Пленница дракона. Глава 3. романтическое фэнтези

Глава 3. Цепь из тишины

День в логове дракона не начинался. Он просто медленно, как густая патока, перетекал из одного состояния полумрака в другое. Багровое зарево из расселины не угасало, лишь слегка меняло оттенок, выдавая время суток, понятное лишь самому чудовищу. Я проснулась от ломоты в спине и пронизывающего холода, исходящего от камня. Песок и пепел моего «ложа» казались ледяной периной.

Первым делом я посмотрела на возвышение у трещины. Он был там. Неподвижный, как изваяние из обсидиана и латуни. Казалось, он не шевелился всю ночь. Может, драконы не спят? Или их сон длится веками? Эта мысль была пугающей.

Мой взгляд упал на недоеденный каменный плод. Желудок сжался от голода, но есть эту безвкусную волокнистую массу снова не хотелось. Я осмотрела свой «дом». Ниша была глубже, чем показалось вчера. В дальнем углу я нашла груду обломков — куски разбитой керамики, обрывки полуистлевшей ткани, похожей на парусину, и… сухую шкурку какого-то животного, легкую и мягкую. Я осторожно развернула ее. Это была накидка, потертая, но целая. Она пахла пылью и чем-то травяным, но не серой и не смертью. Я накинула ее на плечи поверх своего жалкого плаща. Стало чуть теплее.

Тишина.

Она давила сильнее любого шума. Не та благоговейная тишина собора, а тяжелая, живая, насыщенная тишина огромного, дышащего существа. Это был звук его присутствия. Он висел в воздухе, густой и вязкий, и каждый мой вздох, каждый шорох моих босых ног по пеплу казался кощунственным нарушением этого древнего покоя.

Я поняла, что стала частью новой, неписаной церемонии. Ритуала бездействия и ожидания. Я должна была сидеть тихо, не привлекать внимания, не нарушать установленный им порядок. Это была цепь. Не из железа, а из тишины. Она сковывала куда надежнее.

Чтобы не сойти с ума, я начала исследовать свое пространство. Держась подальше от раскаленной расселины и от него самого, я осторожно обходила груды сокровищ. Золотые слитки, усыпанные самоцветами кубки, мечи с клинками, не тронутыми ржавчиной — все это было покрыто равнодушным слоем пепла. Для него это был просто мусор. Пыль веков. Я увидела фреску на одной из стен, почти стертую временем. На ней угадывались очертания людей, склонившихся перед крылатой тенью. Дань. Вечная, бессмысленная дань.

В одной из куч я нашла небольшой глиняный кувшин. Он был пуст, но цел. Рядом — осколки большего сосуда, в которых застоялась вода, просочившаяся с верхних ярусов пещеры. Она была чистой и холодной. Я осторожно наполнила кувшин. У меня появилась посуда. И вода. Маленькая победа в войне за выживание.

День тянулся. Я сидела в своей нише, пила воду, жевала безвкусную мякоть плода и смотрела на него. Я начала различать детали. Как свет от расселины играет на отдельных чешуйках, отливая темно-бордовым. Как на его могучих крыльях, плотно прижатых к спине, проступает сеть тончайших, как паутина, прожилок. Как иногда, раз в несколько часов, из его ноздрей вырывается слабый клуб дыма, и он делает едва уловимый вдох, от которого воздух в пещере колышется.

Он игнорировал меня. Полностью. Абсолютно. Как будто я была не несъеденной жертвой, а просто еще одним предметом в его коллекции — менее блестящим, чем остальные, и потому не заслуживающим взгляда.

И от этого молчаливого игнора становилось не по себе. Со страхом можно было бороться. С яростью — пытаться уворачиваться. А что можно сделать с полным, тотальным безразличием? Оно стирало меня. Делало невидимой. Ненужной даже для того, чтобы быть уничтоженной.

К концу второго дня тишина начала говорить. Вернее, шептать. В ее густом полотне начали проступать звуки, которых я раньше не замечала. Отдаленный, еле слышный звон капающей воды где-то в дальних тоннелях. Треск остывающего камня. И… песня. Нет, не песня. Напев. Очень низкий, почти ниже порога слышимости, вибрирующий гул, исходивший от него. Это был не голос, не речь. Скорее, вибрация самой его сущности, древняя и меланхоличная, как шум океана в раковине. Он «напевал» сам себе. И в этом звуке была такая бездна одиночества, что у меня сжалось сердце.

Я сидела, прижавшись спиной к холодному камню, слушая этот напев тысячелетий, и вдруг осознала кое-что ужасное. Я завидую ему. Ему, древнему чудовищу. Потому что его одиночество было выбором. Он был самодостаточен. А мое — было приговором. Меня бросили. Отдали. И даже тот, кому меня отдали, не нашел во мне применения.

Слезы подступили к глазам, горячие и горькие. Я закусила губу, чтобы не издать ни звука. Плакать было запрещено. Плач нарушил бы тишину. Разорвал бы эту невидимую цепь. А я уже поняла, что любое нарушение правил в этом месте может иметь непредсказуемые последствия.

Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно, и снова сосредоточилась на том странном внутреннем ощущении. На тонкой, едва уловимой дрожи где-то за грудиной, которая появлялась, когда его «напев» достигал определенной частоты. Я попыталась поймать это чувство, понять его. Оно было похоже на отклик. На тихое эхо в пустой пещере моей собственной души.

И в тот момент, когда я полностью сосредоточилась на этом внутреннем резонансе, его напев внезапно оборвался.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня. Не сквозь меня, а прямо на меня. Его золотые глаза пылали в полумраке без тени сонливости. В них читалось острое, пристальное внимание. И что-то еще… настороженность?

Тишина, и без того тяжелая, стала абсолютной и звенящей, как натянутая струна.

Он медленно, очень медленно склонил голову набок, изучая меня, как ученый изучает редкий, непонятный феномен.

«Ты… слушаешь», — прозвучало у меня в голове. Не вопрос. Констатация. Но в его «голосе» впервые за все это время появился новый оттенок — легкое, изумленное недоумение.

Я не знала, что ответить. Да и могла ли я ответить ему в его манере? Я лишь невольно кивнула, застыв под тяжестью его взгляда.

Он замер на мгновение, затем издал короткий, шипящий звук, похожий на выпуск пара. Это могло быть что угодно — раздражение, насмешка, раздумье.

А потом он сделал нечто, что перевернуло все с ног на голову.

Он снова закрыл глаза, повернул голову и… возобновил свой низкий, вибрирующий напев. Но на этот раз — громче. Четче. Как будто… как будто теперь он напевал не для себя. Или не только для себя.

Я сидела, ошеломленная, чувствуя, как звуковые волны, насыщенные древней силой, омывают меня, и та самая невидимая нить внутри отвечала на них тихим, смутным трепетом.

Цепь из тишины все еще сковывала меня. Но в ней появилась первая, почти невидимая трещина. Не голос. Не слово. Звук. И мой безмолвный отклик на него.

Я больше не была просто несъеденной жертвой. Я стала слушательницей. И в этом новом, пугающем статусе было зерно какой-то чудовищной, невозможной связи.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.