Истории Антонины Найденовой 1 Круиз 1

Как всё начиналось…

           – Отдохнешь, мир посмотришь... развлечешься... с хорошенькими артисточками познакомишься... Море, солнце!.. Винца на халяву попьешь... – азартно уговаривал Алексея Дмитриевича Петрова, бывшего старшего опера, а ныне пенсионера на заслуженном отдыхе, его друг Владимир Кольцов – заместитель начальника РОВД по родному району, где Алексей Дмитрич оттрубил тридцать пять лет и теперь нередко консультировал Кольцова по самым сложным уголовным делам.
Несмотря на разницу в возрасте, они были на «ты». Со стороны молодого начальника это не было панибратством. Он уважал бывшего коллегу, легендарного сыщика. Просто разницу в возрасте не давал чувствовать сам Алексей Дмитриевич.
Это ему было нетрудно: с незаметно подошедшей, так называемой, зрелостью, которая дала знать о себе небольшим брюшком, намечавшейся лысиной и морщинами, отраженными в «стекле правдивом», не ушло его внутреннее ощущение молодости. И в зеркало он смотрел на себя лишь затем, чтобы поправить воротничок рубашки или пригладить волосы...
Да и своим профессиональным опытом и авторитетом Алексей Дмитриевич не давил. Он – коллега, друг, учитель. Для своих, друзей-сыскарей – просто Митрич.

– ...Когда еще удастся?.. Бесплатно! ВИПом! Митрич! Не отказывайся! – призывно раскидывал руки Кольцов.
– С чего это вдруг такая забота? — шутливо прищуривался Алексей Дмитрич. – Подозрительно что-то!
– Заслужил! — легко и весело приобнимал его друг за плечи. – Кто еще, если не ты?
– Что-то ты лукавишь? Надо будет что-то сделать?
– Так, мелочи...
– Ну давай, колись!
– Можешь, конечно, отказаться. Твое право. Но дураком будешь! Тебе самому это должно быть интересно. Закончить то, что начинал!
– Это ты о чем?
– Помнишь дело о краже драгоценностей вдовы?
– Еще бы!
– Так вот. Брошь «всплыла»!
– Та самая брошь?
– Та самая – «Бурбонская лилия».
– Ее же говорят, «разобрали на атомы» и по частям продали. Журналисты разнюхали!
– Стало быть, не разобрали!
– Вдова мне рассказывала, что в броши были большие плоские бриллианты. А в центре – рубин-кабошон. Звездчатый, вдова сказала.
– До сих пор такие детали помнишь?
– Конечно! Я ведь тогда увлекся камнями. Вдова мне книжку подарила «Занимательная минералогия». «Раз уж вы мои камушки искать будете, – говорит, – вот прочтите про них у большого знатока камней академика Ферсмана. Мой муж восхищался им и называл его «поэтом камня»! Они приятельствовали». Я прочитал. Точно – «поэт»! Так поэтично и увлекательно написал, что будь я мальчишкой, пошел б  в минералоги! И не преступников, а камни искал!
– Так ты этим и занимался последние двадцать лет службы... и камни украденные искал, ну и преступников, конечно, тоже!
– Однажды даже обои искал!
– Из дворца, что ли?
– Бери выше! Из квартиры Брежнева! Обои дорогие были, тисненой кожи. Вот малярши и не удержались. Сперли!
– Нашел?
– Нашел... уже наклеенные на стены. Бабы-маляры продать успели!
– Ха-ха-ха... – смеялся Кольцов. – И что, посадил?
– Посадил. Нельзя же у первого лица государства обои воровать! А вдовушкин рубин меня потряс! Представляешь, у него внутри плавающая лучистая звездочка! Редкая вещь!
– Ты что, сам видел?
– Нет, приятель геммолог рассказывал про такие камни. Фотографии показывал!
– Есть возможность увидеть камень воочию! – заговорщицки сказал Кольцов.
– Я уже понял! Давай к делу!
– К делу! – Кольцов потер руки, сосредоточился и начал: – Есть информация от одного человечка. Как-то помог ему. Теперь он мне помогает.
– Как ты своего человечка-то сберег? – не удержался Митрич от вопроса. – Бакатин же, в бытность свою министром, всю агентурную сеть сдал. А ведь там серьезную, рисковую работу люди делали. Уволил ведь почти девяносто процентов агентов без выходного пособия!
– Но я своих, из оставшихся десяти процентов, сберег! Как же без них с преступностью бороться?
– Сначала Ежов развалил разведку, теперь – Бакатин! Я вот иногда думаю, если что случится, не дай бог, конечно… мы ведь без опытной разведки всё можем проиграть! – Митрич провел рукой по затылку, взглянул на молчащего Кольцова.
  – Извини, перебил. Давай к делу!
– Да. Так вот… мой агент услышал «У Василия»...
– Что за Василий?
– Так ночной клуб называется.
– А, знаю...
– Так вот. Услышал он там разговор серьезных людей. Говорили они, что брошь будет вывезена на круизном теплоходе «Федор Шаляпин». Всё известно: и что за круиз, и когда теплоход отходит из Одессы, и даже в каком городе произойдет передача!
– Информация-то надежная?
– Вполне. Мой человек присутствовал при разговоре.
– И кто повезет тоже известно?
– Вот это, как пел Ободзинский: «И не то, чтобы да, и не то, чтобы нет!» Какая-то Винтер! «All children like winter…», как в школе учили.
– Я немецкий в школе учил: «Winter kommt! Winter kommt! Flocken fallen nieder...» Ну и где же здесь «не то, чтобы нет»? Если известна фамилия? Хватай эту Винтер и тряси!
– Вот тут-то и закавыка! Известно, что она – одна из стриптизерок, которые стриптизят «У Василия». Подхалтуривают ночью, после работы.
– После какой? Нежели в школе учителями работают?
– Нет, они – по своему направлению. Танцовщицы, балерины... Сейчас многие без работы остались. Жить-то как-то надо!
– Ну и... В чем проблема?
– В том, что Винтер в списках артистов и пассажиров круиза не значится!
– Может, это ее прозвище... псевдоним... Что человек-то говорит?
– Не знает. С курьером шифруются. Есть в списках некая Анжела Винер. Солистка варьете «Китоврас». Номер «каучук». И «У Василия» тоже была стриптизерка-«каучук»!
– Уже кое-что. И как ты себе представляешь мои действия?
– Митрич, ты – опытный. Ты должен будешь вычислить эту Винтер. Или проверить «каучуковую» Винер. И сделать это до прихода теплохода в Геную, где произойдет передача! Времени у тебя будет немного. Да, еще известно, что с этой Винтер-Винер будет помощник для подстраховки и охраны.
– И как вычислить? Спрячут брошь среди разноцветных стекляшек на своих концертных костюмах или еще куда засунут. Не обыскивать же! Нет, это несерьезно! Это авантюра какая-то! Надо мной все смеяться будут потом! Искал Митрич иголку в стогу сена и не нашел. Совсем нюх потерял, скажут! Нет, это без меня! Помоложе кого... Старый я уже за девчонками бегать! – вспомнил про свой зрелый возраст Митрич и, по привычке проведя рукой по затылку, с сомнением покачал головой. А в глазах уже появлялся азарт. И Кольцов видел это и горячо продолжал говорить.
– Митрич, ты же понимаешь, что я не могу доверить это дело кому попало! Ты – в теме! Да и доверяю я не всякому! Да и, если честно, не всякий такой отдых заслужил! Чтоб на теплоходе, по морю... С девчонками! А проверить эту информацию нужно! Чтобы потом не жалеть, что не попытались это сделать! Ты ж – человек авантюрный! Не получится – никто не узнает! А получится – такое дело закроем! Давай сейчас оперативные комбинации продумаем, как можно вычислить, кто везет брошь.
– Ну хорошо! Продумаем. Вычислю ее, а дальше что? Брать при передаче? «Хенде хох! Ваша карта бита!» – не сдавался Митрич.
– Брать тебе никого не надо. Интерпол в курсе. У тебя будет связь. Итальянцы их примут. Ты только найди!
– Ну не знаю... Как-то это всё несерьезно! – не сдавался и качал головой Митрич, хотя внутренне был уже согласен. – А нельзя подключить местных одесских оперов, военных на границе, таможню? Ну хотя бы на начальном этапе!
– Чтобы плоды операции другим достались? Если, конечно, всё успешно пройдет. И потом, не забывай: «прошла любовь – завяли помидоры!» И раньше любви-то не было. А от той нелюбви до этой ненависти один шаг. Вот он и сделан. Наши аналитики говорят, что дальше будет еще хуже!
– Это ты о чем?
– А о том, что мы – москали, хохлам – уже не братья! Не родные и даже не двоюродные! – усмехнувшись, объяснил Кольцов. – Так, внематочные. А уж после того, как они присягнули Украине – знать о нас не хотят! Правда, не все присягнули! Адмирал Касатонов, командующий Черноморским флотом не присягнул, сохранил флот для России. Настоящий русский офицер! Патриот! И большинство моряков поддержали его. А Ельцин о флоте вообще не думал. Ни о Крыме, ни о Севастополе. Мой дядька рассказывал, когда после Беловежских соглашений Кравчук приехал к Ельцину в Москву, привез и документы по передаче флота. В очередной раз там «крякнули», и Ельцин говорит: «Да, какая там… Берите всё!..»
И долго еще друзья-коллеги, забыв о броши, обсуждали развал страны, и настоящий и предстоящий развал государственной экономики и хозяйства, с убийствами и бандитизмом, с новыми хозяевами и обслуживающих их ссученных ментов...
И от этих разговоров становилось муторно на душе Алексея Дмитрича. Вот ловил он преступников на своем веку. Казалось, меньше их становилось. Казалось, люди становились лучше. А оказалось, что нет. Как будто в них второе дно открылась, а из него глубоко запрятанное дерьмо наружу полезло. По долгу службы он имел дело со всякого рода подонками, с людьми третьего-четвертого сорта. Но вот они теперь ему казались лучше, чем нынешние. Эти стали править страной, устанавливать свои законы, по которым заставляют жить других. Бесстыдно врать. Убивать. Обворовывать государство. Красть то, что принадлежало народу. Творилось предательство. И вся его работа, которой он занимался всю осознанную, самостоятельную часть жизни – казалось ему сейчас какой-то мелкой и ненужной.
– Тебе не кажется, что раньше люди были гуманнее, больше сопереживали друг другу. Нет ощущения, что все жили ровнее, дружнее, что добрее были? А? Куда все это подевалось? – огорченно спрашивал он друга.
Друг сокрушенно пожимал крепкими плечами под подполковничьими погонами.
И Алексею Дмитричу, как зрелому человеку, подумалось: «Может, ну ее, эту пропавшую «лилию»? Когда молодой был, искал брошь, верил, что поступаю правильно, что должен возвратить ее законному владельцу. Потом, изучив историю этой броши, понял, что не совсем законному, что никакая не фамильная эта вещь. Настоящая – да, подлинная – да, драгоценная – да, а фамильностью там и не пахнет. Прикупил граф по случаю цацку по дешевке в голодное время, вот тебе и фамильная!» – так думал он, но глянул на Кольцова, ждущего его согласия на участие в операции, и опять возникли и азарт, и мальчишеское любопытство воочию увидеть камень с плавающей лучистой звездочкой.
– Так что там про таможню?
– Да! – обрадовался его вопросу Кольцов. – Есть у меня на украинской таможне человек. Служили вместе. Хороший мужик. Я с ним уже говорил, попросил о помощи. Он сам проверит багаж Винер и в случае необходимости отправит ее на личный досмотр. Ну и еще пару-тройку девчонок проверит. Ты будешь проходить таможню после артистов. Он фамилию твою знает, возьмет к себе и шепнет, если что заметит. Сам ничего предпринимать не будет, если камень у кого-то обнаружит. Только сообщит тебе. Вот такая тебе подмога! Ну, так что?
– Что-что? Ты, ведь, уже всё решил. Раз твой человек на таможне про меня и про дело знает! Хитер ты, брат Кольцов!
– Да я ж знал, брат Митрич, что ты согласишься! Представь: сначала в СВ поедешь, потом на корабле – в каюте-люкс с балконом на верхней палубе! Как король!
– В качестве кого? Короля? Круиз же, как я понял, для своих! Все друг друга знают. Чужих не будет!
– В качестве свободного журналиста. Будет возможность с кем надо знакомиться, разговаривать, вопросы задавать. У тебя же есть журналистское удостоверение?
– Есть! – вспомнил Митрич про членский билет Союза журналистов СССР. Когда-то по просьбе своего начальства он помог одному журналисту написать очерк о раскрытом им преступлении. Очерк, прославляющий работу доблестной милиции, напечатали, и он имел успех. В знак благодарности милицейское начальство вручило журналисту удостоверение почетного милиционера. Тогда редакция газеты в ответ наградила героя очерка опера Митрича удостоверением почетного члена Союза журналистов. – Я им никогда и не пользовался!
–  Вот и попользуешься! Пригодилось!
– Ну что... Попробую! – знакомое оперское чувство азарта уже овладели им, и, чтобы не выдать его, он сказал рассудительно и степенно: – Старый конь борозды не испортит! Что  глубоко не вспашет, можешь не добавлять! Сам знаю.
– И не думал даже! Хотел добавить другое: а ляжет в борозду и спит! Но это не про тебя! Ты еще – ого-го!
– Тогда уж: И-го-го-о!.. – смеялся Митрич. Смеялся и Кольцов.
– Ну, давай о деле! Что кота за хвост тянуть! Выкладывай!
– Митрич! Кольцов, как мальчишка, обрадованно потряс кулаками и начал подробно, обстоятельно излагать фактический материал, отвлекаясь на свои комментарии. Митрич внимательно слушал и по многолетней привычке запоминал даже то, что казалось на первый взгляд ненужным.
Название туристической фирмы, организующей круиз. «Один из обломков Бюро международного молодежного туризма «Спутник» – комментировал Кольцов. – Корпоративный заказчик круиза – нефтеперерабатывающий завод. «Еще пока целый. Тоже обломают. Уже нацелились! Будет еще война за «нефтянку»! — увлекался и опять уходил от темы Кольцов. – Директор завода – друг отца. Вот у кого природный характер настоящего руководителя-государственника! Красный директор!  Столько лет на заводе! А теперь чувствует, что обанкротят завод, чтобы его свалить и поставить нового хозяина! – отвлекался он на волнующую его тему. – Сам-то он загранпоездки не уважает, предпочитает свои подмосковные шесть соток. Короче. Вот он и уступил тебе свое место. Вот расписание круиза, – протянул лист Кольцов. – Порты прибытия. Время стоянки. Обрати внимание: на все про все у тебя неделя! Вот держи список пассажиров круиза, – протягивая еще несколько листов, Кольцов пробежал глазами по фамилиям, задержался на одной. – Гафиров. Нефтяной магнат. Самоубийством его племянника сейчас занимаемся.
– Самоубийством? 
– Или убийством. Там всё непонятно. Родственники в самоубийство не верят. Сами пытаются дознаться. Понимаешь... – начал было рассказывать Кольцов, но тут же остановился: – Как-нибудь потом. Сейчас о деле! Держи! – он протянул список. – Внимательно читай! Может, кто знакомый окажется! И вот еще – смотри и запоминай! – Кольцов достал из папки пачку фотографий.
– Здесь девчонки – стриптизерки этого клуба. На обороте – или имя, или псевдоним, или фамилия – всё, что мог мой человек надыбать. Сам понимаешь, надо было сделать всё аккуратно, внимания не привлекать. Так что многие стриптизерки – без имени-фамилии.
– Разберемся! – Митрич взял пачку и, как киношный Шарапов, внимательно и дотошно стал разглядывать и запоминать лица танцовщиц, их имена-псевдонимы...
Девушки были с фантазией! И псевдонимы их очень им подходили: Багира, Слада… Мзюм! – разглядывал фотографию Митрич и прикидывал, что за слово-то такое? Но девушка на фотографии была вылитая Мзюм! Полные губы – бантиком, щеки – с ямочками, на лбу – завитушки! Просто – М-м-мзюм-м-м!.. Была среди них даже Анна Каренина! Девушка была сфотографирована во время выступления на шесте. Что же в ней такого аннокаренинского? – приглядывался он к ее шпагату. Были фотографии и в гримерке. Человек Кольцова смог сфотографировать и там. Значит, вхож! Вон как ему девчонки улыбаются! Интересно, кто он? А вот артистки – в зале за столом. Сидят в халатиках, кто-то в бигудях, что-то едят, как нормальные люди. А на обороте написано, что это: Пантера, Мармеладка, Зимняя вишня и, страшно подумать – Горгона!
Митрича, в отличие от Жеглова, от этих лиц не тошнило. Девчонки были молодые, красивые. И пока еще неизвестно: преступницы ли они?
На одну фотографию он засмотрелся. На ней была хрупкая девушка с мягкими и нежными чертами юного лица. С большими серыми глазами. В отличие от других, с пышными прическами и призывно улыбающихся, у нее были гладко зачесанные волосы и застенчивая улыбка. А псевдоним какой изысканный – леди Кокаин! И главное – она напомнила ему девушку, в которую он когда-то влюбился с первого взгляда.
Как увидел ее тогда, так сразу, мгновенно и влюбился! И где? В морге! Ему там по делам приходилось часто бывать. А в морг с середины третьего курса водили студентов. И вот однажды вошла такая стайка девушек-студенток. Встали. Стоят напряженно. Самые смелые впереди. Самые боязливые в середине прячутся, головы опустили, чтобы не видеть располосованные трупы. И вот одна, из «середины», вдруг поднимает глаза, голову повернула на труп взглянуть... Он прямо обомлел: как с картины... «Дама с горностаем»! Лицо бледное, глаза от этого темные и глубокие. И в руках что-то держит... сумку... не горностая! Посмотрела на труп, потом взгляд на Алексея перевела, растерянно так улыбнулась и головой повела из стороны в сторону... Вот-вот, в обморок грохнется. А тут еще запах такой сладковатый, трупный. Он быстренько взял приготовленный для таких обморочных случаев пузырек с нашатырем, подобрался к ней и за руку потихоньку вывел в коридор. Там, у открытого окна, усадил ее на стул, дал ватку с нашатырем понюхать. Она вроде отошла, заулыбалась... Смотрит на него, а глаза у нее не темные, а серые, ясные... Он тоже смотрит, оторваться не может. Она смотрит, улыбается… Только всё к нему принюхивается. Ему и самому первое время после посещений морга казалось, что он пропитан этим сладковатым трупно-формалиновым запахом. В троллейбус садится – и все люди как будто на него оглядываются и брезгливо сторонятся. Эх, не там он ее встретил! Как только она его видела, сразу морг, его запахи вспоминала – и подступала тошнота, и голова кружилась. Что он только не делал! И одеколоном себя обрызгивал, и после морга мылся, и одежду менял. Ничего не помогало! Она очень переживала, но ничего поделать с собой не могла. Так и не получилось.
И Митрич, как тот старый конь, дремлющий в неглубоко взрытой им борозде, бывший когда-то боевым конем, встрепенувшийся при звуке полковой трубы, вздохнул, улыбнулся в ответ на улыбку на фотографии и в память о той, которая так и осталась единственной, отложил фотографию в сторону. Она не может быть преступницей!