
Краем уха он услышал, как между соседями по купе завязалась оживлённая беседа, но музыка стихотворения продолжала звучать в нём. Однако слова по-прежнему не находились. Его мысли прервал звучный тенор Кривоносова:
— Товарищ Погоскин, а теперь вы поведайте нам о себе. Кем работаете? Куда едете? Если не секрет! Чемодан-то у вас побольше нашего.
— Что вы там увидели? — настороженным тоном спросил Булибин, прерывая Кривоносова.
— Леса. Вроде бы привычный пейзаж, а завораживает… Когда едешь в вагоне. Вот я и выпал из нашего коллектива. Возвращаюсь!
— Вы не выпадайте, товарищ Погоскин! С нами весело!
— Я с вами, с вами, друзья, — игриво и чуть смущённо ответил Егор Александрович, вновь напомнив себе о недавнем зароке зорко наблюдать внешнюю жизнь.
Кривоносов широко улыбнулся и подмигнул чуть нахмурившемуся Булибину:
— Так куда вас дорога ведёт?
— В колхоз.
— Так это ж по нашей части!
— Командировка? — Булибин повернулся к Погоскину, на ходу вдавив в пепельницу выкуренную папиросу.
— Верно, я журналист. Вернее, желаю им работать. Это моя пробная поездка. Я должен написать статью о колхозах. Знаете, — Егор Александрович оглядел собеседников, чувствуя нахлынувшую к ним расположенность, — немного волнуюсь.
И в этот же миг он услышал хор одобрительных возгласов:
— Это всегда так. Ничего!
— Я тоже волнуюсь… Вот в таких моментах. Причём всегда, вот абсолютно всегда, — фальцетом проговорил снабженец Васильев, потирая смятым платком мокрый нос. Его слегка выпученные глаза так же слезились. От этого облик его стал принимать ещё более жалкий, но в то же время подчас пугающий вид.
Булибин убеждённо произнёс:
— Товарищ Погоскин, дело у вас важное, общественное. Жизнь наша не приказана быть лёгкой. Всё получится.
— Я вам всем так благодарен…
Булибин тут же прервал Егора Александровича:
— Товарищи, давайте выпьем за встречу. Угощаю.
Егор Александрович, во время ссылки ставший слабым к выпивке, но всё же не пристрастившийся к ней, смущаясь, согласился. С той же охотой согласились и остальные. Булибин дёрнул звонок и заказал у быстро подошедшего проводника бутылку водки из вагона-ресторана.
Когда тот принёс её в гранёном графине вместе с четырьмя лафитными стаканами, и учтивыми движениями расставил принесённое на стол, Васильев тут же стал торопливо доставать из чемодана различную закуску: селёдку, колбасу, хлеб, сыр, шоколадные конфеты, раскидывая их на разложенные газеты. Егор Александрович, как и все остальные, с удивлением оглядывал избыточные яства — помимо хлеба, остальную закуску он видел у себя на столе лишь в полу сытые двадцатые годы.
Булибин умелой рукой наполнил стаканы, и все дружно выпили за встречу. Егор Александрович, чувствуя неловкость, поставил на стол опорожнённый стакан, подвинув его поближе к бутылке. Первая рюмка, как водится, шла нескладно. Но он с наслаждением ощутил тепло, медленно растекавшееся по телу. И так сладостно ему стало от ожидания счастливой опьянённости, что так щедро распускала его чувства.
После третьей рюмки завязалась оживлённая беседа. Говорил больше Кривоносов, громким голосом покрывая Васильева, изредка останавливаясь после коротких и дружелюбных реплик Булибина. Работа была единственным сюжетом его страстных речей:
— Я вам говорю, Фордзон — машина бедовая! Только меняй запчасти. Да из них я бы ещё штук десять собрал. Это замест одного. А комбайны… Молотильные аппараты — дрянь! Чуть пройдёт — барабан забился. А коль солома волглая — поминай как звали. Кладбище машин! Ты на каком заводе работаешь? — вызывающе спросил он Васильева, повернув к тому голову.
— Завод подшипников, — нехотя ответил тот.
— Подшипники тоже — никуда не годятся! Я тебе говорю.
— Мы свои планы выполняем, — аккуратно вставил Васильев, пошатываясь в такт поезда и периодически потирая размокший нос.
— Подшипники — дрянь!
— Умелых рук не всегда хватает.
— Я о том и говорю. Делаете дрянь. А мы страдаем!
Кривоносов всё напористей смотрел на Васильева.
— Мы все комиссии проходим.
— А я говорю: никуда не годятся. А моторы… Вот ты за что отвечаешь? А, да, подшипники… Снабженец… Говёные детальки, я тебе скажу! — Кривоносов громко засмеялся.
— У нас награды есть. От товарища Калинина, — неуверенно пробормотал Васильев.
Булибин, кашлянув, резко поднялся, взяв со столика наполненный до краёв стакан:
— Полно вам. Я вот что хочу сказать. Мы всё говорим о работе, об общественном. Это верно. Это правильно. А теперь я предложу выпить за личное. Пусть каждый скажет то, что волнует. Пусть это маленькое событие. Обычная радость. А мы поддержим. Я начну.
Услышав одобрительные возгласы Кривоносова и Егора Александровича, он продолжил:
— Недавно меня приняли в партию. Товарищи по службе держали слово. Хвастаться не намерен, а всё ж счастлив оказанным доверием. Партия — ведь она… Горы свернёт. Там такие люди. Железные, даже стальные! Челюскинцы! Всё выдюжим, со всем справимся.
Кривоносов, тут же забыв о споре, приобнял насупившегося Васильева и нескладно запел:

На битву шагайте, шагайте, шагайте!
Проверьте прицел, заряжайте ружьё!
На бой пролетарий, за дело своё!

Последнюю фразу негромко подхватили Васильев и Булибин. Егор Александрович не переставал широко улыбаться, покачиваясь в такт плывшего по железному полотну поезда. Оглянувшись, он вновь поймал на себе короткий взгляд Булибина. Или он снова посмотрел в окно?..
— Доброе дело, — гаркнул Кривоносов, поднимаясь с сиденья и уронив что-то тяжёлое на пол, — Я говорю: святое дело — партия. А у меня хоть и давно, с полгода как, тоже произошёл случай, — последнее слово он произносил с ударением на второй слог, — Пусть и не столь важнецкий.
Качнувшись и пролив на стол водку, он задорно засмеялся:
— Поздний случай, я говорю. Стал я, не поверите, отцом. Для дочки. Людкой назвали. Ну, Людочкой. Вся в меня! Жёнка говорит, что она меня покрасивей, а я не обижаюсь. Тройня теперь растёт! Те два — мальчуганы, пацаны. Чапаевцы!
Егор Александрович и Васильев громко чокнулись, Булибин ударил очередной папиросой о стол, и, по неизменной привычке, перед тем как зажечь, стиснул её кончик зубами. Он одобрительно кивнул.
— Дело верное. Страна растёт. Население ширится. Пусть ладно будет у Людки, — и, впервые улыбнувшись, сдержанной, и потому приятной улыбкой, добавил, — Ну, Людочки.
— Пусть растёт на благо стране! — весело крикнул Васильев и со всеми чокнулся.
Кривоносов вновь его обнял:
— Ты не дуйся на меня. Мы с тобой — во, что сделаем! Лады у нас будут. Из подшипников такие Фордзоны соберём, все планы перевыполнят!
 Васильев, скорчив забавную физиономию, похлопал рукой по животу Кривоносова, и все дружно рассмеялись, хотя и не поняли шутки.
— А у меня тоже семейная радость. Жена ребёночка ждёт. Я вот гостинцы ему везу. Ещё неродившемуся. Мальчик будет или девочка — нам всё одно. Родная кровь. А всё же чуть-чуть больше жду мальчика. Но вы ни-ни. Жене не скажите, а то обидится. А ей нельзя.
Егор Александрович с теплотой посмотрел на Васильева. Он мог полюбить незнакомого человека за одну только его любовь к детям.
А веселье всё разрасталось. Васильев, выпив третий стакан за своего первенца, неожиданно раскинул руки и громко загудел. 
— Что? Что происходит? — Булибин встрепенулся и недоуменным взглядом посмотрел на дурачащегося Васильева.
— Мессершмидт!
Перестав гудеть, Васильев ткнул пальцем в окно, оставив на нём жирный след.
— Разве не он? Нет! Да! Самолёт! Точно! А я для них подшипники делаю. Без меня он бы не летал. Чёрта с два взлетел!
— Или аэроплан? — неожиданно спросил Булибин, бросив внимательный взгляд на Егора Александровича.
— Я не очень разбираюсь в этом. Ведь это одно и то же это? — растерявшись, ответил тот, не совсем понимая, обращён ли этот вопрос только к нему.
Вдруг Васильев отчаянно крикнул, медленно опускаясь на разъезжающихся широко расставленных ногах:
— Пропеллер, громче песню пой!
Кривоносов, во время этих слов одним махом опрокинув в горло полный стакан водки, без промедления запел фальшивым голосом:

Пропеллер, громче песню пой!
Неся распластанные крылья!
За вечный мир,
В последний бой
Лети, стальная эскадрилья!

Последние три строки пропели несколько раз, и даже Егор Александрович поддержал на последнем повторе общий хор. Ласковым взглядом оглядев спутников, он надрывно воскликнул:
— Милые мои, а выпивка-то закончилась. Теперь я угощаю! За меня-то не пили!
— Верно. Начинай, — Булибин одобрительно кивнул.
Васильев в тот же момент подскочил с дивана, взмахом руки едва не уронив лампу. С его носа обильно текло, и он стал резкими движениями чиркать по нему пальцами, скидывая стёкшее на них в сторону окна:
— Нет-нет-нет, я не уступлю. Угощаю теперь только я! У меня с собой всё есть. Да без меня…
В это время в купе постучали. Васильев сразу же затих, а Булибин, спокойно поднеся палец к губам, открыл дверь.
На пороге стоял проводник. Окинув взглядом купе, он строго, но вежливо произнёс:
— Товарищи, пожалуйста тише. Вы нарушаете порядок.
Васильев смиренно откликнулся, опередив Булибина:
— Просим прощения. Мы уже закончили. Скоро укладываемся спать.
Прикрыв глаза, как бы принимая сказанное, проводник мягко затворил за собой дверь. Как только послышались его удаляющиеся шаги, Васильев упёрся задом о стол и стал доставать из чемодана различные свёртки. Кривоносов неожиданно загоготал:
— Брючки-то того! Приземлился в селёдку, в самое место посадки. Вот это Мессершмидт! Во жёнке будет радость — не отстирает. Это мы, рабочий класс, в копоти да масле, а вы всё чистенькие!
Васильев смущённо схватил себя за зад и прислонился к стене. Егор Александрович, впервые спрятав улыбку, осуждающе посмотрел на Кривоносова.
— Ничего, куплю новые! А эти выброшу.
— Ишь, какие мы богатые! Брюки — и выбросить. Лучше отдай их мне!
— А я в чём поеду? — прикрикнул Васильев, пронзительно шмыгая носом.
Кривоносов расхохотался:
— А вправду! Во комедия будет! А во! Скажешь, что на лигроин променял. Я тебе литр пришлю!
— Сдался мне твой лигроин!
Булибин хлопнул сигарету в наполненную мелкими окурками пепельницу:
— Ладно, хорош. Отстирает. Со всеми бывает.
Васильев, неловким движением подложив под себя газету, блеснул слезливыми глазами.
— Я куплю новые.
И тут же, схватив выставленную им полупустую бутылку водки, он разлил её остатки, но не рассчитал — стакан Погоскина остался наполовину пустым. Булибин строго пожурил его:
— Закон нарушаешь, товарищ Васильев. Наливает одна рука.
Васильев уветливо улыбнулся:
— Ошибку признаём. Прямо сейчас и исправим. Але-оп!
И он, наклонившись, подбросил двумя руками незаметно выставленную из чемодана бутыль самогона, едва её не уронив. Булибин неодобрительно хмыкнул:
— Многовато.
— Справимся. Я услежу — спрячу.
— Да уж, уже отследил. Ладно, ставь.
После нескольких стаканов купе заполнилось хаотичными воплями. Даже Погоскин о чём-то кричал, сквозь густое облако дыма пытаясь жестами привлечь к себе всеобщее внимание.  Правда, его не слушали и о его «личном» давно забыли. Кривоносов громогласно травил различные байки про колхозы и «говёные машины». Погоскин, так и не сумев его перекричать, вынужден был обратиться в слух. Но многое ускользало из его помутнённого сознания и в ушах гудела прилипшая фраза: «Я вам говорю».
В это время Булибин всё больше мрачнел. Глаза его наливались свинцовой мутью, и чёрными зёрнами смотрели поочерёдно на каждого. А Васильев, наконец, достав платок и освободив раскрасневшийся нос, начал беспрерывно хихикать. Он, как и Погоскин, пытался о чём-то рассказать, но его никто не замечал.
И вдруг во время особенно громкой бравады Кривоносова, потрясшей раскисавшее в табачном дыму купе, он схватил чемодан и грохнул его на стол прямо в еду, отчаянно крикнув:
— А у меня есть для вас маленький сюрприз!
— Чего? Что за слово? — вздрогнув, Булибин поднял на него тяжёлый взгляд, до того неотрывно глядя в пустой стакан. Он перестал пить вместе со всеми. Впрочем, как и Егор Александрович, изрядно захмелевший и уже с трудом возивший непослушным языком.
— Там так пишут эти, как их... Капиталисты. На цацках своих.
— Чего повторяешь?
— Я шучу! Шучу! Так вот, — боясь упустить добытый момент тишины, Васильев поспешно достал из чемодана украшенную изящной росписью цветов железную коробку. Погоскин, прищурившись, узнал автора рисунка — это был чешский художник Альфонс Муха.
Булибин бросил на коробку угрюмый взгляд.
— Видно, что буржуйское. Ладно, спрячь. И так потратился.
Он брезгливо отмахнул от себя коробку, а после спихнул со стола чемодан. Васильев, завалившись с чемоданом на диван и разбросав на пол еду, обиженно посмотрел на Булибина.
— Погоди-ка. Продай её мне, — Кривоносов грузно поднялся с места, пошатнувшись в сторону Васильева.
— Продать? Кому? Это ж конфеты. Бабские. То есть, хи-хи, дамские.
— Так я для бабы и покупаю. Уже ждёт меня на вокзале. Прямо сейчас. Ждёт-ждёт-ждёт! Я тебе говорю.
— Так ехать нам сколько… Ночь ведь. Замёрзнет, — непонимающе проговорил Васильев, жеманно улыбаясь. И вдруг выпалил:
— Чёрта с два тебя ждёт!
— Что-о-о? Ждёт, ненаглядная! Я чую. У неё формы, во!
Кривоносов размашисто провёл руками у своей груди. В тот же миг Булибин громко перевернул свой стакан верх дном.
— Эээ… Путаешь ты. То жена провожает его, то ждёт на вокзале.
Немыслимыми зигзагами водя по воздуху указательным пальцем, Кривоносов горделиво выпятил грудь.
— Э, нет… Наговариваешь. А я никогда не вру.
— Ну смотри.
— Никогда. Одна жена провожает, другая встречает.
Васильев, расплывшись в улыбке, вновь захихикал, на этот раз особенно заразительно и глупо:
— Наш человек. Я тоже такой. Меня они тоже любят… Жена? Да чёрта с два! Нормальному мужику одной жены... Если она не… Одна жена, вторая бл… У всех так.
— Эээ… — протянул Булибин, дав знак рукой замолчать Васильеву, — Дерьмовый ты человек, Кривоносов.
Алая краска прилила к лицу пошатывающегося «двоеженца»:
— Чего? Думай, что говоришь. Жизни не знаешь. А ты, — Кривоносов с силой пихнул пальцем в лоб Васильева, — придержи язык, а то влуплю… У нас с ней всё серьёзно. Чувства.
Неожиданно Булибин смягчился:
— Ладно. Я был не прав. Сказал лишнее.
Кривоносов примирительно прогудел, подавшись вперёд:
— Ну вот. Так сердце легло. Сердцу не прикажешь.
Васильев подхватил пошатнувшегося соседа и вместе с ним повалился на бок. Пока они, опираясь друг на друга, пытались подняться, снова раздался его пронзительный смех:
— А вот мне недавно рассказали один анекдот. Прошу дамам, или как там эти пишут… мудмуазелям закрыть уши. Ушки. Хи-хи. У мудмуазелей на ушках такие завитки волос, а потом шейка… А под шейкой… У меня открытки есть. Французские: ля фам и ле ом. Хи-хи.
Зажав одну ноздрю, он шумно сморкнулся в окно. Ещё раз хихикнув, он вдруг сунул коробку конфет в руки Кривоносову:
— А я тебе дарю её. Денег не возьму. Ведь для любимой! А теперь анекдот, про баню. Я предупредил. Иначе: чёрта с два! С меня взятки гладки.
Булибин обозлился:
— Всё, хватит. Сядь!
— Чего? Посмеётесь…
— Сядь, я говорю. Откуда коробка?
— Как откуда? Всё по закону...
— По закону? Знаю я. Лучше не размахивай. А спрячь. А ты, — он кивнул в сторону Кривоносова, — про жён не рассказывай. Не трепись. Знаешь, что такое слово? Чего оно стоит?
— Ты успокойся, начальник, — Кривоносов посерьёзнел, — не учи жить.
— Учи? Сядь!
— Не командуй, начальник.
— Дурак. Чтобы знал, работа моя связана с розыском. Уголовным. Их я машинами обеспечиваю. Поэтому знаю, о чём говорю.
Кривоносов на полуслове умолк, тупо уставившись на собеседника. А тот зло швырнул в пепельницу пустую пачку папирос.
— Загадили тут всё! Ездил я сейчас в Москву по одному делу. Из отдела послали. Из нашего городка. Как свидетеля. Везде одно и то же: пьянство, болтовня… Вот и говорю: лишнего не болтай. Это касается всех!
Погоскин, трезвея и оттого всё больше задыхаясь от едкого запаха самогонки и крепкого табака, взволнованно спросил:
— Что за дело? Мы можем помочь?
— Всё сделано до тебя, писателишка, — Булибин смахнул локтем со стола остатки раздавленной еды, — Ладно, расскажу. В городе нашем одну женщину нашли убитой. Жестоко убитой. Пожилая она была. Божий одуванчик — так говорили о ней. Городок у нас маленький, вот все и зашугались. Мы с ребятами и распутывали.
— И что же? Серьёзный детектив вышел? — непонимающе спросил Кривоносов, часто моргая осоловевшими глазами.
— Не. Но мотивы неясны. Зацепились — сын из неблагополучных. Сидел в малолетке, пьёт. Но не живёт с ней. Решили через него идти. Но живёт он в другом посёлке. Как будто там и был во время убийства. Да ладно, долго рассказывать… В общем, оказалось, что это он убил. Затихарился. А потом пошёл в магазин за водкой, вот его и повязали.
— Сын? — ахнул Васильев, вновь сморкнувшись в окно.
— Да ты сдурел, гад? Платок возьми! — бешено рявкнул Булибин и, дождавшись, когда Васильев высморкается, с ещё большим негодованием продолжил, — За деньгами пришёл, свои закончились. Пьяный был, рассвирепел. Мол, не уважила, матушка, с порога погнала, дурным словом назвала. Так он говорил на следствии. Вот и всё.
— И что же? — удивлённо спросил Кривоносов.
— Как что?
— Суд был?
— Наказание одно. Отягчающее — пьян. Совершеннолетний он. Не сомневаюсь, что постановление будет — расстрел.
Кривоносов потёр взмокший лоб:
— Кажись, справедливо. За матушку-то.
— Вины не осознает. Раз — и всё…, — осторожно добавил Васильев, незаметно скинув испачканный платок на пол.
— Эээ, — своей особенной интонацией протянул Булибин, и тихо, двусмысленно проговорил, — Не всё вы понимаете. Ребята там дело знают. Своё получит. Уже получил.
— Тогда добро, — тем же шёпотом ответил Кривоносов.
Булибин резко повернулся к Погоскину:
— Слушай, а ты чего всё время молчишь?
— Я? Я слушаю. То есть…
— Слушаешь? Я же всех вас насквозь вижу. И тебя, и его, и его. Они себя раскрыли, а ты? Да тебя даже ломать не надо. С одного слова обделаешься. Не люблю тех, кто слушает.
Погоскин непонимающим взглядом посмотрел в Булибина:
— Зачем вы так?.. У меня нет злого умысла. Наоборот, только…
— Умысла? То-то и оно. Натуру твою вижу, а вот что в башке — не знаю. Поди догадайся.
— А вы не гадайте. Спрашивайте, — с заносчивостью ответил Погоскин.
Булибин пихнул его в грудь:
— Скоро со всех вас спросим.
— С нас? Кто это?
— Догадайся! Да вас удавить надо было ещё тогда, когда по революционным законам… Не добили, вот и расхлёбываем. Откуда столько преступлений? Я тебя спрашиваю, гад! С нас шкуры спускают.
— Вы безобразно пьяны.
— Чего? А ну лезь на шконку! И не подслушивай.
— Это моё место. А вы уходите на своё. На верхнюю полку. Вы пьяны, — с нервическим спокойствием отчеканил Погоскин.
Булибин поднялся, тяжело дыша, и поднял его за грудки. Погоскин, медленно сняв очки, упрямо и зло глядел ему в глаза:
— Я таких как вы немало видел. Много среди вас дурных людей. Вы видите в людях одно плохое.
— Ну, вот... Начал колоться, голубчик. Надо было сразу тебя прижать.
Неожиданно к нему шагнул Кривоносов и осипшим голосом произнёс.
— А ну, хорош, начальник. Отпусти. Не трожь! Чего пристал к человеку? Тихий, культурный. Ни чета тебе.
— С тобой отдельный разговор будет, механик.
— А ты сейчас говори, не стесняйся.
Булибин откинул Погоскина в угол дивана. Тот громко ударился о стену.
— Сядь на место, механик! Коробку-то эту поганую с цветочками к себе в чемодан сунул. Я видел.
— А это не твоё собачье дело.
— Собачье?!
Погоскин, оправляясь, увидел, как Булибин с размаху ударил в челюсть Кривоносова. А тот, устояв на ногах, схватил пустую бутылку из-под водки и ударил ею об голову соперника. Тот шумно свалился на пол, раскинув в стороны руки.
В купе установилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колёс.
Кривоносов вмиг обмяк, и бессильно упал на диван, уронив на пол осколок бутылки. Сквозь сукровично-дымное облако было видно, как он замедленно прижал ладони к побледневшим губам.
Васильев же стал судорожно озираться. Он первым нарушил гнетущую тишину:
 — Что теперь будет? Может, скажем, что он сам того? Жив? Вроде шевелится… Товарищ Погоскин, гляньте. Вам ближе.
Егор Александрович подвинулся на диване и тронул за плечо Булибина. Тот лежал без сознания. Рядом до него доносилось тяжёлое дыхание Кривоносова:
— Всё, амба. Приземлился. Вот и выпили... Теперь мне крышка.
— Всех перекуют, — словно отвечая на свои мысли, прошептал Васильев. Кривоносов испуганно на него посмотрел. В тот же миг Егор Александрович вскочил с места и всё ещё непослушным языком заговорил:
— А ну прекратите! Как же вы можете… А вы не падайте духом. Вы вступились. Он напал на вас первым, вас оправдают. А ему нужно как можно скорее оказать помощь. Ждите меня.
— Ну уж нет! — отчаянно взвизгнул протрезвевший Васильев, одним прыжком оказавшись у двери, — Сядь! Сейчас же! Ты всех подставляешь. Всех!
Егор Александрович попятился назад и грузно упал на диван, растерянно оглядывая Васильева. А тот затравленно озирался, что-то усиленно соображая.
— Нас ведь всех… Перекуют… — продолжал бормотать он.
Внезапно поезд начал останавливаться. Васильев ещё сильнее впился спиной в дверь, лихорадочно водя выкатившимися глазами. Тут его взгляд остановился на бутылке самогона. Он долго на неё смотрел, как вдруг вместе с хлопком дальней двери вагона и последовавшим топотом ног, он одним прыжком очутился у окна и с силой дёрнул форточку. Ветер отчаянно зашумел в окно. Облако табачного дыма стало медленно таять.
Васильев схватил непослушными руками бутылку и судорожно выбросил её в окно. Затем, ненадолго задумавшись, открыл чемоданы, свой и Кривоносова, и тем же нервным движением выбросил подаренную им коробку конфет и ещё какой-то свёрток из своего чемодана.
Оглянувшись на дверь, а затем на притихшего Кривоносова и испуганного Погоскина, он безумным голосом зашипел:
— Все говорим одно. Слышите? Пили водку. Только водку. Слышите? А это всё он!
Васильев ткнул пальцев в очнувшегося и тихо застонавшего Булибина.
— Жив, собака. Это в нашу пользу. Ударил тебя, потом тебя... С нас взятки гладки. Мы чисты.
Вместе с новым стоном Булибина поезд резко остановился. Попутчики испуганно переглянулись. Как только Кривоносов пошевелился, Васильев, с силой толкнув его, стремительно бросился к двери:
— Я сообщу!
В тот же миг дверь перед его носом распахнулась. На пороге стоял патруль милиции из трёх человек (старший милиционер, с одним квадратом в петлицах, и двое без знаков различия), а позади них взволнованный проводник.
— Так и думал… Драка, поножовщина, — выдохнул проводник, — Неужто зарезали?
В этот момент Булибин качнул головой и, медленно приподнявшись на руках, опёрся об диван:
— Сотрясение. От бутылки. Оклемаюсь. Только не упустите. Их…
Старший милиционер строго окрикнул:
— Граждане, предъявите ваши документы.
В это же время другой милиционер после утверждающего кивка старшего присел и начал осматривать рану. Булибин продолжал тяжело дышать:
— Дойду сам. Только достаньте. Внутренний карман. Справа.
Осматривающий его милиционер растерянно оглянулся на своих товарищей. Получив молчаливое одобрение, он расстегнул верхние пуговицы гимнастёрки и осторожно достал несколько корочек. Булибин, шумно вдохнув воздух, чётко, без придыхания отрапортовал:
— Оперуполномоченный уголовного розыска товарищ Булибин.
— Товарищ Булибин, — после недолгой растерянности проговорил осматривающей его милиционер, — разрешите помочь вам подняться.
Параллельно с этим старший милиционер подходил к каждому из участников попойки и сверял документы.
— Я бил, — без промедления сказал Кривоносов, когда к нему подошли, — был вынужден. Не рассчитал сил.
— Разберёмся, — неизменным тоном отчеканил милиционер, быстро проведя по нему непроницаемым взглядом.
— Товарищ милиционер, понимаете, завязалась драка. Всё произошло так быстро… Даже не успели разнять. А, да, участвовали двое. А мы вот с этим гражданином…
— Разберёмся, — строго прервал милиционер Васильева, так же ненадолго полоснув по его лицу взглядом.
В то время как он подошёл к Погоскину, у двери купе возникла массивная фигура, полностью заслонившая собой сочившийся из коридора свет.
— Разрешите войти, товарищи?
Все оглянулись. На пороге стоял чернявый мужчина с усами казачьего склада, лет сорока пяти, богатырского телосложения, всем видом своим демонстрировавший большую энергичность и радушие. Егора Александровича сразу же поразила странная чернота его глаз. Она придавала особую проницательность его взгляду, так не сочетавшегося с остальным его обликом, простодушным и доверчивым, мгновенно располагавшим к себе.
— Ох, прошу прощения! Разрешите представиться: товарищ Якушенко, инструктор райкома партии.
В руках у него мелькнула красная корочка. Проводник, ещё до приветствия подобострастно глядя на Якушенко, учтиво склонил голову. Младшие милиционеры растерянно посторонилась.
— Так-так-так. Пьяная драка, как я гляжу. Ах, как же так… Ах, ну да, запах самогона, разбитая бутылка… Кстати, чей самогон? Сбываем?
Купе притихло. Никто не отзывался. Якушенко, вглядываясь в тускнеющее дымное облако, неожиданно повернулся к Егору Александровичу:
— Гражданин, ответьте же.
Погоскин бросил быстрый взгляд на Васильева. Тот едва заметно ему подмигнул. Поджав губы, Егор Александрович глухо проговорил:
— Одну бутылку заказали у проводника, вторую кто-то достал из чемодана.
— А, то есть самогона не пили? Видимо, я ошибся…
Погоскин, опустив взгляд, заметно покраснел. Якушенко усмехнулся, и столь же неожиданно повернулся к Васильеву:
— А вы что скажете?
Глаза Васильева приняли покорный вид.
— Самогон? Что вы… Мы пили только водку. Товарищи подтвердят. Немножко перебрали… Виноваты, товарищ Якушенко.
А тот, не дослушав, ткнул в него пальцем:
— Этого — обыскать со всей тщательностью.
Васильев нелепо распахнул рот, споткнувшись на полуслове. Якушенко тут же перевёл взгляд в сторону Кривоносова:
— Этот бил, верно? Порезаны пальцы. А этот…
Он подошёл ко всё ещё сидевшему на полу Булибину. Погоскин заметил, что нога Якушенко оказалась у самого его паха.
— …видимо, потерпевший. Встать!
Последний окрик потряс купе. Все вокруг встрепенулись. У Егора Александровича заколотило сердце.
— Товарища оперуполномоченного ранило… — прозвучал позади голос одного из милиционеров.
Булибин, дрогнув, тем не менее не отвёл взгляда:
— Я постараюсь, товарищ Якушенко.
— Сотрудник наркомата внутренних дел валяется на полу в нетрезвом виде, — уже спокойно произнёс тот, — Для представителя власти это недопустимо. Вы член партии? Это ваш партийный билет? Обронили?
Булибин, сжав до крови губы, поднялся.
— С этого — по всей строгости закона, — не дождавшись ответа на свой вопрос, грозно проговорил Якушенко, — Немедленно привести себя в должный вид!
Булибин, не выдержав взгляда, опустил глаза и стал поспешно застёгивать верхние пуговицы кителя. Недолгую паузу прервал дрогнувший возглас проводника:
— Прошу простить, товарищ Якушенко. Народ волнуется, поезд стоит…
Якушенко развернулся, и с неожиданной переменой в лице широко и приветливо ему улыбнулся:
— Да, конечно-конечно. Виноват. У меня всё. Можете выводить. Вы здесь власть, — почтительно обратился он к старшему милиционеру. Но тут же спохватился, весело заговорив:
— Вот только одна небольшая просьбица. Позволю даже две. Оставьте мне вот этого гражданина под личную ответственность, — он ткнул пальцем в Егора Александровича, отчего тот пришёл в видимое недоумение.
Милиционеры переглянулись. Старший проговорил:
— Товарищ Якушенко… Ведь свидетель…
— Письменно изложит и передаст на утренней станции через телеграф.
На лице милиционера впервые отразилась эмоция, похожая на удивление:
— Всё понимаем. Но закон…
— …не нарушаем. Под личную ответственность.
Упёршись глазами в пол, милиционер грузно выдохнул:
— Хорошо, товарищ Якушенко. Нам пора, нарушаем расписание. Граждане, забираем вещи и на выход. Быстрее!
Якушенко с видимым удовлетворением улыбнулся:
— Ну вот и славно, вот и славно… Очень вам благодарен! Товарищ проводник, а вторая просьба лично к вам. Не обессудьте.
Проводник тут же вытянулся в струну.
— Если вас это не затруднит, разрешите мне переселиться в это купе. Желаю лично проконтролировать этого гражданина, знаете ли… — он засмеялся, — А вообще: в моём купе маленькие дети. Уже спать легли. А у меня неотложная работа, боюсь нарушить их сон. Задание партии, знаете ли…
— Будет сделано, товарищ Якушенко, — с театральной выразительностью отрапортовал столь странно переменившийся проводник. Достав три таблички из дверей купе и в комок смяв их, он расторопно удалился.
Тут же купе опустело. В нём остался один Егор Александрович. Якушенко, как видно, ушёл за своими вещами.
Табачный дым вскоре рассеялся, запах самогона улетучился, и только шелест обдуваемых ветром газет напоминал смотревшему в одну точку Егору Александровичу о закончившейся попойке.
 
II
Оставшись один, Егор Александрович бессильно опустил голову на ладони. Но только он закрыл глаза, как перед ним всплыло одно воспоминание, которое он тщетно старался забыть.
Год назад он возвращался на поезде из Иркутска в Москву. Благодаря вмешательству знакомых он получил долгожданное разрешение от комендатуры на лечение в столице. Оставалось всего несколько месяцев до окончания его ссылки.
Напротив него сидела молодая женщина, крупной крестьянской породы, с хмурым и несколько дёрганным лицом. Первую треть пути они ехали одни.
Когда Погоскин вошёл в купе, она дремала, прислонившись к стене. Прядь её седеющих волос выбилась из-под платка.
Очнувшись ото сна уже ближе к ночи, она молча достала бутыль самогонки и не спрашивая, разлила её в два стакана. Тогда он впервые и напился в поезде…
«А вы-то пить не умеете!»  — словно наяву послышался её невеселый смех.
«Ничего, это с первой так!» — усиленно дыша ртом после выпитого, проговорил он.
Погоскин встрепенулся, ёжась от холода. Укутавшись в пальто и пересев в другой угол дивана, подальше от форточки, он мучительно закрыл глаза.
И снова сознание унесло его в тот самый вагон…
После распитой бутылки он сидел и послушно покачивался в такт поезда, счастливо улыбаясь, с любовью и душевным расположением глядя на спутницу. Он игриво обратился к ней, едва не назвав её «милой»:
— Скажите на милость, а куда вы направляетесь?
— Конечная. А вы куда?
— А и я туда же! В Москву-матушку!
В тот же миг по встречному пути гулко зашумели товарные поезда. Они навеяли на него единственным светлым воспоминаем, которое было связано с ними. Однажды в одном пронзительно скрежещем вагоне он читал сказки Пушкина, поначалу девочке-подростку рядом, а вскоре и всему вагону. К его удивлению, внезапная радость расцвела на многих лицах, а во встреченных им взглядах затеплилась надежда. В ту морозную снежную ночь, под металлический свист вагона, многие уснули крепким сном…
Когда товарный поезд ушёл, он внезапно подскочил с сиденья и разгорячённо крикнул:
— А давайте я вам почитаю стихи! Что-нибудь сказочное, светлое! Что поможет нам забыть о невзгодах.
Женщина странно на него посмотрела, но потом серьёзно проговорила:
— Невзгоды есть. У золовки моей.
Уже готовый начать читать сказку «Конёк-горбунок», он с недоумением переспросил:
— У золовки? Но её же здесь нет…
— Ну и что, что нет.
Он замялся:
— Я могу ей как-то помочь?
— Помочь-то вряд ли сможете. А впрочем… Выбор у неё тяжкий, не знает, что и делать.
Униженный ссылкой, он с радостью зацепился за свою нужность:
— Слово не дело… Но вдруг я смогу подсказать ей с выбором.
— Эх, интеллигентик, тут подсказать будет непросто, — вдруг разбито и грубо протянула она, — но вот слушай. Вот что бы ты выбрал: остаться с двумя дитями или остаться без всех?
— Всех — это сколько? — непонимающе спросил он.
— Ну, трое.
— Конечно, остаться с детьми, чем лишиться всех… Но как это так? А один куда денется?
От былого веселья у него не осталось и следа, и он с тревогой и даже страхом смотрел на женщину.
— А вот так. Один девается оттого, чтобы другие остались. А если не подевать его — никого не будет.
Он тогда подумал о том, что они, не закусив, выпили по несколько стаканов самогонки, и женщина, вероятно, уже плохо соображает, что говорит.
— Всё равно не понимаю. Как это так? Лучше двое, чем никого… Но почему вообще такой выбор?
— Эх… Что говорить. Она также рассудила, что и ты. А теперь тяжко ей. Что ей потом сказать им? Они этого не простят.
— Да что же это за страшный выбор такой? И что она должна сказать? Может, ей вообще ничего говорить? Или сказать им неправду, — оборвав себя, он порывисто продолжил, — Знаете, в жизни бывает такое, когда сказать всю правду невозможно, дабы не разрушить, не ранить ей. То есть святая ложь, ложь во благо.
Женщина удивлённо переспросила:
— Святая ложь?
— Именно так! Но что же случилось у неё? Вы не можете мне рассказать? Я постараюсь заехать к ней!
Женщина внимательно посмотрела ему в глаза и резко мотнула головой:
— Давай-ка лучше почитай мне свою сказку…
Больше она не сказала ни слова: то ли уснула, то ли притворилась спящей…
Теперь в нём подспудно жила одна страшная разгадка: тот самый голод, о котором он слышал... Боже, если эта так, то кто он теперь, едущий в колхоз для написания официальной статьи?..
Сквозь удушающую марь воспоминаний послышался ритмический стук колёс. Словно пульс — всё чаще, всё тревожней. Петля леса сжалась в чёрную линию, изредка прорезаемую размытыми вышками электропередач. Зачем так ускорился поезд?..

Его мысли прервал настойчивый, но негромкий стук в дверь. Очнувшись, Егор Александрович поспешно крикнул: «Пожалуйста, войдите».
На пороге стоял Якушенко с безликим человеком в фартуке, как видно, работником вагона-ресторана. Не поздоровавшись и даже не взглянув на Егора Александровича, тот сразу принялся прибираться в купе. Погоскин, остро переживая свою вину, бросился ему помогать собирать разбросанные повсюду остатки еды и газет. Якушенко, чему-то усмехнувшись, снова удалился, бросив свои вещи на верхнюю полку. Егор Александрович только теперь заметил, что он неизменно держал при себе тонкий портфель, с которым и теперь не расстался.
И вот, спустя какое-то время в холодном, но чистом и уже не столь дурно пахнувшем купе в светящемся окне поезда покачивались две размытые фигуры.
Таким же бодрым и располагающим к себе тоном Якушенко обратился к поникшему Егору Александровичу, уперев в него чёрную смоль своих внимательных глаз:
— Товарищ … извините, как к вам обращаться?
— Погоскин.
— Товарищ Погоскин, вы не переживайте так. Со всеми бывает. Я не собираюсь вас ни о чём расспрашивать. Понимаю, вам это будет не очень-то приятно.
В его умных глазах читалось сочувствие. Егор Александрович тепло улыбнулся:
— Спасибо вам. Ведь вы так выручили меня. Иначе бы сорвалась моя поездка.
— А что за поездка? Простите за любопытство.
— В колхоз. В командировку еду. Буду писать о том, что увижу. Конечно, как человек городской, — Егор Александрович невольно подался к собеседнику и доверительно заговорил, — А всё же деревенский дух чужд мне. Постараюсь писать правду с позиции человека внешнего, городского. Но теперь я уже думаю, что не смогу охватить этот сложный мир. Только не отговаривайте. Но всё же я хочу всё увидеть своими глазами… Чтобы знать правду.
— Как удачно получилось, — Якушенко ясным взором смотрел на него, — что я зашёл к вам! Мы наших культурных работников в обиду не дадим! Едете по линии партии?
— По протекции Валерия Константиновича Озерова. Может, вы о нём слышали... — замешкался Егор Александрович, не услышав отклика своей исповеди.
— Конечно-конечно. Читал недавно его статью в книге о Беломорско-Балтийском канале. Фактическая вещица! А я ведь как раз работал по линии коллективизации. Партия постановила, мы исполняли. И всё ж добились показателей! А теперь мне поручили контролировать развитие детских кружков. Дети — цветы жизни, знаете ли.
— Какая прекрасная работа. А я всегда мечтал работать с детьми. Да вот только уж закрыты мне двери в школу…
— Ещё бы! Ведь задание партии, — веско произнёс Якушенко, словно не услышав второй части сказанного.
Он аккуратно разложил на расстеленной клетчатой скатерти курицу и варёные яйца. Егор Александрович только сейчас осознал, что он почти ничего не ел, хотя стол ещё недавно был завален обильными угощениями. Он с досадой вспомнил, что забыл взять с собой еду.
— Угощайтесь-угощайтесь, товарищ, — то ли угадывая его мысли, то ли внимательно за ним наблюдая, прожурчал Якушенко, — Берите курицу, она вся ваша.
Пододвинув разложенное на столе в сторону Погоскина, он нажал на звонок и заказал у мгновенно возникшего проводника, подобострастно учтивого, чай.
 — Рад стараться, — по-старорежимному отрапортовал тот, впервые улыбнувшись и продемонстрировав часть отсутствующих передних зубов. Егор Александрович почему-то испугался его вида.
Дождавшись чая, Якушенко стал громко звенеть ложкой о стакан, размешивая сахар.
— Вы простите меня за некоторую агитацию, но раз вы журналист, то должны обратить внимание. Ведь ни в одной капиталистической стране, живущей по принципу шкурной прибыли, невозможно той поддержки ребёнка, как у нас. Смотрите: кружки по рукоделию, по рисованию, по технике, театральные кружки, — он последовательно загибал пальцы на огромной ладони, — И всё бесплатно. По-другому, знаете ли, наша партийная совесть нам не позволит.
Егор Александрович с невольным уважением посмотрел на собеседника:
— Безусловно, это прекрасно, и я всей душой поддерживаю вашу деятельность. Главное, чтобы у наших детей было счастливое детство.
Но тут его одолели странные сомнения. Разве он говорил о том, что собирается стать журналистом?
А Якушенко продолжал говорить так, будто не слышал ответов Погоскина. Речи его порой звучали одним прерывистым монологом:
— Как же много клеветы стало на наш строй! Вы ведь для того и направляетесь в колхоз, чтобы дать бой. Да вот только, — Якушенко несколько удручённо посмотрел на Егора Александровича, — порой распространяют её вроде свои же граждане: колхозники, пролетарии…
Егор Александрович насторожился, но, со стыдом вспоминая встречу с Озеровым в Национале, убеждённо проговорил:
— Быть может, и есть в их рассказах доля правды. Ведь такое масштабное строительство, — он хорошо запомнил речи Озерова, — невозможно без ошибок, несогласованности, неверных проб.
— Вы правы, дорогой товарищ. Ой как правы, — Якушенко одобрительно закивал, — Вот в моём купе едет женщина. А рядом батька с дитём. Тот, понимаете, стал клацать зубами какую-то палку, да и убёг с ней. А она сразу в слёзы. И вот стала мне гутарить одну слезливую историю. Я ей говорю: «погодите, погодите, давайте разберёмся». Провёл с ней беседу, объяснил. Всё, как вы и сказали: отдельные факты, мол, может, и были, а вот истолкованы они неверно… Она согласилась. Даже извиняться стала. Гражданин, что с дитём ехал, меня поддержал. А то бывает, развесят уши… И это когда кипит борьба! Не на жизнь, а на смерть. Либо мы, либо они нас!
И вдруг совсем другие ноты зазвучали в его словах. Челюсть его судорожно сжалась, желваки набухли, и остановившимся взглядом он впился в Егора Александровича, точно так же как во время допроса смотрел на распластавшегося на полу Булибина.
— Столько крови было пролито за то, чтобы начать строить наше новое общество, и отдать всё это… Запомните: никто не умеет любить так, как любят коммунисты, но и никто не умеет так ненавидеть, как ненавидят они.
И, внезапно побагровев, он ударил каменным кулаком о стол.
— Да хоть говори она чистую правду, ни сколь она меня не тронет и не разжалобит. Ни капли! Ведь то есть разрушительная правда, и уж лучше вместо неё ложь, ложь во благо!
Егор Александрович бросил на товарища Якушенко полный ужаса взгляд. Но его лицо вновь с какой-то неуловимой быстротой приняло прежнее располагающее и ласковое выражение, и он, подвинув Егору Александровичу остатки своих угощений, радушно воскликнул, подкручивая усы:
— Да вы кушайте, кушайте, не смущайтесь! Вам-то чего бояться, вы ведь наш, наш человек! И любить вы научитесь, и ненавидеть. Как коммунисты!

После бессонной ночи Егор Александрович сидел в купе соседнего вагона и нехотя писал показания. Вопреки просьбам Васильева, он написал всё как было, лишь сгладив некоторые углы в отношении Кривоносова. Напротив него сидел скучающий милиционер и безотрывно смотрел в ворох исписанных бумаг.
Закончив, Егор Александрович сухо попрощался с бессловесным милиционером и торопливо вышел в коридор.
В окна вагона вглядывалось хмурое утро. В коридоре где-то кричали о краже, где-то ругали старика, не дошедшего до уборной. Всё тот же быт продолжал преследовать его, как и во времена ссылки... Лишь Елизавета продолжала нести ту душевную чистоту, что всё реже встречалась на утлом пути этой равнодушной и жестокой жизни.
Перейдя в свой вагон и подойдя к купе с двумя фамилиями: «Погоскин» и «Якушенко», он нехотя отворил дверь. 
— А, дорогой товарищ, ваша остановка уже скоро, ну, а мне уж до Харькова! — всё тем же располагающим и любезным тоном обратился к вошедшему Егору Александровичу товарищ Якушенко, расправляя в руках промасленную газету, видно, оставшуюся от угощений Васильева.
Погоскин, насупившись, сел. Весёлость и слепое радушие его спутника теперь показались ему особенно неуместными. Но он не находил для себя возможным отвечать ему грубо или с явным нерасположением.
Кто такой этот Якушенко? Почему он так странно себя ведёт? Зачем он его оставил, да ещё и подселился к нему? Ведь до сих пор он ни о чём его не расспрашивал… Егор Александрович стал перебирать вчерашние и сегодняшние беседы, ища в них подспудный смысл.
— Товарищ Погоскин, неужели вас так опечалила сегодняшняя дача показаний? — впервые отбросив весёлость, встревоженно спросил Якушенко, — На вас ведь никакой вины. Вы всего лишь свидетель. Я даже скажу так: вы — пострадавший.
Егор Александрович вспыхнул:
— Откуда вам знать мою вину? Откуда вам знать, что произошло в этом купе? Наконец, почему вы меня оставили?
— Проводник, товарищ Погоскин. Он мне кое-что рассказал, в том числе и о вас. Столкнулся с ним в коридоре, знаете ли. Подружились, погутарили. Наш человек! Максим Максимычем звать. Так и сказал — он, то есть вы, первым и вошли в вагон. Тогда он вас и запомнил!
— Очень приятно… Но неужели он подслушивал? Или подглядывал? Да и ещё столь длительное время? Думаю, что проще всего выяснить это у него. Сейчас и схожу, пока осталось время.
Сказав это, Егор Александрович почувствовал в себе силу против давящей ласковости Якушенко. Взгляд его приобрел необычайную для него напористость. Он решительно поднялся.
— Как интересно… А вы молодец, товарищ Погоскин! Факты — это главное. Действительно, сходите, и всё узнайте.
Егор Александрович даже удивился такому лёгкому согласию с собой. Когда он повернулся в сторону выхода, Якушенко схватил отложенную газету, и с какой-то детской увлечённостью обратился к Егору Александровичу, словно не замечая его намерения уйти.
— Знаете, товарищ Погоскин, вот чего не всегда хватает коммунистам, так это образования! Пробел, знаете ли. Юность наша пала на время царского правительства, державшего наш народ в темноте. Но ничего, дайте нам время, мы и это наверстаем! Мы, коммунисты, освоим все богатства мировой культуры! Не одной культурки, а культуру всех, всех народов. Ну вот, снова не знаю ответа. Всё не могу разгадать, знаете ли, кроссворд. Картина Леонардо да Винча. Да Винчи, вернее. Мона… Как же дальше?
— Мона Лиза.
— Точно, товарищ Погоскин! Я вам количество букв не назвал, а вы уже и ответили! Лиза, как раз четыре буквы. Елизавета, значит.
Егора Александровича бросило в дрожь. Он упал на своё место. Но Якушенко будто бы не замечал ужасного смятения своего спутника и с прежним задором продолжал разгадывать кроссворд:
— Последнее слово осталось. Надеюсь, с вашей помощью справлюсь! Город, расположенный на реке Ангара. Семь букв. От Лизы идёт этот город, вернее, это слово. От её второй буквы, то есть первая буква «И». Эх, что-то знакомое! В голове вертится, а на ум не приходит. Товарищ Погоскин.
— Я не знаю… Не помню… — обессилевшим голосом пробормотал Егор Александрович.
— Там ведь ещё эта белогвардейская сволочь Колчак был расстрелян.
— Иркутск, — выдохнул Егор Александрович место своей ссылки.
— Точно, товарищ Погоскин! Именно Иркутск! Как же ловко вы разгадываете кроссворды! — восхищённо воскликнул Якушенко, быстрыми движениями водя карандашом по газете.
И тут Егор Александрович увидел перед собой её встревоженное лицо. В тот самый вечер она сидела напротив него за столом под уютным светом абажура, мягко обнимавшим их бросаемой тенью. Она с волнением говорила ему такие важные для неё слова: «Если вдруг со мной что-нибудь случится, то я была бы счастлива, как здесь, так и там, если бы девочки оказались рядом с вами…».
«Что же будет с ней, что будет с ними, со мной?..» — сказал он себе, видя перед собой её взгляд. И вдруг он подумал о том, что, говоря «там», она имела в виду не только свою ссылку или тюрьму… Произнося это слово, она как будто быстро и коротко подняла взгляд вверх...
 Его мысли прервал громкий голос Якушенко:
— Знаете ли, я ведь воевал против колчаковцев. Правда, в Иркутске был лишь проездом. Да, товарищ Погоскин… Ведь эта сволочь белогвардейская давно закончилась, осталось лишь разное отребье в эмиграции. Да и не опасно оно, даже если и вооружат они интервентов против нас. Уж очень могуча стала наша страна. Нет, товарищ Погоскин, облик врага нынче стал иной. Всё, знаете ли, норовят они соблазнить ещё становящегося на ноги советского человека. Переходный у нас нынче период, знаете ли, а он самый трудный.
Вдруг он громко хлопнул в ладоши, чем ещё больше испугал Егора Александрович:
— Товарищ Погоскин, а вот и ваша остановка!
Егор Александрович поспешно вскочил, и дрожащими руками начал доставать чемодан. Когда вещи были готовы, Якушенко протянул ему свою широкую руку, уперев в него испепелённые зрачки глаз:
— Больших успехов вам, товарищ Погоскин. И в личных, и в служебных делах. Всё у вас будет хорошо! Знайте, я верю в вас! Так что не подведите меня! А пока что не говорю вам «прощай», а говорю «до свидания». До свидания, товарищ Погоскин! Уж очень вы мне симпатичны стали за нашу короткую встречу!
Егор Александрович, скорее распрощавшись с Якушенко, пройдя в коридор, вышел в тамбур, не переставая боязливо оглядываться. Но тут он спохватился, машинально сунув руку во внутренний карман пальто — в нём не оказалось паспорта. С тяжёлым предчувствием он вернулся в купе. Сбросив чемодан, он начал суетливо обыскивать место, на котором сидел.
— Товарищ Погоскин, что же случилось?..
— Паспорт, не могу найти паспорт. А поезд уже остановился…
— Ах, как же так-то! Человек, да без паспорта… В чемодане вы хорошо искали?
— Я его ношу всегда в пальто.
— А показания? Там вы паспорт наверняка предъявляли.
Егор Александрович спохватился:
— Верно! Бегу туда.
Выбежав, он бросился через вагон в купе, в котором давал показания милиционеру. Но дверь там оказалось закрытой. Егор Александрович терзал себя за рассеянность, и, как и всегда в подобных моментах, на него нашла бестолковая суета. Он стал бродить по вагону, ища глазами хоть кого-нибудь, на ком была бы служебная форма. После бессмысленного хождения из одного конца вагона в другой он наконец увидел вышедшего из дальнего купе проводника, и сразу же рассказал тому о случившемся.
Как раз в то время, когда проводник открывал ему дверь, поезд тронулся. Егор Александрович побледнел: «Что ж, значит, не успел выйти, а меня там ждут… Выйду в Харькове, а оттуда… Как всегда, только я мог попасть в такую ситуацию! Что же будет? Я погубил свою поездку, и возможность содержать Елизавету с девочками. А может, оно и к лучшему? Уж лучше в бедности… Да хоть бы паспорт найти! Иначе беда…».
И вот дверь купе отворилась, и Егор Александрович, дрожащий от волнения, сразу же увидел свой паспорт, лежавший на полу под тем местом, на котором он сидел. Схватив его, он быстро выскочил в коридор и невольно взглянув в окно, с удивлением увидел, что поезд, только отъехав от станции, вновь стал останавливаться. Он бросился по коридору обратно в свой вагон.
Вбежав в вагон, он увидел шагающего по коридору своей широкой и размашистой походкой товарища Якушенко, неизменно державшего в руке свой кожаный портфель.
— Товарищ Погоскин, как, вы нашли ваш паспорт?
— Нашёл! Он лежал на полу. Но что случилось, почему поезд остановился? Какая-то поломка? Я попрошу, чтобы открыли мне дверь.
— Так он для вас и остановился, товарищ Погоскин. Собирайте ваши вещи, и теперь уже не торопитесь, пожалуйста!
Егор Александрович, трепеща, уставился на Якушенко:
— Как, это вы остановили из-за меня поезд??
— По-человечески попросил, они и вошли в наше положение, ведь все мы люди. Сказал, что человек я партийный, надёжный, так и так… Да вы не беспокойтесь, о вас я вовсе не говорил. Взял всё на себя. Знаете ли, товарищи друг друга никогда не оставляют в беде!
— У меня нет слов, товарищ Якушенко… Я вам так благодарен… Бегу собирать вещи.
— Да вы не торопитесь, не торопитесь. Они сказали, что подождут!
Некоторые пассажиры стали открывать двери своих купе. Товарищ Якушенко раскатисто крикнул:
— Не создавать панику, оставайтесь на своих местах! Техническая остановка, через пару минут поезд продолжит путь!
Егор Александрович, не дослушав, бросился в купе. Быстро собрав чемодан, вновь разложенный при поиске паспорта, он выбежал обратно в коридор. К его удивлению, кроме Якушенко, в коридоре никого не было.
— Ну как, всё собрали, товарищ Погоскин? Ничего не забыли, всё проверили?
— Да, всё в порядке…
— Что ж, тогда снова с вами прощаемся, товарищ Погоскин! Не буду вас больше задерживать. Как я понимаю, вас там уже ждут.
Егор Александрович, плохо соображая, стал подбирать слова прощания:
— Благодаря вам… Вы… Товарищ Якушенко, если бы не вы…
— Ну хватит, хватит. Не стоит благодарнестей. Коммунисты не требуют благодарностей, а просто делают своё дело. До свидания, товарищ Погоскин! Надеюсь, мы ещё с вами увидимся!
И, как только Егор Александрович повернулся и двинулся на выход, Якушенко издали крикнул:
— Да, я же вам не сказал. Пока вы искали паспорт, я в чемодан вложил одну рукопись. Знаете ли, работал по коллективизации, и корреспондент, тоже как и вы, писал статью о нашем колхозе. Но возникли кое-какие вопросы, и статья так и не была напечатана. Ношу вот с собой зачем-то… Вдруг она пригодится для вашей работы. Всё-всё, не смею вас задерживать! Идите, товарищ Погоскин. Всех вам благ!
— Извольте вам помочь. Ступени… — расплывшись в жутковатой улыбке, заворковал проводник.

III
На размытом в застывшем тумане полустанке его встречали члены правления колхоза: двое немолодых мужчин в старых вылинявших пальто, и закутанная в тулуп женщина. Егор Александрович выхватил их из толпы по ищущим взглядам и, назвав свою фамилию, неуверенно поздоровался. 
Держались они почти чинно, словно встречали не просто гостя, а высокое начальство. В речи их была натянутость, и, пожалуй, не столько простое гостеприимство, сколько обязанность быть гостеприимными.
Поезд, уходя, бросил последний гудок. Резко обернувшись, словно его окликнули, Егор Александрович вгляделся в пустеющий перрон. Крупной фигуры, которую он невольно искал взглядом, там не было. Измученно выдохнув, он повернулся к встречающим.
— Приветствуем вас, товарищ Погоскин… — смущённо проговорила женщина, — Телеграмму получили, всё готово. Нам прислали машину, так что не задержимся. Что-то случилось? Вас не было… Потом поезд опять остановился. И вы вышли один…
Погоскин так же смутился:
— Нелепая ситуация… Выронил паспорт. Пока искали, поезд тронулся. Вот и попросили остановиться… Иначе вышел бы в Харькове, — последнюю фразу он попытался произнести шутливо.
Двое мужчин странно на него посмотрели. Женщина посторонилась. Подхватив чемодан, его спешно повели к стоявшему у края платформы испачканному грязью грузовику. Открыв помятую дверь, ему услужливо помогли сесть в кабину. Там пахло гнилой картошкой и соляркой. От этого ли запаха, или от всего пережитого у него начала болеть голова.
Встречающие расположились в набитом сгнившими остатками овощей кузове. Это смутило Егор Александровича.
 — Пусть женщина сядет в кабину.
 — Что вы, что вы... Они привыкшие. А вы-то в пальтишке худом — простудитесь. Наша Анка каждый день мотается туда-сюда — ей всё ни по чём.
— Тут ведь хватит ей места…
Ничего не сказав, шофёр лихо тронулся. Описав дугу, грузовик въехал в расхлюстанную колею.
— Урожай почти собрали, озимые досеваем, свеклу вот сдали, кукуруза скоро…, — бодро отрапортовал подпрыгивающий в такт грузовику шофёр на вопрос Егора Александровича о колхозных делах.
— МТС открыли, трактора пошли по весне… Дороги бы сделать, а так у нас — ничего, жить можно. А всё ж ждём весны — вся надежда на неё.
Пожилой шофёр говорил весёлым, задористым тоном, но сам ничего не спрашивал, и вопросов не задавал. Вскоре Егор Александрович замолчал, устав перекрикивать ревущий мотор, а также несколько раз больно ударившись о дверь во время поворотов бросающегося из стороны в сторону грузовика. Кроме разъезженной колеи за автомобильным стеклом, он больше ничего не замечал.
Наконец, с трудом добравшись до элеваторов по развязлым дорогам, они сели в приготовленную для них телегу и, сильно покачиваясь на ухабах, и даже несколько раз завязнув в глубоких бочажинах, продолжили путь.
Голова меж тем болела всё мучительней. Егор Александрович с мрачной тоской смотрел на проплывающие деревни, казавшиеся ему безлюдными. Он не примечал деталей, а видел лишь плывущее море раскинутых домов с дрожащими в них редкими огоньками. Справа — сплошные поля с приютившимися у самого горизонта размытыми далью лесами. Слева — чахлые деревушки с разбросанными левадами; позади них — зеркало вытянутого по направлению дороги большого озера. Покойная его рябь оживает и вместе с тем тревожит пейзаж.
А меж тем неторопко стелется путь — то всплывет на дороге раскидистый вяз, то прочирикает выпорхнувший из гнёздышка зяблик, то прогудит дальний спев голосов.
Всё сильнее смыкаются изнуренные болью глаза. Уже перестают примечать. Но сквозь меркнущее пространство взгляд невольно выхватывает то там, то здесь возникшие кладбища.  Тянутся вверх однотипные сосновые кресты, направленные на восток. Кажется, свежи кресты...
Егор Александрович медленно повернул голову. Там, в другой стороне, за высоким лесистым пригорком гасло тускневшее солнце. Последними лучами оно вырисовывало прижатый к горе старинный погост. Средь его каменных плит виднелись те же кресты…
Отвернув взгляд, он лёг на спину. Там, над землёй, чернильное небо кроилось на гряды смыкавшихся туч.
Вязкие мысли его постепенно перетекли в покинутую городскую жизнь.
Ведь там ещё недавно цвела золотая осень, его любимая пора года, такая короткая, но неизменно сказочная и нездешняя. Но всё это ушло, и осталась лишь одинокая хандра с её постылым одиночеством и необъяснимо-сладостным обесцениванием жизни.
Он увидел Её комнату, а в ней — букет из красочных листьев, простой в своём исполнении и бесполезный, но наполненный для него таким скромным уютом и душевным теплом, которые он, никем непонятый, искал всю жизнь…
И вновь он стал думать о постыдной попойке, о Якушенко, и в таких тяжёлых думах он продолжал ехать в телеге по нещадно разбитым дорогам, подпрыгивая и покачиваясь вместе со своими молчавшими спутниками. Мигрень всё усиливалась, и он, сжав губы, мучительно закрыл глаза.
С востока подул колкий ветер. Запахло озером.
Дорога постепенно выравнивалась, телегу стало меньше трясти, и он, сместившись вверх по шуршащему сену, бессмысленно упёрся головой в чемодан. Приоткрыв на секунду глаза, он увидел, как над ним тонуло в мраке сгустевшееся небо, готовое вот-вот разразиться дождём. Он и пугался грядущего ливня и вместе с тем необъяснимо его ждал.
Меж тем телега всё мягче и мягче плыла по торной дороге.
— О чём думаете? — спустя какое-то время послышался голос возницы, нарушивший вечернюю тишину, прерываемую лишь скрипом обветшалой телеги и далёким лаем собак.
Погоскин медленно открыл глаза. Вислые тучи по-прежнему клубились чёрным туманом, всё ближе прижимаясь к земле.
Решётчатые тени бросала нестройная гряда растущих пообочь деревьев. Гулко шумели сохлые листы. Разве не все ещё осень слизала? Да сил уж не оставалось глядеть…
Погоскин, долго не соображая, застывшими словами проговорил:
— Погода такая… Унылая. Ещё и голова разболелась. Разные невесёлые мысли… Тоска.
— А-а-а, вот оно как… Вы, городские, всё в переживаниях. Всё в себе. Нам того не понять. Говорите красиво, мудрёно. А уж думаете… И не представить, —  помолчав, возница словоохотливо продолжил, — А то вот едешь вот так в дороге, и думаешь одну чепуху. Скучно. Сиди вот, да кобылу со скуки стегай. А коль в колхозе — всё некогда. То корова не доится, то хлеба нет, то дитёнок болеет, то бригадир, ровно собака, рычит. Так и живём вот… Дубьё, — и, стеганув лошадь, насмешливо повторил, — Переживания! Куда нам…
Погоскин повернул голову и упёрся в широкую спину мужчины в большой каракулевой шапке. За ним он приметил такую же покривившуюся телегу. Её повело вправо, и она стала опасливо ехать по самой бровке дороге. Когда они начали её обгонять, из неё донёсся тихий старческий напев:
— Воскресение Христово видевше, поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному. Кресту Твоему поклоняемся, Христе, и святое воскресение Твое поем и славим: Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем. Приидите, вси вернии, поклони;мся святому Христову воскресению: се бо прииде Крестом радость всему миру.
— Что это? — прошептал Егор Александрович, смачивая языком обсохшие губы.
— Молитва, — почтительно проговорил возница притихшим голосом, — То веруют.
— В телеге?
— Авось, с пути сбились. Да путь-то здесь один. Аль обратно им ехать… Да куда уж... Ничего, у кого-нибудь заночуют.
Редкие тяжёлые капли посыпались с тяготившего над землёю неба. Погоскин, ощутив на лице живительную влагу, открыл глаза.
Головная боль стихла. Кажется, он задремал. Значит, разговор и пение ему почудились… Или нет? Он оглянулся. Возница, сутулив вислые плечи, молчаливо стегал кобылу по размокшему крупу. Впереди никого не было — дорога стелилась по деревне, не отпадая вьясь вдоль домов.

Телега остановилась у большого дома. Тут же из него высыпали местные жители. Лиц их он поначалу не разглядел, лишь с первого взгляда отметил, что одежда на крестьянах — всё та же, что и десять лет тому: тулупы, валенки, шерстяные платки, полинявшие шапки. Вокруг них — те ж, что и встреченные им по пути почерневшие избы, редкие деревца, покосившиеся кривые заборы, дорожная осенняя грязь. Но позади них в доме что-то ярко светило. Присмотревшись, Егор Александрович увидел, что это были электрические лампы.
На него повеяло запахом навоза, скотины и ещё чем-то смолисто-пряным. Такой знакомый, родной его детству запах…
Из поодаль раскинутого хлева, по всей видимости недавней постройки, раздавалось тягучее мычание коров, рёв быков, визг поросят. Вдали он приметил ещё одно новое, как видно, общественное здание, а рядом — вполовину сложенный сруб.
Егору Александровичу стало легче. Угрюмое настроение его окончательно прошло, когда он услышал смешливый голос какого-то старика:
— Во, агитатор приехал! Из самой столицы пожаловал? А нам ужо собрались амфитеатру строить. Чтоб там агитировать. А то в избу не влезаем. Одна Степановна пол избы займёт.
— Не слухайте балагура. К старости ума не нажил. Милости просим, — прокричал чей-то женский голос.
Наступила недолгая пауза. Люди продолжали выходить из избы, тяжело скрипя дверью.
— Это — большой писатель, — шагнув им навстречу, громким и торжественным голосом заговорила встретившая его на полустанке женщина. Она удушливо закашлялась и оправившись, размашистым жестом руки указала на Егора Александровича, — Очень уважаемый! На поезде его подвезли прямо к нам. Зовут писателя Егор Александрович Погоскин. Поприветствуем товарища Погоскина!
Она громко захлопала, почтительно отступив в сторону. Раздались нестройные аплодисменты.
 — Ну что вы! Я высадился дальше… — проговорил заулыбавшийся Егор Александрович, неловко оправдываясь, — рад вас всех видеть, друзья!
Сразу же зашумели голоса:
— Вот это начальство!
— Кажись, председателю худо будет.
— Хай поклоны бьёт!
— Тише, услышит…
— Да привирает, Аннушка.
— Не похож на важного…
— В очках!
Его повели в большую избу, в которой располагалось правление колхоза. Как оказалось, здесь бы назначен общий праздничный сбор по случаю его приезда.
В избе — залежалый запах пота, табака, овечьей шерсти. У самого входа на толстых крюках была развешена верхняя одежда: тулупы, пальто, шапки. На противоположной стене — криво нарисованный красный плакат с надписью: «Под знаменем тройного учения — Маркса, Ленина, Сталина — мы победим», а также портрет Сталина.
Егор Александрович обратил внимание на ещё один портрет, вернее, картину, изображавшей юного красноармейца на гнедом коне. Она висела в углу и была обрамлена богато расшитым рушником. Так же он приметил две фотографии человека в будёновке — по всей видимости, изображавшие всё того же человека. Быть может, местный герой?..
Хорошо натоплено: около входа потрескивает круглая изразцовая печь цвета агата. Вдоль стен: сбитые из грубых досок стеллажи с вперемешку наваленными на них папками, бумагами, какими-то механическими деталями. В углу — резной, со сломанной ножкой, заменённой на деревянный брусок, старинный стол, единственно не примкнутый к линии общего застолья. Но главное «чудо» — висящие под низким потолком две электрические лампы, заменяющие привычные керосинки.  Ярким светом они заливают это необычное для крестьянской избы убранство.
На длинном, то сужающемся, то расширяющемся столе — скромные угощения. В кастрюлях — капуста, варёная картошка, в мисках — кислые огурцы, натёртая морковка, грибы. Меж всех этих кушаний — помутневшие гранёные стаканы.
На полу стояло несколько бутылок самогона. Егор Александрович, остановив на них взгляд, почувствовал гложащую во рту сухость.
— Присаживайтесь, товарищ Погоскин. Вот ваше место. Проходите по правой стороне, там сподручней. Вот на тот стул, возле лавки, — в самое ухо проговорил ему председатель колхоза, до этого представившийся ему как Иван Лукич.

К ночи весёлые голоса окрасили жарко истопленную избу. Один из них принадлежал Егору Александровичу, заплетавшимся языком громко отвечавшему на сыпавшиеся на него вопросы.
Поначалу его удивила общая подавленность за столом после столь живой встречи, и отдельные весёлые окрики скорее напоминали крики репетирующих актёров во время паузы на сцене, изображавшей поминки. Но вскоре эта неловкость исчезла, и Егору Александровичу стало так тепло и сладостно среди окружившего его внимания и как будто даже всеобщего женского восхищения. Нехотя уступив просьбам, он налил полстакана самогонки, а после, уже не замечая налитого, звонко чокался о протянутые к нему стаканы.
Вопросы ему задавали несколько незамужних женщин, весёлых, вспотевших и раскрасневшихся от жары и выпитой самогонки. Одна из них, по имени Наталья, громко лузгала семечки, сбрасывая шелуху на разложенную газету. Она игриво сощурила глаза.
— Скажите-ка, Егор Александрович, а вы женаты?
— Нет, ещё нет…
— Ай, значит, холостой!
— Можно и так сказать, но всё же не совсем.
Раздался забористый женский смех. Егор Александрович счастливо и задумчиво оглядел присутствующих: «Жить бы нам с милой Елизаветой и девочками здесь, в деревне, среди этих добрых людей, и были бы мы счастливы».
Многие мужчины были пьяны, но, в отличие от тех деревенских попоек, которые доводилось наблюдать Егору Александровичу, были они смирны и тихи, и поначалу больше молчали да бессмысленно оглядывали присутствующих, нежели говорили.
— Это как это — не совсем? — переспросила одна, — Или вы, как это говорят столичные… браком гражданским живёте?
— Срам-то какой! — смешливо прозвенел чей-то сопрановый голосок.
— Нет, милые, я пока что живу один.
— Пока? Этак вы что-то нам не договариваете, Егор Александрович…, — покачивая головой, игриво произнесла Наталья, выворачивая грязные карманы, видно, в поисках остатков семечек.
— Так-то дети у вас есть, аль нет?
— Нет. Вернее, можно сказать, что есть. Две девочки.
Снова раздался общий смех.
— Ой, темните вы, Егор Александрович, ой, темните. Что-то вы нам не договариваете…
— Нет-нет, что вы…
Егор Александрович, в порыве внезапного решения переехать в деревню, восторженно воскликнул, подскочив с места:
— Милые мои, вот переедем мы с ней и с девочками к вам и будем вместе здесь жить! Мы будем вам читать книги, научимся вместе проводить вечера. А вы нас научите настоящему труду! Ведь это прекрасно: трудиться и кормить своими руками семью! А поля, а озёра, леса! Там грибы, ягоды, рыбалка… Вот охоту нет… Милые мои, как же это прекрасно! Вот только надо написать письмо…
— Ага, вот и проговорился, писатель из Москвы! С кем это — «с ней»? И что это за письмо? А? — тут же заинтригованно спросила одна из женщин, так же поднявшись с места.
Егор Александрович, вдруг загрустив, задумчиво произнёс, с нехарактерной для него непочтительностью забыв про вопрос:
 — Зачем же мы так немудро усложняем, запутываем жизнь? Когда всё так ясно и просто..., — пролив капли самогона в тарелки, он поставил стакан, — Когда остаётся один шаг до того, чтобы счастьем друг друга… То есть, одарить счастьем друг друга…, — на какое-то время он утратил нить мысли, — А мы… А мы всё бродим. Вокруг да около… Знаете, я всегда боялся жить дерзновенно, не верил в себя...
— Ох, Егор Александрович, как вы всё мудро говорите. Но раз вы мужчина холостой, то, видать, захотите у кого остановиться!
Раздался громкий смех. Какой-то мужчина в углу глухо замычал. Егор Александрович непонимающе уставился на него.
— С придурью мужичок. Не обращайте внимания, — прошептал Дионисов, колхозный бухгалтер. Был он до комедийности серьёзен, будто его рабочий день здесь всё еще не закончился. Толстая истрёпанная папка лежала у него на коленях.
С той же серьёзностью говорил и председатель, сидевший по правую руку от Егора Александровича, черт лица которого он так и не разглядел.
А в это время стали раздаваться распалённые крики:
— Ой, не у тебя ли что ли?
— Наша Анфиса одна-то сколько живёт! Хай примет.
— Пусть сам выбирает по душе.
— А ты тоже не лыком шита. Про то все знают! Спросить?
Грянул ещё более оглушительный смех, но вскоре он сменился короткими перебранками, издали послышалась мужская ругань.
Егор Александрович встревоженно оглянулся.
— Не нужно, не нужно ссориться, друзья!
— Наталью вон из избы! — покрыл его голос октавистый мужской бас.
— Тиши, тише! Человек приехал к вам из столицы, из Москвы. Он столько знает всего, столько видел. А вы о чём? А ну прекратите, — тягуче и монотонно ругался председатель, однако, не поднимаясь до крика.
— Мы обо всём проведаем! Не волнуйся, Иван Лукич.
— Егор Александрович, а вот и наша Анфиса!
Егор Александрович, вскинув поникшую голову, посмотрел на стоявшую у входа полной грудью дышавшую женщину.
С первой вспышки он отметил в ней ту ладную природную полноту, живость красивого лица и манящее лукавство улыбки и глаз, которые воплощали его тайный, первозданный и земной женский образ. Приглядевшись, он приметил яркий цвет её малахитовых глаз, чувственную полноту губ, чуть клонящуюся на одну сторону улыбку. Выразительно были очерчены её девичьи щёки, которым, как ему в тот момент показалось, так не хватало живого румянца.
С правой стороны верхней губы он невольно заметил небольшую темнеющую бородавку. В ярком свете её молодое лицо немилосердно старили проступавшие возле краешков глаз сухие морщинки.
Егор Александровича разбудил театральный возглас расхохотавшейся Натальи:
— А ну-ка, Анфиса, выпей за дорогого гостя нашего! Егором Александровичем звать. Во, в кое-то веки выговорила! По нашему-то — Егор Саныч. Цыц, ухрюпинский! — с последней фразой, многих насмешившей, она накинулась на какого-то мужчину.
Анфиса приятным голосом прикрикнула:
— Ну, а этому мы всегда рады! То-то я и спешила.
— Егор Сан…, тьфу ты, Егор Александрович, а вы что же, а?
— А и я — завсегда рад!
Но как только Егор Александрович выпил очередную рюмку, он тут же застыдился себя.
— Милые мои, пожалуй, я пойду, — но тут же спохватился, туманным взглядом поймав ласковую улыбку Анфисы, — А нет, посижу ещё! Но пить больше не буду.
Снова раздалось жалобное мужское мычание. Кто-то другой, видимо с лихвой выпив, стал негромко биться головою о стол.
— А это верно, товарищ. Нужно знать меру — веско произнёс Дионисов, одобрительно кивнув. Он брезгливо пихнул мужчину, бившегося головой и тот упал под стол. В то же время мычавшего мужчину взяли под руки. Тот стал молчаливо сопротивляться, и у выхода из избы образовалась свалка.
Но Егор Александрович этого не видел. Он не отрывал взгляда от томных глаз сидевшей напротив него Анфисы. Выпив ещё один до краёв наполненный стакан, она напевно спросила:
— Ну, а вы расскажите нам о столице, о тамошней жизни. Или вы без меня уж всё поведали? А я б очень хотела послушать вас.
От её внимания, от всеобщей ласковости и почтительности к себе Егор Александрович приобрёл необычную для него находчивость и говорливость.
Он красочно стал рассказывать Анфисе о своей жизни. Он старался удивить её чем-то необычным и неожиданным, нежели настоящими своими чувствами и переживаниями, всегда в нём негромкими и нежно-застенчивыми.
Вдруг одна из женщин, видимо, Наталья, он уже не различал, оглушённо воскликнула:
— Ну, теперь всё ясно, у кого Егор Александрович остановится… Человек он…
Но тут председатель громко ударил кулаком о стол:
— Ну всё, хватит! Товарищу Погоскину определено место. Он пойдёт…
— Ну уж нет, пусть сам выбирает избу!
— Я сказал! И хватит тут с вашей дуростью.
— А ты, Иван Лукич, всё такой же: как выпьешь — так злой, как злой — так власть свою показать спешишь, — с насмешкой и лёгким укором проговорила пожилая женщина, по всей видимости та, которая урезонила на улице вздорного старика, — Ну а коль власть почуешь — тебя не остановить.
— Ты мне поговори тут. Сказано ясно: Егору Александрович определено…
— Тебе-то уж не понять, Лукич! Все мы по пояс люди, — сдержанным смехом зазвенел прежний высокий женский голосок.
Где-то на конце стола захихикали. Председатель, важно поправив сбившуюся скатерть, нахорохорился:
— Я ещё раз повторяю: Егору Александровичу было определено место…
Незвучный его голос потонул в усиливавшихся мужских криках, затеснивших женские:
— Ну что за народ!
— Наталью гнать из избы!
— Совсем разбестались.
— Капусты лучше принесите. В углу вон.
— Для тебя что ли нести?
Но Егор Александрович не обращал внимания на эти возникавшие перебранки, всё более и более захватываясь вспыхнувшим в нём огнём. Кроме несомненной симпатии, он уловил в ласковых смеющихся глазах Анфисы то, что он втайне мечтал пробудить в женщине — восхищение.
Даже чувство любви он не мог представить без какой-то доли восхищения тем, кого любят. Однако это восхищение человеком, как с грустью не раз признавал он себе, не могло быть достигнуто ни его душевным богатством, ни его мягкостью, ни его добротой. Только неординарный характер, пылкие чувства и безумные поступки могли собой восхитить. То есть именно то, чем он не обладал…
И вот теперь он, отчего-то представив себя гусаром, оставшимся на временном постое в деревне, сидел за общим столом и страстно жестикулировал, поведывая Анфисе всё самое интересное и необычное, что приключилось в его неяркой и скромной жизни.
После команды председателя народ стал медленно расходиться по своим домам.
Распрощавшись со всеми, Егор Александрович, ожидая председателя, остался с Анфисой стоять на улице, посреди грязной, размытой дождями дороги.
— А вы не принимайте близко к сердцу, что о вас тут болтали, — проговорила Анфиса, неожиданно сбросив прежнюю шумную игривость, — Это так забавляются наши бабоньки. Новый человек — новый повод побалагурить. В деревне-то у нас мало радостей. Ну всё, Егор, я пошла.
Она махнула в сторону дальних изб.
— Дом мой вот там, у самой речки. Видите, свет загорелся? Нам тут недавно провели… не помню, как его… В общем, как в правлении свет — мне да соседям моим. Мы ведь рядом с этой… мельницей… иль станцией живём.
С нескрываемой завороженностью Егор Александрович смотрел на притихшую, и потому ещё более похорошевшую Анфису, плохо улавливая смысл её слов.
— Ну, доброй ночи, Егор Александрович!
— Доброй ночи, Анфисушка!
Он порывисто наклонился и неловко поцеловал ей руку, на мгновение ощутив мягкий бархат её кожи, сбивший дыхание женский запах. На его руке запечатлелось ощущение её натруженных мозолистых пальцев.
— Ну, уж это вы бросьте! — игриво засмеялась она.
— Нет-нет, я не шучу, я по-настоящему!
— Ну, коль по-настоящему, то ладно, прощаю, — звонким колокольчиком зазвенел её смех, — Всё-всё, идите к себе.
Анфиса развернулась и пошла, мягко покачиваясь, в сторону своего дома. Председатель, ждавший невдалеке, подошёл и угрюмым тоном обратился к Егору Александровичу:
— Идите со мной, товарищ Погоскин, я вам всё покажу. Для вас уж всё уготовлено, постель застлана, так что можете сразу ложиться спать.
— А это мы ещё посмотрим! — задорно крикнул Егор Александрович, жеманно глядя во след Анфисе. Он хотел было запеть, но вовремя прервал себя, вспомнив, что он высокий гость и писатель, — Кстати, а вам уже рассказали про поезд? Забавная история вышла! И так удачно для меня!
— Нет, товарищ Погоскин. Знаю только, что вас подвезли. Разрешите оказать вам помощь?
Он подбежал и поправил упавшую в лужу доску, по которой ходили через разбитую колею.
— Ну что вы, зачем так? — неловко проговорил задумавшийся о чём-то Погоскин, идя по доске и опираясь на поданную руку вязнувшего в грязи председателя.
У самых ворот отведённого для него дома он оглянулся — свет в деревне погас.

IV
Звёзды лежали редкой россыпью над дворами. Тоскливый лай собак нарушал гулкую тишь.
Устроившись на новом месте, в чистой, почти новой избе, Егор Александрович, сильно пошатываясь, вышел во двор. Счастливо улыбаясь, он невольно устремил взгляд ввысь: «Какая чудная ночь, и какое прекрасное небо! Ах, что ж я её отпустил сейчас. Анфисушка… Такая чудная влюблённость! Чурбак, кто не влюбляется! Нет в нём силы жизни. «Я тебе говорю»».
И он, прервав себя, весело и негромко запел, переведя взгляд на линию смутного горизонта:

Где эта улица, где этот дом?
Где эта барышня, что я влюблён?
Вот эта улица, вот этот…

Вдруг из темноты раздался голос:
— Егор Александрович, Егор Александрович, это вы?
Погоскин испуганно озирнулся:
— Да, это я… Егор Александрович Погоскин. Писатель из Москвы.
Всё тот же голос неопознанного человека, звучащий почтенно и даже возбуждённо, его зазывал:
— Идите, идите с нами. Банька у нас натоплена. Можно сказать, для вас топили, для гостя нашего.
Погоскин насторожился:
— Баня? Не слышал, чтобы говорили о ней. Очень неожиданно...
— Идите же, для вас натопили. У нас банька просто чудо — таких не сыщите. Просто хоромы. Разве что топить долго. Но не беда!
Егор Александрович всматривался в темноту и никак не мог разглядеть собеседника. Голос его был ему незнаком. Он стал медленно трезветь.
— Пожалуй, схожу, только мне нужно за этим… Чемоданом… За вещами.
— Не нужно, Егор Александрович, там всё есть. Пойдёмте, ведь только для вас и топили.
Погоскин неуверенно пошёл вслед за незнакомцем, не переставая удивляться столь странному приглашению. Он не припоминал, чтобы во время застолья речь заходила о бане — впрочем, всё ему помнилось лишь отдельными урывками, разве что кроме Анфисы.
Они шли молча, и у Егора Александровича никак не хватало духу начать разговор с проводником, который почти бегом вёл его лесной тропой. Но вот, спустя какое-то время в глуби леса он увидел большой дом с единственным в нём окном, расположением у самой крыши. До этот напомнил ему товарный вагон.
Всё это казалось необычным: и одно маленькое оконце в таком большом доме, размером своим походивший на жилой дом, и его расположение, далёкое от деревни, и проводник, молчавший на протяжении всего пути. Из трубы шёл щедрый дым — дров здесь и вправду не жалели.
Проводник застыл у двери. Он повернулся к Егору Александровичу, но тот вновь не смог разглядеть его лица, сокрытого тенью.
— Входите, входите, Егор Александрович.
Тут Погоскин услышал задорный женский смех из бани: по всей видимости, смеялись несколько женщин, вернее девушек, судя по их звонким голосам. Он остановился в недоумении:
— Как же так, там женщины. Необходимо обождать.
Незнакомец, недвижимо стоявший у двери, с прежней дружелюбностью ответил:
— Ну что вы, Егор Александрович, какие женщины. Неужто вам мерещатся голоса? У нас всё чинно.
Погоскин, сомневаясь, всё же вошёл в дверь, и него сразу дохнуло берёзовым ароматом молодых веников, сосновый смолы и запахом свежего дерева. Из сумрака раздался густой бас:
— О, а вот и Егорушка к нам пожаловал! Милости просим!
Погоскина покоробило. Присмотревшись, он увидел в предбаннике нагого мужчину огромного роста, до самого потолка, с длинной бородой и шапкой густых курчавых волос.
— Егорушка, ты не удивляйся: у нас тут нет ни чинов, ни званий, тут у нас все люди братья. Ах, братец ты, Егорушка! Раздевайся и заходи. Вот твоё полотенце — с города привезли. У нас здесь всё чинно.
Погоскин, робея, стал раздеваться, а тот же бас с прежним радушием продолжал сотрясать сокрытое в темноте пространство:
— Каждый здесь обращён друг к другу душой и сердцем. И добро в этом, и правда. Здесь всё не так, как там. Здесь всё душа в душу!
Погоскин вдруг испуганно подумал о том, не попал ли он в какую-то деревенскую секту, в «хлыстовщину» или ещё куда, о чём он имел весьма смутные представления.
Но собеседник словно читал его душу:
— Ты не бойся, Егорушка, здесь нет у нас ни обиды, ни зла. Всяк ведёт себя по нутру, как ему заблагорассудиться. Здесь всяк принимает всякого по его душе. Ты не пугайся, Егорушка, заходи. А коль что не так, то можешь уйти. Мы по сердцу ко всякому.
Он отворил дверь и оттуда чей-то мужской голос его поприветствовал, но скорее уже не дружелюбным, а льстивым тоном:
— Возрадуйтесь же, Егор Александрович!
Он грубо толкнул Погоскина, и тот очутился в бане. Однако само помещение от него было сокрыто сплошной вереницей женских тел, кружащихся в хороводе, обнимавшим собою всё пространство. Их тени куражно плясали на стенах.
Девушки из хоровода задорно смеялись и пели одни и те же слова, прерываемые весёлым шипением подбрасываемой на каменку воды:

Как по лугу, лугу, лугу девицы гуляли,
Девицы гуляли, песни запевали…

Не успел Погоскин сообразить, как выбежать отсюда, как хоровод подхватил его и закружил, после втолкнув внутрь себя.
Внутри хоровода плясали и хлопали в ладоши обнажённые мужчины, и каждый это делал по-своему, кто во что горазд, но всё же попадая в общий ритм, задаваемый хороводом. Кто-то молча подкидывал ноги, хлопая по ним руками, кто-то кружился на месте, а кто-то и вовсе пустился в пляс, кувыркаясь и подпрыгивая, и громко запевая всё те же слова девичьего хора.
— Егорушка, отдыхай, не думай ни о чём! — гремел бас, звучащий позади хоровода, — Всяк здесь своим нутром живёт.
Хоровод кружился, ни на мгновение не останавливаясь, и так плотно он был сомкнут, что вырваться из него было невозможно. На стенах подрагивали огоньки вставленных меж брёвен лучин.

Как по лугу, лугу, лугу…

— А, Егор Александрович, и вы здесь! — крикнул ему какой-то мужчина.
Погоскин, близоруко прищурившись, узнал в нём Дионисова, бухгалтера, ещё несколько часов назад сидевшего рядом с ним за общим столом. Он отчаянно ухватился за его руку.
— Что здесь творится?! Срам-то какой! Вас сюда тоже обманом завели?!
Дионисов удивлённо, но не переставая широко улыбаться, посмотрел на него:
— Егор Александрович, что вы, что вы! Здесь мы отдыхаем, веселимся. Какой срам-то в радости? Никто ведь никого не неволит, не делает зла. А что мы наги, так баня ведь. Ты не думай об этом. Что тут было, то и останется.
— Да нельзя так! — у Егора Александровича перехватило дыхание.
— Егор Александрович, вот, выпей самогонки!
— Не буду я больше пить. Я ухожу!
Вдруг Дионисов крикнул:
— Нашего Егора надо покружить!
Хоровод подхватил Погоскина, и он почувствовал, как множество женских рук мягко держали его на весу. Сладкий берёзовый аромат млеюще дурманил.
— Егор, милый, оставь мрачные думы, отдохни душой!
— Егор, другие-то всё веселятся, а ты снова печалишься?
— Егор, ты не гради себя!
От теплоты ласковых рук и женской ласки у Погоскина поплыло в глазах. Он позволил себе выпить протянутый стакан с необычайно вкусной самогонкой.
И тут же тепло разлилось по его телу, вскружилась голова, и девичье голоса сплелись во едино. Он подхватил чью-то девичью руку и робко её поцеловал.
— Ну, уж это вы бросьте! — прозвучал томным шёпотом голос, похожий на голос Анфисы.
Его тут же выпустили из хоровода, и встретившись глазами с задорным взглядом Дионисова, он тоже начал плясать. Никто не смеялся над ним, а напротив, все с любовью на него смотрели, словно радуясь его радости, и счастливясь его счастью.
Сперва смущаясь своим первым движениям, всё ещё не оставляя мыслей о том, как он выглядит со стороны и как его видят другие, спустя какое-то время он щедро отдался всеобщему веселью.
— Ай, Егорушка, как же всем нам сладко видеть тебя таким! —  гремел знакомый бас, — какой же всё-таки ты славный человек, Егорушка! Ну а сейчас нам душу свою покажет уважаемый Фёдор Игнатьевич, Фёдорушка.
Фёдор Игнатьевич, высокий мужчина в летах, со статной осанкой и окладистой бородой, вышел в самый центр и стал плясать, поочерёдно подбрасывая ноги и хлопая по ним ладошами:
— Хорошо, хорошо, Фёдорушка! — восторженно гремел бас.
«А и вправду, молодец Фёдор Игнатьевич, — подумалось Егору Александровичу, — в таких летах сумел сохранить в себе живое веселье».
Все с нескрываемым восхищением смотрели на Фёдора Игнатьевича, танцующего в пьяном угаре. Из хоровода стали раздаваться томные окрики:
— Ай-да, Фёдор, как же он молод и статен.
— А пляшет-то как, словно всю душу отдал в пятки!
И сыпал хоровод свой нескончаемый поток слов, в такт которых танцевал Фёдорушка, танцевал Егор Александрович, танцевали все, радостно хохоча:

Как по лугу, лугу, лугу…

Всё тот же бас загремел:
— А ну-ка, Фёдорушка, покажи-ка нам волчонка, у тебя он получается лучше всех!
Фёдор Игнатьевич встал на четвереньки, и стал кружиться, словно гоняясь за своим хвостом. В общем шуме послышалась, как он стал гавкать, пытаясь изобразить то ли волчонка, то ли собаку.
И женский хоровод, и мужчины, плясавшие внутри него, грянули всеобщим ликованием.
На Погоскина дыхнул жаром всё тот же Дионисов:
— А дальше-то идут туда, в ту дверь. Там даже лучше, чем здесь! Все хотят туда попасть! Ради этого сюда и пришли. Вот же, гляди! Анфису-то видел?
Фёдора Игнатьевича, шатавшегося от долгого кружения, подхватил хоровод, и покружив, вынес в указанную Дионисовым дверь. Погоскину показалось, что туда он вошёл не один.
Однако хоровод ни на мгновение не переставал петь:

Как по лугу, лугу, лугу…

— Теперь же очередь Егорушки! — вновь раскатисто прогремел бас за хороводом, покрывая тину его слов, — Егорушка, покажи и ты свою широкую и добрую душу.
Погоскина вывели в центр. Женские голоса тут же запричитали:
— Ай-да, Егор, милый ты мой!
— Желанный ты мой, не грусти. Будь же счастлив!
Прежний голос перекрыл разноголосицу этого ликования:
— Егорушка, ты не думай ни о чём, ты отдохни душой.
Погоскин, всё ещё смущаясь всеобщего внимания к себе, неловко стал плясать, вспоминая то, как это делал Фёдор Игнатьевич.
— Ну вот, до чего же у тебя ладно получается, Егорушка!
Егор Александрович, наконец-то увидев в хороводе Анфису, отдался громкому веселью.

Как по лугу, лугу, лугу…
 
Девушки из хоровода стали томно выкрикивать:
— Егор, ты так красив и желанен!
— Удиви же нас всех!
— Покажи душу, милый ты наш Егор!
Егор Александрович едва слышно прошептал:
— Нет, не могу я, тайна ведь это…
Густой бас подхватил хор голосов:
— Какая ещё тайна! Братья мы все, нет у нас недобрых чувств. Каждый из нас особен по-своему! Мы принимаем тебя! Мы в тебя верим!
— Нет, давайте я так попляшу.
— Ну же, Егорушка, не расстраивай нас!
И тут девичий хоровод начал всё более и более ускоряться, всё так же лаская слух своим игривым пением, а мужчины, им опоясанные, всё быстрее и быстрее плясать и петь. Стало казаться, что время здесь, в этом месте, сжалось до предела, как внезапно шумную вакханалию покрыл ликующий голос:
— Молодец, Егорушка, молодец!

V
Егор Александрович проснулся от громкого стука. С приятным осознанием того, что произошедшее в бане — всего лишь сон, он вскочил с кровати.
Накинув пальто, он отворил дверь. На пороге стоял председатель колхоза Иван Лукич, без тулупа, в одном пиджаке, накинутом на вязаный свитер. За его спиной светило низкое солнце, подёрнутое сонной дымкой белесого неба.