Тщета Глава 10

Олимпиада долгое время ходила из угла в угол и ждала, когда же, ну когда подействует молитва? Как будто это была пилюля, которая обещала помочь через чётко определённое время. Конечно, Оля понимала, что проявлять такое навязчивое ожидание - это слишком по-детски, - поэтому она никому, даже Михаилу, о своих чаяниях не рассказывала. «Не будет по-моему, - и не надо!» - решила она, но желание проверить силу молитву не оставляло её первое время после службы в Морском соборе.

Но потом, видя, что ничего не происходит, Олимпиада потихонечку остыла и опять принялась размышлять, что бы ей такое предпринять, - потому что полагаться приходилось, видимо, только на себя, а не на какие-то чудодейственные силы.

Она устала держать в себе то многое, что на самом деле составляло смысл её существования. Календарь отсчитал семь лет их супружеской жизни с Михаилом. Подумать только, семь лет прошло, - а она ни на шаг не продвинулась к тому горизонту, который манил её все это время.

Оля навыкла смотреть на линию, разделявшую небо и гладь Финского залива, в которой заключалось для неё что-то особенное. Девушка взглядом окуналась в магию синевы; ей то казалось, что небо наваливается на залив своей толщей, - особенно в непогожие, пасмурные дни, которые так любили сеять в каждую душу тоску и меланхолию. То представлялось, - в часы бурь, когда разбегались-расходились хлесткие ветры потолковать да побиться молодецкими плечами, - что залив обхватывал небо своими цепкими руками, шел на абордаж, плевался в недруга смачными всплесками воды и обрывками пены. Оле казалось, что там, минуя это вечное противостояние, можно найти исполнение своей мечты. Там, за свинцовыми тучами, скрыт тёплый, льющийся свет, тогда как здесь его никогда не будет и не может быть. Ни на этой гранитной набережной, ни среди этих серых доков, поросших зелёным мхом, ни среди этих каналов со стоячей водой, которая черным зеркалом отражало гнойную муть неба. Нет здесь счастья, в этом моменте; нет его и от ожидания вечера, когда воссоединится вся семья.

Красивый пятнадцатилетний Матвей (становящийся все более похожим на Мишу, которого она когда-то поцеловала в Китае) радостно рассказывает о своей учебе, о шутках над преподавателями и планах на каникулы. Благо, что он больше не ковыряется в носу, да и вообще стал обращаться с Олей снисходительно. У двенадцатилетней Маши уже началось известное у женщин; она так перепугалась, что Оле пришлось долго успокаивать и увещевать девочку, что это не какая-то серьёзная болезнь, а естественный процесс. Честно сказать, что слёзы, снова и снова наворачивающиеся на глаза Машеньки, в конце концов, начали раздражать Олимпиаду. Она не помнила, чтобы с такой чувствительностью и паникой она отнеслась к происходящим изменениям в своем организме. Создавалось впечатление, что она вообще была беспроблемным ребёнком. Оля была способна найти интересовавшую её информацию в книгах, расспросить подружек или просто внимательно послушать окружающих. Тут же на лицо было абсолютно противоположное явление: дружбы Маша ни с кем не заводила, проявляя нежность и зависимость теленка только к родным, а также крайнее безволие, наблюдать которое для Оли было сущей мукой. Маша Угрюмова, возрастая, пополнит собой ряды домохозяек, не кажущих носа из своего царства рукоделия, молитвы и домостроя. Олю передергивало от возмущения, когда она думала об этом. И в этом должно было заключаться её семейное счастье?

Нет, счастье - за горизонтом, а тут - одна пустота, одно бесплодное ожидание, одно томление по тому моменту, когда же за спиной, наконец, вырастут крылья?

- Вы так изящно курите… О, прошу, простите меня, я отвлекла вас от ваших мыслей… Я бы никогда не решилась выкурить сигарету, - возникшая рядом девушка деликатно приблизилась ещё на пару шагов. Своими светлыми большими глазами, похожими на глаза олененка, она пристально разглядывала Олю из-под волны белокурой челки, струящейся на розовые от мороза щечки. Такой красивой девушки Олимпиада, казалось, никогда до сегодняшнего дня не встречала.

В той было что-то кукольное, - Оле не верилось, что в эту минуту с ней разговаривает человек. Как будто ожило и приобрело человеческие черты некое прекрасное и идеальное произведение искусства. Оля отметила безупречно гладкую кожу, без единого несовершенства, алые губы, обнажавшие в разговоре две аккуратные линии жемчужных зубов. Девушка, в свою очередь, любовалась Олимпиадой, её усталыми жестами и притомившимся взглядом, когда та, облокотившись на чугунную решётку ограды, медленно вытягивала  дым из своей сигареты.

- Я пристрастилась к этому в Аннаме. Вы знаете такую страну? - Олимпиада удивилась сама себе, как легко она вступила в диалог с незнакомкой. Раньше она не подпустила бы к себе кого бы то ни было так легко. В лучшем случае, буркнула бы в ответ пару слов, способных отбить у собеседника всякое желание продолжать беседу.

Но сейчас на Олимпиаду как будто пахнуло весной посреди январских заморозков и заиндивелости. Удивительная красота подошедшей к ней девушки зачаровывала, как первое дыхание проснувшихся садов. Олимпиада в очередной раз уверилась, что красивым людям ни в чем не бывает отказа, их шарм пленяет и обезоруживает собеседника.

-  Да, я слышала о такой стране, но понятия не имею ни о её нахождении на карте, ни о культуре, ни об обычаях. Я была бы рада услышать о ней из уст очевидца! А я - художница, портретист, и вы привлекли меня именно вашим типажом, ваш взгляд… как бы это сказать… это взгляд опытного человека в столь юном теле… это так удивительно… я не смогла пройти мимо вас, уж простите! Увидела вас с той стороны канала, наблюдала за вашим лицом, выражением глаз, - и не простила бы себе, если бы не подошла и не сказала, что из вас получилась бы интересная натурщица! Возможно, однажды вы согласитесь мне попозировать?

- Вы составили обо мне слишком высокое мнение! И, право, я совершенно не умею позировать.

- О, это совсем несложно: вы вот только что находились в глубоком раздумье, - часто у вас бывают такие состояния? Все, что нужно, - это вернуться в это состояние, а уж художник позаботится, чтобы вам ничего не мешало оставаться в нём как можно дольше. У вас были при этом совершенно прекрасные глаза, - в них было так много откровения, какого-то тайного знания об этом мире, вы как будто примирились, но не смирились с чем-то. И это живёт в вас своей жизнью, сокровенным, животрепещущим протестом, как незаживающая рана, которая сочится крохотными капельками крови.

- Вы точно художник, а не писательница? Вы меня расписали, как героиню какого-нибудь романа, - улыбнулась Олимпиада, ощущая чистое, неподдельное удовольствие. Никто, даже супруг, никогда не говорил о ней столь проникновенно и поэтично. Она всегда жила уверенная, что ей не нужны дифирамбы, а на деле, как только слуха Оли коснулись адресованные ей восхищения, тут же смягчилась и растаяла, как заскорузлая, стоявшая колом тряпка, - попавшая в воду.

- Я бы написала с вас всё-таки картину. Этакую Пандору над открытым ящиком. В тот момент, когда уже все свершилось, ящик опустел, и все смертные пожинают плоды чрезмерного любопытства и непослушания. Уж простите мне эту аллегорию. Знаете, мне кажется, что Пандора в тот момент уже поняла, что натворила, и это вызывает во мне к ней симпатию. Она ни за что не признается, что раскаивается, - лучше сделать неприступный вид и сказать, что все случилось не по её вине. Но глаза - глаза расскажут лучше всяких слов! Для меня Пандора, открывшая ящик, лучше, чем Пандора, которая его не открывала. Мне кажется, что первая дала миру несоизмеримо больше, понимаете? Перед людьми встал новый вызов, с которым им предстояло столкнуться, испытать себя. Мне так кажется, но я… слишком восторженная временами…

- Отчего же? Вы мне очень даже симпатичны с вашей восторженностью.

- Правда? - с надеждой в голосе произнесла художница, потом будто опомнилась и протянула Оле руку для знакомства. - Эля.. Эльвира Прямилова.

- Оля. Олимпиада Угрюмова. - ответила Оля, подражая новой знакомой, и не без удовольствия ответила на рукопожатие, попутно заметив обручальное кольцо у Эльвиры на пальце.

- У вас даже имя, как у древнегреческой царицы! - воскликнула Эля.

- Я родилась на берегах Эллады, - подтвердила Оля, получая явное удовольствие от того, какое впечатление оказывали она сама и все с нею связанное на новую знакомую. Широко распахнутые глаза Эльвиры, её детская восторженность не могли не умилять, а её природная красота пробуждала не только в мужчинах, но и в женщинах, желание обладать таким сокровищем. Приобщиться, без всякой грязной, извращенной мысли. Так, прекрасная картина или изысканное украшение вызывают в нас жажду поскорее приобрести их, невзирая на цену. Мы тянемся за красивым цветком, чтобы сорвать его - и поставить себе в вазу, не думая о том, что наша прихоть убьет его. В конце концов, многие говорят внутри себя: он для того и рос, чтобы быть сорванным мною и потешить меня. Сколь многие так действительно рассуждают!

К тому же наивность Эльвиры сама приглашала стать для неё в некотором роде наставником, векторной силой, способной направить в нужное русло. И это несмотря на её глубинные познания в истории и искусстве, её начитанность, которую она обнаружила при первом же разговоре. Оля наблюдала восторженность новой знакомой с доброй долей иронии, прикидывая, как трудно, должно быть, таким, как Эля, выживать в суровом мире, где нет места иллюзиям.

- А в вашем имени мне слышится что-то скандинавское, но не суровая зима, а теплая, с пуховым снегом, гроздьями рябин на тонких веточках и алыми зарницами на гребнях сугробов.

Девушки сели в маленьком трактире и заказали по порции пышек с чаем. Чтобы произвести ещё большее впечатление на Эльвиру, Оля попросила полового добавить в её чай коньяку. Эля смотрела на все это завороженно и внутри себя, должно быть, говорила, как здорово, что она не ошиблась в выборе натурщицы! В Оле действительно было всё, в чем сама Эльвира всегда испытывала недостаток, и естественным образом её притянуло к этой брюнетке, которая, кажется, многое испытала в жизни, несмотря на свой ещё такой несолидный возраст. Оле, как оказалось, только исполнилось двадцать шесть лет.

Вскоре беседа приняла самый непринужденный тон, - окончательно перешли на «ты», причём, говорили это «ты» с каким-то особенным удовольствием. Оля поймала себя на мысли, что она очень давно ни с кем не вела столь долгих и откровенных разговоров. Она говорила в тот вечер - прямо или с прозрачными намеками - все, что её волнует, что не отпускает, что долгие годы терзает её бедное сердце. И вдруг осознала, что открывала этой малознакомой девушке то, чего не решилась бы поведать даже своему мужу. Как давно они с Михаилом не говорили по душам! Вроде бы он и готов был выслушать её, всегда очень приветливо расположенный, - и даже задавал ей вопросы, - но нет, все равно ему было не понять, что с ней творится, что волнует, что не отпускает, что терзает её бедное сердце!

А тут ловили каждое её слово, и вздыхали от волнения, и переживали с такой мукой во взгляде, от которых раскрывать душу хотелось еще шире! В тот вечер Оля буквально вывернулась наизнанку, отсыпая в уши Эльвиры целые пригоршни своих соображений и дум. И много выслушала в ответ, и самое главное - не критики и не нравоучений, которые она и так встречала из каждого угла, - а искреннего сопереживания. Все это настолько вдохновило Олю, что домой она пришла почти в полночь, и, ничего не объясняя, раздевшись и выкупавшись, легла в пастель, чтобы во сне досмотреть продолжение сегодняшнего вечера, выбившегося из череды унылых, однообразных вечеров.

Михаил встретил её на пороге одетым - уложив детей, он, видимо, собирался идти на поиски пропавшей жены. Оля как будто не заметила ни тревоги в его глазах, ни слегка дрожавших пальцев, - поцеловала мимоходом и сказала, что все расскажет завтра, а сегодня уже очень устала.

На следующий день она, еле скрывая переполнявшие её чувства, за завтраком поведала своим домашним о знакомстве с Эльвирой Прямиловой, о её увлечении портретной живописью и желанием писать с неё, Олимпиады, портрет. Матвей отчего-то вдруг вспомнил роман Уайльда «Портрет Дориана Грея», сидел, бросал на Олимпиаду многочисленные взгляды со смешинками, - как будто его аналогии и впрямь были забавны! Оля, в принципе, ожидала такой реакции и сказала себе, что не будет вникать в фантазии подростка и даже не обидится. На недалеко ума людей ведь не обижаются.


Продолжить чтение http://proza.ru/2026/03/01/1774