Игры Морфея

   Человеческая память – презабавная штука. Мы часто не можем вспомнить, куда дели ключи от дома, когда последний раз отвозили машину на техосмотр, как долго уже варятся яйца в кастрюле, какой пароль (о господи) использовали при регистрации на госуслугах. Важные мелочи вылетают из головы со скоростью пули, не задерживаясь в ней ни на мгновение. Вопреки нашим желаниям нам недоступна абсолютная память. Поэтому мы никогда не выучим все билеты к экзамену, не запомним фамилию важного дяди с работы и забудем, зачем приходили на кухню.
 
   Однако есть вещи, которые нам не удастся забыть, как бы мы этого не хотели. Они глубоко врастают в почву нашего внутреннего мира, пуская корни к самому центру разумного. С ними нас связывают эмоции, переживания, может даже чувство вины. Это люди. Они не исчезают из памяти, а надолго там остаются. Даже если мы сами захотим отправить кого-то в Лету наших воспоминаний, вероятность успеха данного мероприятия стремится к нулю. Человек, оставивший шрам на нашем сердце, неизменно будет всплывать на поверхность мятежной реки, прибивающей к берегу нашего сознания до боли знакомый образ. Как бы могучий Харон не старался избавить нас от удовольствия лицезреть изгнанное из памяти существо, хитрый Морфей, подглядев за работой кентавра, не упустит своей возможности. Он использует лик изгнанника и явится во сне, пробуждая давно забытые чувства.  Аромат алых маков заставит поддаться чарам бога и снова стать пленником воспоминаний…
 
 

   Я пришла с девочками сдавать отработки. Войдя в кабинет, ощутила теплый немного спертый воздух. Мягкий свет ламп дополнял атмосферу кафедры, на которой всегда было тихо и спокойно. Что и говорить, непрофильные предметы обычно более любимы студентами за их факультативное изучение и лояльное отношение преподавателей. Тем не менее, было ощущение, что мне не стоило сюда снова приходить. Это место было для меня пройденным этапом, и ,как бы меня не тянуло снова в кабинет на последнем этаже, я сопротивлялась желанию пойти туда. Хотя, должна признаться, проходя мимо корпуса, всегда задерживала на нем свое внимание, вглядываясь в знакомые окна. Честно, не знаю, зачем пошла. Долгов у меня никогда не было. Да и я давно уже не студент.

   Ты был не такой, как всегда. Более развязанный с необычайно живыми глазами. Даже радужка выглядела несколько ярче, чем обычно. Мне показалось, ты был моложе лет на 10 по сравнению с тем возрастом, когда я тебя знала. Был ещё совсем зеленым. Лицо не тронули морщины, волосы были чуть темнее и гуще. Такие знакомые мягкие черты показались мне теперь более резкими и жесткими. Вместо сытого и вальяжного домашнего кота я видела разъяренного дикого зверька, мечущегося в аудитории-клетке.  На твоем лице была злость, но то был не правомерный гнев, а скорее результат сдавших нервов. От маски спокойствия и контроля не осталось и следа. Глаза яростно бегали по комнате, выискивая жертву. Ты кричал, ругался на должников. Когда увидел меня, глаза чуть дрогнули, но ты продолжил с пеной у рта что-то доказывать равнодушной толпе студентов. Когда я подошла ближе, сказал, что мы должны выучить слова «Боже, царя храни» и петь, когда зайдет завкафедры .

   Я продолжала стоять рядом. Мне была неизвестна причина твоего гнева, так что оставалось только молча наблюдать. Было непривычно видеть, как человек, отличающийся огромной сдержанностью, метал молнии в детей. Да, именно в детей, потому что у меня язык не поворачивается назвать 18-летних взрослыми. Как бы они не старались выглядеть старше, в душе оставались школьниками, не до конца осознающими последствия своих поступков и высказываний. Не знаю, что ты пытался им объяснить, но могу сказать с уверенностью, что твои слушатели были довольно неблагодарной публикой. Они тебя не слышали. Одни что-то писали, другие смотрели в окно, третьи пытались сосчитать трещины на потолке. Никто не обращал внимания на твой яростный монолог. Боюсь, их нельзя в этом винить. Подростки остаются слепы по отношению к другим, что, скорее всего, необходимо для их собственного выживания, но недостаточно для проявления хотя бы минимального человеколюбия. Из раковинки юношеского эгоцентризма не так просто выбраться. Ее стенки не пропускают посторонние звуки, отражая любую меру воздействия. У молодых преподавателей уходит не один год, чтобы успокоится, приняв жестокость и безразличие обучающихся. Возможно сейчас ты был вне себя от злости, потому что не хотел признавать бесполезность своего труда.
 
   Ты остановился, переводя дыхание. Грудная клетка часто вздымалась, руки чуть тряслись от перенапряжения. Серые глаза снова задержались на мне, и тут из них потекли слезы. Горячие, чистые, как капли первого мартовского дождя, они струились по твоим щекам. Ты плакал громко и безутешно. Как ребенок, в первый раз встретившийся с холодной суровой реальностью. Плакал от усталости и несправедливости. От человеческого равнодушия и жестокосердия. Ты перестал сдерживать скопившуюся в душе обиду и позволил взять эмоциям верх.
 
   Я приблизилась к тебе. Мне было неважно, что обо мне подумают другие. Перед глазами был только плачущий ты, и я обязана была тебе помочь. Ты закрыл лицо руками, пытаясь спрятать свои чувства за преградой тонких длинных пальцев.  Будто кровоточащее сердце, разрывающееся на части,  можно скрыть от любящего человека. Я чуть коснулась твоего плеча. Мне было немного неловко, и я не знала, как лучше к тебе подступиться. Нас не связывали очень близкие отношения, поэтому  было сложно сделать первый шаг. 
   
   Вдруг ты резко встал и притянул к себе. Сильные руки сомкнулись за моей спиной, и я ощутила тепло чужого тела. Вместе с расстоянием между нами исчезли и нравственные границы. Я почувствовала твою боль, твой страх так, будто они были моими. По сердцу полоснуло ножом, снова разрезая старую рану. Но теперь моя кровь смешалась с твоей, и из груди стал расползаться жар, сжигающий все чувства, кроме одного. Любовь синим пламенем горела в маленьком бойком сердце и обугливала душившее тебя отчаяние. Слезы смыли пепел злости, оставив только тихую тоску. Я позволила себе раствориться в твоих объятиях, забыв обо всех земных законах и правилах. Аккуратно прижалась к твоей груди и закрыла глаза. Нежные руки обвили твою талию, крыльями встревоженной подбитой птицы закрывая тебя от посторонних. Ты был ребенком, нуждающимся в ласке, а я взрослым, дающим тебе защиту. И в этот момент совсем не имело значения, что я едва доходила тебе до плеча.