Истории Антонины Найденовой 1 Круиз 2

 Поезд «Москва - Одесса»


Спальный вагон


Директорское место в купе СВ было занято. В нем находились две женщины. Одна, деловая и взлохмаченная, нахмурив брови, просматривала какие-то бумаги на столике и даже не глянула на вошедшего Алексея Дмитриевича. Другая – прямая как аршин проглотила, с пучком волос, стянутым на затылке так, что на висках просвечивала кожа, взглянула на него широко открытыми и сильно подведенными глазами. Так смотрят «лебеди» в последнем ряду кордебалета на принца Зигфрида, в который раз появляющегося на сцене.
«Балерина. На пенсии» – сходу определил он. Ему вдруг почему-то захотелось быть с ними плохим, наглым и бесшабашным. Но он себя пересилил и вежливо поздоровался. Деловая женщина от бумаг не оторвалась, а, наоборот, запустив руку в шевелюру, совсем «зарылась» в них.
– Извините, но у меня билет в это купе.
– У нас тоже билеты... – из-под бумаг ответила деловая женщина. – И что?
– Ну как что?.. – растерялся было Алексей Дмитрич, но тут же нашелся. – А мог бы я посмотреть ваши билеты?
– Зачем? У вас же есть свой билет. Вот и смотрите на него! – парировала «деловая».
На это он не нашелся, что ответить. Потерялся.
– Нас сюда распределили! – строго и значительно поддержала «деловую» «балерина».
«Вот сейчас достать бы свое удостоверение и сказать, как Жеглов: «Вы нам не только контрамарку, вы нам билеты с местами и еще там, где мы вам укажем!» Вот бы запрыгали...» – подумал, но ничего такого не сказал, потому что вдруг представил, что он отвоюет свое место и ему придется ехать целые сутки в одном купе с одной из этих женщин. Представил, содрогнулся, вышел из купе и задвинул дверь. За ним тут же щелкнул замок.
Алексей Дмитрич пошел к проводнице, чтобы как-то определить свою дальнейшую поездную судьбу.
– Пассажир, идите к своему купе! Не торчите в тамбуре! Займусь вами, когда  освобожусь! – сразу окрысилась проводница. Она хотела сказать это вежливо и доброжелательно, как было написано в новом уставе трудового коллектива бригады, перешедшей на рельсы рыночной экономики, но в голосе привычно прозвучало профессиональное недовольство, и ворчливое: «Я – одна, а вас много. Мне за всеми не успеть!..» – вырвалось против ее воли.
Алексей Дмитрич на это понимающе кивнул и пошел, куда ему велели. Встал поближе к окну, чтобы не мешать проходящим в свои купе пассажирам.
Они шли неспешные и уверенные. Представители «нефтянки». Он невольно принюхался: нефтью от них не пахло. От них пахло деньгами. Это был запах не денежных бумажек. Это был запах дорогих духов и одеколонов, дорогих костюмов. Деньгами пахла их неспешная походка и взгляд поверх людей. Без них не уедут и ничего не начнут! Прошли женщины в длинных, струящихся мехом шубах. Они тоже пахли их деньгами. Все заходили в свои, никем не оккупированные, купе и исчезали там.
  Пассажир со знакомым экранным лицом и с дружелюбной улыбкой на нем прошел мимо и кивнул ему, как знакомому. Народный артист Долин. Был такой в списках. Он привык, что все его узнают. Ему все – друзья. 
Из входного тамбура послышались громкие гортанные голоса. Вскоре появились и сами говорящие: двое полных восточных мужчин в дорогих блестящих костюмах, в белых рубашках с расстегнутыми воротничками и блестящих ботинках. За ними выросли, загораживая пространство, широкие парни из охраны. «Нефтяной бизнес из бывших республик» — вспоминал Алексей Дмитриевич круизный список и незаметно, как ему казалось, разглядывал двух восточных женщин, их жен, идущих между ними и охраной. Они были в списке. Одна – невысокая и квадратная, издалека была похожа на сердитую усатую комиссаршу в черном кожане. Вблизи, из-под расстегнутого пальто он увидел длинное бархатное платье с вертикальным вырезом, богато украшенным золотой вышивкой. А на голове был как-то по особому завязан платок, затканный золотой мишурой. Проходя мимо, она посмотрела на него черными глазами, скромно и вежливо улыбнулась и голову легонько наклонила. Из-за улыбки усики перестали быть видны, и сросшиеся брови приподнялись и разъехались. Лицо стало милым и домашним, и Алексей Дмитрич улыбнулся в ответ и тоже кивнул.
Он постарался сделать это незаметно. Кто их знает, какие у них там нравы. Сзади вон – охранник. Тоже смотрит на него, как будто запоминает! Не за себя, конечно, побоялся. Нажалуется еще! Хотя такая женщина сама охранником могла бы быть! После нее, после ее золота остался тяжелый пряный аромат. Вслед за ней шла красивая черноволосая девушка, похожая на ходячий выставочный манекен. «Такие теперь жены у старых и богатых! Все сплошь модели, знающие цену своей молодости и своей красоте». Девушка на него даже не взглянула. Ее легкий аромат французских духов не перебил густой шлейф восточных. Шлейф окутал Алексея Дмитрича и, казалось, пропитал его. Сладковатый запах, как в морге, поморщился он, принюхался, свернув к плечу голову, и увидел еще одного восточного мужчину. Помоложе прошедших. «Отстал от своих!» В сером костюме, в галстуке, с портфелем и дорожной сумкой он шел в его сторону. Не доходя пары шагов, он вдруг внезапно «притормозил». «Неужели, всё-таки, запах?..» Но через секунду мужчина уверенно прошел вперед и остановился у «его купе».
 Алексей Дмитрич хотел предупредить, что оно занято, но не успел. Мужчина вежливо постучал, ему открыли, и он вошел. Но тут же вышел, аккуратно задвинув дверь (внутри опять щелкнул замок) и нерешительно встал у окна.
– И что? – взглянул на него Алексей Дмитрич.
– Хотин-халаж! – пожал он плечами.
– Меня тоже выставили! – солидаризировался с ним Алексей Дмитрич и вспомнил: «Бойцы дивизии Катукова укрепились на Тульском ликеро-водочном заводе и никакой Гудериан не смог их выбить оттуда!» Точно так! Но говорить вслух этого не стал. Представитель братского народа может не понять! Поэтому задал только вечный русский вопрос: «И что делать?»
Задавать второй великий русский вопрос: «Кто виноват?» не стал: на него не ответил даже сам автор вопроса, Герцен. Чернышевский, тот – на свой хотя бы попытался! Куда ж против русских классиков скромному представителю братского Востока! Узбек оказался умнее Чернышевского: промолчал.
Подошла проводница: «Это вы, которые без мест?»
– Вообще-то мы с билетами! И, согласно им, наши места в этом купе! – показал Алексей Дмитрич на закрытое купе с укрепившимися в нем «бойцами дивизии Катукова».
Проводница посмотрела на него взглядом, в котором ясно читалось:
«Больно ты умный!», но вслух вежливо сказала: «Идите за мной!» и пошла вперед.

***

В соседнем купейном вагоне их встретило шумное веселье. Парень с плоским как блин лицом, в кожаных брюках «в облипочку», в парике с длинными зелеными волосами произносил знаменитую на всю страну фразу: «Почему же крашеная? Это мой натуральный цвет!», что вызывало безудержный смех пестрой компании, которая крутилась вокруг него и всячески ему подыгрывала.
Привыкшая ко всякому проводница не проявила к нему интереса. Она шла вперед, покрикивая: «Пассажиры... Освобождаем проход... Заходим в купе!..» Все вежливо расступались. Алексей Дмитрич и «узбек» шли за ней, стараясь не отстать, потому что казалось, что если они отстанут, то подвижная толпа засосет их, и они пропадут в ней навсегда.
– А куда вы нас ведете? – спросил Алексей Дмитрич, когда они оказались в относительной тишине тамбура.
– К организатору круиза.
– А кто у нас организатор?
– Пассажир, вас ведут! Идите молча. Что вы такой беспокойный? – привычно окрысилась проводница: «Вот приставучий! Это ж надо столько терпения иметь с такими!» Она бы много могла сказать, но не стала. Их поездная бригада участвовала в соревновании «Первые из лучших», где победителю обещалась хорошее денежное вознаграждение. Поэтому уровень сервисного обслуживания пассажиров должен был быть на высоте и без жалоб.
Приходилось терпеть.


Купейный вагон

«Организатор» находилась в следующем купейном вагоне.
Это была дама с пышной прической «полубокс» и с большой грудью, которую не скрывали белые фигурные вставки ее черного костюма. «А с чего я решил, что большая грудь – это недостаток и его нужно скрывать? Может – это достоинство и его надо подчеркивать?» – непроизвольно отметил Алексей Дмитриевич. – Но со стриженным затылком при отсутствии шеи – не соглашусь! Это не женственно». Митрич был эстетом.
Вместе с «организатором» в купе находился моложавый мужчина средних лет. Приятной его наружность назвать было нельзя. Наверное, из-за дерзкого и насмешливого взгляда.
– Алексей Дмитриевич – гость круиза, – скромно, но с достоинством представился он.
– Зоя Петровна – руководитель туристической компании и организатор круиза, – женщина протянула ему руку, оценив Митрича, как важного гостя.
– Славик – звукооператор! – весело представился мужчина. Как будто сыграл в этой нелепой сцене представлений роль комическую.
Алексей Дмитриевич объяснил проблему с захватом спального купе. Зоя Петровна уже поняла, что гость не будет важничать и требовать справедливого возврата своих мест. Поэтому спокойно разъяснила ситуацию, в которую он попал. Выяснилось, что женщину, занявшую его место в купе, зовут Лида. А занявшую место «узбека» зовут Региной. Бывшая балерина. А Лида – директор варьете «Китоврас», едущего в круиз с очень русской народной программой, и что с ней лучше не связываться.
– Вы знаете, кому принадлежит это варьете? – понизила голос Зоя Петровна и таинственно указала пальцем вверх.
– Неужели?.. – и Митрич с наигранной боязливостью возвел очи к потолку. Славик хрюкнул.
– Ничего смешного! Да. Им! И с ними сейчас приходится считаться! – Зоя Петровна округлила глаза. – Поэтому сделаем так. Одну минуту! – она достала из сумки папку, пролистала листы... – Так... Славик, ты оставлял в плацкартном вагоне за собой места?
– Да отдавайте! Мне уже они ни к чему!
– Вот есть свободные. Боковые. Ничего, что в плацкарте? Нет? Ну и хорошо! – обрадовалась она и, не дожидаясь ответа, успокоила: – Там едут тоже наши люди – артисты круизной культурной программы. Славик вас проводит!
Алексей Дмитрич взглянул на Славика. Тот недовольно пожал плечами: «Пожалуйста, если хотите!»
– Славик! Мы сами! Отдыхайте! Рот фронт! – Алексей Дмитрич вскинул руку со сжатым кулаком вверх: «Но пасаран».
– «Но пасаран!» – ответствовали ему поднятыми кулаками. И он вышел из купе. Узбек терпеливо ждал снаружи. 
– Подождите! – вышел из купе и Славик. – Провожу!
– За-а мной! – по-военному скомандовал узбеку Митрич.
– Яхши! – понял его узбек и замкнул их строй.
Из соседнего купе тут же высунулась стриженная башка на мощной шее и, коротко зыркнув на идущих пустым и злым взглядом, засунулась обратно. Проходя мимо, Алексей Дмитрич оглядел сидевших там братков в синих фирменных спортивных костюмах: примитивные на вид братки. Но – с волчьей хваткой. Из бригады Бахмача. Бахмач – умный. Как охарактеризовал его Кольцов – почти без потерь миновал полосу передела столичных территорий и теперь начинает успешно легализовывать свой бизнес. И еще сказал, что Бахмач не так давно заинтересовался шоу-бизнесом. Решил вдруг русское народное варьете создать! Значит, эта женщина Лида, занявшая его место, и есть директор его варьете «Китоврас»? У Кольцова был свой человек рядом с Бахмачом. С его слов было кое-что известно и про Лиду: она работала вторым режиссером на Мосфильме, обеспечивала участников съемки номерами в гостинице, соответствующими их рангу и, чтоб без обид; заказывала еду для съемочного дня, так называемый, «кинокорм». Главный режиссер ценил ее за деловитость и нахрапистость и порекомендовал ее молодому режиссеру для организации съемок его авторского кино.
Для одного эпизода «Сон героя» нужны были молодые (и не очень), красавицы (и не очень), которые должны голыми сидеть на осеннем дереве с облетающей листвой. Их видит во сне главный герой, такой непризнанный гений с диагнозом «шизофрения». Это дерево и поставила точку в карьере Лиды. В то время найти желающих сидеть голыми на дереве было нетрудно. Все были согласны. Пришлось даже отбирать и выслушивать от не выбранных разные гадости на свой счет. Съемки проходили три дня. За массовку на дереве получали деньги сразу. И Лида случайно услышала, что за сидение на дереве (пусть голыми) они получали столько же, сколько она (пусть одетая) за месяц каждодневной сумасшедшей нервной работы! «Да лучше я сама голая буду сидеть за такие деньги!» И она сидела оставшиеся два дня, получила деньги и ушла с картины. Тем более, что пошли слухи, что авторскую картину должны будут скоро закрыть, так как спонсорские деньги как-то быстро иссякли, а режиссер так и не проявил свой гениальный талант!
Безработную, но деловую Лиду предложил Бахмачу ее родственник, бывший артист, охарактеризовав ее с самой лучшей стороны. И про съемки на дереве рассказал. Бахмачу эпизод с деревом очень понравился, и он назначил Лиду директором будущего варьете. Так бывший второй режиссер, «девочка на побегушках», начала работу по созданию «чиста-а русского и народного варьете». Такие идейные «закидоны» Лиду не смущали. И не такое видела!
Она нашла себе в помощь бесхозную балетную «приму» пенсионного возраста, до пенсии «простоявшую у воды», по имени Регина. Эта та, что заняла место узбека. Сама Лида отобрала среди безработных артистов и танцоров подходящих и не слишком стервозных. Бахмач хотел танцорок покрупнее. Но Регина сказала, что крупных балерин танцорам трудно поднимать в поддержках. Могут уронить. Бахмач в танцевальных делах был несведущ и доверился ей.
Вот теперь едет его варьете в круиз обкатывать новую программу. Сам-то Бахмач не поехал. Лично руководит поисками помещения для театра. Хочет прикупить что-нибудь в приличном месте и перестроить для себя под культурный русский народный центр. Появился у него такой пунктик. По-другому – причуда такая! Или заскок! Как и с созданием «чиста-а» русского и народного варьете! – вспоминал Алексей Дмитрич, идя по вагону мимо закрытых купе. Там, по словам Зои Петровны ехали артисты варьете «Китоврас». В том числе и «каучуковая» Анжела Винер.


Плацкартный вагон

Хлопая металлическими дверьми между вагонами, проходя прокуренные тамбуры и заполненные пассажирами вагоны, они шли к своим новым местам в сопровождении Славика. Шли, перекидывались фразами.
– А почему вы – Славик? Вроде как не по возрасту уже. Вот я не смог бы назвать себя нынешнего Лёшиком!
– Да? – оглянулся Славик. – Да вам бы и не пошло! А если называть меня Славиком вам не с руки, то называйте меня дядей Славой! – засмеялся он и, посмотрев на молчаливого «узбека», вдруг улыбнулся: – Анекдот вспомнил: «Встречаются русский и узбек. Узбек грустный. – Что с тобой? – Мой жена гуляет. – Не мой, а моя! – Ну что твоя, это все знают, я говорю про мой». Ха-ха-ха!.. Смешно?
Алексей Дмитрич покосился на идущего сзади и неопределенно пожал плечами. Он был воспитан в уважении к братским народам. Если не уважение, то, хотя бы политес...
Наконец, пришли в свой плацкартный вагон. Он уже был обжит пассажирами. Переодетые в спортивные штаны и халаты, они ужинали и пили чай. Пахло горячим углем от титана.
– Красавица! – тут же заговорил Славик с проводницей. – Вот новых пассажиров вам привел из купейного вагона! Им бы тоже чайку!
– Это что, теперь из купейного сюда чай будут ходить пить? Чего им там не пьется?
– Там не такая красавица чай подает! – балагурил Славик, отдавая ей билеты и что-то нашептывая. Проводница смеялась.
– Идемте! – обернулся он к провожатым. – Доставлю вас до места. Чай вам сейчас будет!
 Прошли в конец вагона. Их места были боковыми, рядом с дверью тамбура.
– Зато туалет близко! Очередь не надо занимать! – рекламировал места Славик, заодно поглядывая на девчонок на местах через проход. – А соседки! Только посмотрите, что за красавицы! Впору, хоть с вами, Алексей Дмитрич, местами поменяться. Вы – в купе к Зойке, а я – сюда к девчонкам! Согласны, девчонки? – и, не дожидаясь ответа, подсел к ним на нижнюю полку.
– Давайте знакомиться! Для некоторых я – дядя Слава. Ну это вот для них, а для вас – Славик! А вас как зовут?
– Для некоторых я – Марго, а для вас – тетя Рита, – с усмешкой сказала блондинка, похожая на Мерлин Монро.
– Меня можно Ларой называть! – разрешила красивая девушка.
– А я отзываюсь на Соню! – заявила черноглазая.
– А я – Вика!
– Наташа, – улыбнулась худенькая девушка. Улыбка у нее была красивая.
– Девчонки, вы – прелесть! Так как, Лёшик, меняемся? – подмигнул он Алексею Дмитричу.
– Лёшик, не меняйтесь с ним. Он – аферист! – заявила Марго.
– Какой я аферист! – деланно возмутился Славик. – Аферисты в таких вагонах не ездят! А вот – воры! Могут! Так что, берегите сумки. Вот так – на себе, вот так – поперек... – показал он на сумку Марго, которую она держала на ремне поперек груди. Сумка была сшита из квадратных бежевых заплат с бахромой. Такие самодельные сумки, так называемые авторские работы, появились в кооперативных ларьках. Марго плотнее прижала ее к себе локтем. Остальные девчонки тут же перевесили свои сумки так же поперек груди, пристроив их на животе, и стали похожи на кондукторш из автобуса.
– А вот и чай! Принимайте! Кофе тоже могу сделать! Не желаете? – подошла проводница.
– Нет, спасибо! – отказался Алексей Дмитрич, а узбек подумал и сказал: «Мар;амат одын кофе!»
– Сейчас принесу! – проводница пошла назад.
– Девчонки, анекдот вспомнил! – хлопнул в ладоши Славик и заговорщицки начал: «В кафе Дома литераторов стоят в очереди писатели. И один за другим – буфетчице: Одно кофе... Одно кофе... Та морщится, наливает. Тут подходит Расул Гамзатов...
– Это кто?
– Писатель. Из Дагестана.
– Это где?
– Ну это там, где горы, – Славик подождал, будут ли вопросы про горы и продолжил:
– Так вот дагестанский писатель подходит и говорит: Один кофе! Буфетчица – в восторге! Наконец-то, один грамотный! А Гамзатов: «И один...»
В этот момент подошла проводница, поставила на стол узбеку стакан в подстаканнике с кипятком, положила пакетик растворимого кофе и пакетик сахара.
– Ра;мат! И одын печен! – сказал узбек.
– Во-во! – обрадовался Славик. – Прямо, как в анекдоте. Один кофе. И один булк! Ха-ха-ха...
– Ха-ха-ха... – засмеялись девчонки и проводница. Отсмеялись и сконфуженно замолчали. Получилось, что смеялись не над анекдотом, а над сидящим рядом человеком. Проводница ушла. Девчонки отвернулись от неделикатного рассказчика.
Узбек вежливо улыбался, как бы поддерживая их веселье, и намешивал в стакане напиток из пакетиков. Проводница принесла печенье. Вежливо сказала: «Приятного аппетита!»
– Ну раз вы устроились, я пошел! Девчонки, берегите сумки! И, вообще, берегите себя! Салют! – вскинул руку Славик и ушел. Сразу стало тихо. «Странный какой-то!» – пошептались девчонки и начали готовится ко сну.
Узбек молчал, пил свой кофе, грыз печенье и поглядывал на своего визави. Потом, отставив стакан, приложил руку к груди, наклонил голову и сказал:
– Азам.
– Азам! – тоже отставив стакан с чаем, вежливо повторил его движения  Алексей Дмитрич.
– Мен – Азам! – пальцем указал на себя узбек, а потом перевел палец на него. – Сиз?
– Алексей! – засмеялся Алексей Дмитрич, опять приложил руку к груди и смущенно помотал головой: вот ведь – спутал с узбекским приветствием «Салам!» Узбек улыбался, но Алексею Дмитричу показалось, что в его узких глазах мелькнуло не простодушие, а ирония. Тут же вспомнился анекдот, рассказанный Славиком. Вспомнил и сыронизировал над собой: «Ну и кто был смешнее: я или он?»
Улыбчивый узбек допил кофе, молча посидел, глядя в темное окно, где кроме его отражения ничего не было видно. Лишь изредка пробегали далекие огоньки… Потом, звякнув стеклом стаканов, взял подстаканники за высокие ручки и понес их проводнице. Вернувшись, показал жестами Алексею Дмитричу: вы, мол, располагайтесь, а я погуляю. И, закинув сумку на верхнюю полку, как бы определив свое место, куда-то отправился, захватив с собой портфель.
Алексей Дмитрич остался один за вагонным столиком. Огляделся. Пассажиры в поезде готовились ко сну. Ходили с полотенцами туда-сюда. Хлопала дверь тамбура. Скоро он устал от их кутерьмы. Захотелось спать. Он еще немного последил сонными глазами за бегающими в полутемном вагоне пассажирами и стал укладываться. Лег, закрыл глаза... даже, казалось, задремал. Но сон его всегда был чутким. Вот и сейчас. Уж на что сосед Азам тихо подошел, а он тут же проснулся, хоть и виду не подал. Азам быстро постелил постель, повозился, пристраивая пиджак на крючок, потом ловко и сильно подтянул себя на полку и затих. Алексей Дмитрич снова попытался заснуть, но не смог. Сон прошел.
Брюнетка, которая назвалась Соней, хозяйственно натягивала серую простыню, отделяя свои места от прохода. Привязала, вскинула глаза наверх, видимо на смотревшего на нее «узбека», в красивых черных глазах ее гневно задрожал отсвет лампы, и она тут же перевязала концы простыни повыше. Спряталась, как в шатре. Она была похожа на половчанку из оперы «Князь Игорь», что как-то в «Большом» смотрел Алексей Дмитрич. Черные косы по сторонам головы. И характер чувствовался в ней сильный, жесткий, страстный. «Такая уж если полюбит, не отпустит. А соперницу уничтожит. Такая может!»
За занавеской громким женским шепотом заговорили. Он прислушался.
– Мне сказали так... На стоянке... Порт Пирей...
– Это что такое?
– Это – Греция...
– А зачем нам Пирей? Говорили же: Афины!
– Ну это и есть Афины!
– А-а...
– Там к прибывшему теплоходу с русскими подъезжает машина от производителя шуб. Шубы – зашибись! Любые! Цены невысокие, но можно и поторговаться!
– На каком?
– Что на каком?
– Продавец по-русски знает?
– Знает. Нужно опустить цену, а потом, если не соглашается, сделать вид, что уходишь. Они тут же соглашаются.
– Ой, я давно о шубе такой, чтоб настоящая, мечтала!
– Сонька, ты-то чего ноешь! У тебя-то столько этих долларов! Вот и покупай! Ноет тут!
– Я не ною.
– А откуда у тебя так много?
– От верблюда!
– Очень вежливо!
– Марго, а ты доллары везешь?
– Тебе-то что?
– Нет, ну правда! Ларка сказала...
– Слушай, отвяжись! Что я одна, что ли везу? Доллары, доллары... – блондинка высунулась из-за простыни и бдительно огляделась. Алексей Дмитрич успел прикрыть глаза, как будто спит. И, не открывая глаз, слушал дальше.
– ...таможня... знаю... есть возможность... меня научили... – разговор продолжался уже совсем шепотом.
«Артисты театра «Жако», – определил их Алексей Дмитрич по надписи на ящике, засунутым на самую верхнюю полку. Потом артисты по очереди бегали в туалет, курили в тамбуре. Белокурая Марго о чем-то темпераментно разговаривала там с симпатичным парнем, называя его Тёмой. Доносились отрывки их разговора. (Даром, что место рядом с тамбуром!) Из разговора он понял, что Тёма ревнует ее к какому-то Зафару. Марго возбужденно убеждала, что это наговоры. Тёма требовал каких-то доказательств. У Алексея Дмитрича от всех этих разговоров и суеты опять разболелась голова, но он мужественно слушал, вникал, запоминал. Собирал информацию.
И вот, наконец, все утихомирились. И под монотонный перестук колес плацкартный вагон затих. Опять хлопнула дверь в тамбур: кто-то прошел… в туалет... или покурить... Хлопнула железная дверь... потянуло острым запахом: в туалет. Странные места оставлял «за собой» Славик.
«Как король поедешь!» – сонно усмехнулся Алексей Дмитрич и мечтательно представил себе сумерки в своей квартире... уютный стол с настольной лампой... чай в подстаканнике... неразобранные марки... Как и любому человеку, прожившему беспокойную, подвижную жизнь, ему хотелось покоя и уюта; хотелось простого отдыха. И еще хотелось неторопливо осмыслить уже почти прожитую жизнь, которая так быстро пронеслась в делах, заботах и работе, продолжавшейся до сих пор и не отпускавшей…
Тогда после веселого разговора с Кольцовым об артистках, о провозе контрабанды, о способах ее обнаружения, Кольцов вдруг посерьезнел, взглянул на часы.
– Есть еще одна тема!
– Слушаю!
– Не здесь! Пойдем! – и они вышли из кабинета. Поднялись на этаж выше. И там, в кабинете, где кроме начальника отделения в полковничьей форме находился человек в штатском, за длинным столом состоялся серьезный разговор.
Разговор опять пошел о курьере с брошью. Оказалось, что курьер кроме броши повезет еще кое-что. И это кое-что очень важно для человека в штатском. «И что это?» – не терпелось узнать Алексею Дмитричу, но он видел, как пристально смотрит на него этот человек, как будто изучая его и решая в последний момент, стоит ли ему поручать это дело, тот ли он человек, кто справится с ним? Еще Алексей Дмитрич тогда понял, что всё уже за него давно решено, и он уже проверен, и решение взвешено, и его разговор с Кольцовым был просто прелюдией для этого важного разговора.
– Речь идет о дискете.
– А что на ней? – осторожно спросил Алексей Дмитрич. Не из простого любопытства спросил. Для грамотного выполнения задания всегда надо знать все его подробности и детали.
– На дискете – важная информация. И не техническая документация сверхсекретных подслушивающих устройств в посольстве противника. Она уже открыто передана противнику нашим первым лицом, – повернулся он к полковнику. Тот покивал головой: «Ничего, поставят другие прослушки!» – И не военные секреты! – продолжил штатский. – Их тоже уже предатели продали, – опять повернулся он к полковнику. Видно, что перед их приходом, разговор в кабинете шел об этом.
– На дискете – информация о секретном химическом препарате! – подошел штатский к главному. – Не дай бог, если она попадет в руки террористов или лидеров преступного мира! Дискету нужно найти и забрать! В крайнем случае уничтожить, или заменить вот на эту. Лучше заменить. Она – внутри обложки.
– Понятно, – кивнул Алексей Дмитрич, беря органайзер. Он уже понял, что должно быть на полученной им дискете. Этим занималась служба «А».
– На теплоходе будет наш человек. Опытный и специально обученный. Он вас сам найдет. С капитаном есть договоренность. Способ передачи информации и фотографий обговорен. Он знает нашего человека и окажет любую помощь.
– Остальные детали обсудите с моим заместителем подполковником Кольцовым.
– Есть! Я готов выполнить задание! – по-военному вытянулся Алексей Дмитрич.
– Удачи! Свободны!
И Алексей Дмитрич, держа по-возможности военную выправку, повернулся через левое плечо и, чеканя шаг, прошел к выходу. За ним вышел и Кольцов.
– Как с капитаном теплохода-то договорились? – спросил его Митрич, когда они вернулись к нему в кабинет. – Ты же говорил: больше – не братья… «завяли помидоры»?
– Настоящей дружбе это не преграда! Особенно, если служили вместе. Вышло наше начальство по цепочке на капитана. Так что помощь будет. Но не забывай: ты – журналист! Только в крайнем случае откроешься!

Алексей Дмитрич повернулся на полке на бок и провел рукой по затылку.

– Значит, моя цель – дискета? А брошь – вторична?
– Да. И брошь и дискету везет один курьер. И еще такая информация: Курьер не знает о дискете. Ей обещали деньги только за провоз броши! С дискетой шифровались! Есть охотники ее получить! Потому такие секреты. Узнаешь, кто везет брошь, у того и дискета! Дискета! Найти ее! Это для нас первоочередно!.. Если удастся выполнить оба задания – честь тебе и хвала! Медаль не обещаю!
– Ну хоть поносить!
– Можешь во сне…

Митрич уже спал под мерное постукивание колес…

                ***

Проснулся по привычке рано. Собрал постель. Трансформировал полку в столик с сиденьями. Умылся и стал ждать чай. За простыней-занавеской было тихо. Там спали. Скоро в вагоне зашевелились. Потянулись в туалет люди. Прошла проводница с громким голосом: «Станция Бахмач. Пассажиры готовимся к выходу. Стоянка – две минуты!»
 «Бахмач! – усмехнулся Митрич. – Надо же, какое совпадение!»
Женщина с подростком пошли по вагону к выходу, задевая за полки чемоданом и узлом. Он посмотрел в окно. Поезд медленно подъезжал к красивому зданию вокзала с двумя башнями. Проехал мимо фасада. «Неоготика», – вспомнил Митрич такие же башенки на церкви Александра Невского в Петергофе. Он был там однажды на экскурсии, и экскурсовод сказала так про архитектурный стиль церкви.
Пассажиры вышли на пустынный перрон. Вот и женщина с подростком. Остановились, озираются по сторонам, ждут встречающих. Поезд дернулся и медленно поехал... Проводница вернулась в вагон. «Через два часа Киев. Пассажиры, кто до Киева, готовимся к выходу. Не забывайте свои вещи! Кто чай желает?»
Алексей Дмитрич вскинул руку: «Мне, пожалуйста!»
Просыпались артисты. Вылезали из-под натянутых простыней, шли в туалет, причесывались, переодевались...

Проехали Киев. Митричу здание вокзала не понравилось. «Обыкновенное. В Бахмаче лучше!» Ловко соскочил с верхней полки узбек, уважительно прижал руку к груди, поздоровался: «Салом алайкум! Здраствай!»
Алексей Дмитрич дружелюбно кивнул в ответ: «Салом!» и, сложив руки у щеки, вежливо спросил: «Как спалось?»
– Яхши! – улыбнулся он, содрал простыню со своей постели, свернул комком, закрутил матрас в рулон, надел пиджак, взял портфель и опять куда-то ушел.
А на территорию за занавеской напротив уже набежали артисты с других мест. Со свертками, пакетами. Затолкались, устраиваясь, зазвенели стаканами, зашуршали  бумагой, фольгой, разворачивая еду. Серая простыня колыхалась, натягивалась на чьих-то спинах, локтях, но не спадала. Раздалось бульканье, чоканье, звяканье, стук, смех и разговоры. Затеяли дискуссию, когда кто-то спросил: вперед или назад надо будет в круизе переводить часы.
Мимо Алексея Дмитрича прошла пассажирка в цветном ситцевом халате с дамской сумкой под мышкой и с полотенцем в руке. В туалет. Туалет был занят. Она вернулась в вагон сторожить, чтобы никто не влез впереди нее, когда он освободится.
– Можно? – кивнула она на место Азама.
– Пожалуйста!
Пассажирка уселась и стала разглядывать натянутую простыню. За ней продолжалась дискуссия о переводе часов.
«Удивительный народ, эти артисты. Вот как к ним внедряться? – слушал их Алексей Дмитрич. – Ведь элементарного не знают!»
Они все еще спорили про перевод часов, приводя такие умные доводы, один «умнее» другого, что он невольно засмеялся и хотел было встрять в разговор, чтобы разъяснить. Но тут раздался приятный воркочущий баритон. Гомон тут же стих.
– Пользуясь поясным временем при путешествии с востока на запад, стрелку часов в момент пересечения границы часового пояса нужно перевести на час назад!
– Опыт не пропьешь! Наш директор географический закончил! – сказал женский голос из соседнего отсека, незакрытого простыней. «Этот голос у них главный!» – по интонации, с какой это было сказано, понял Митрич.
– При желании можно и пропить! Пока не удалось! – весело отозвался баритон.
– Всё впереди! – не уступал женский голос. «Точно главный!»
– Нет, как это? Как на час назад? – заволновалась тетка. – Я вот с Черновцов в Кишинев ездила. Ничего не переводила! Ерунду какую-то несут! – она возмущенно вскочила с места и унеслась в тамбур, хлопнув дверью: туалет освободился.
– Получил фашист гранату? – высунулась ей вслед чья-то мужская голова.
– Она наверное тоже географический заканчивала! – развеселились за простыней. – У себя в Черновцах!
– Если не возражаете, я бы включился в вашу игру вопросов-ответов! – воспользовавшись подходящим моментом, стал внедряться Митрич.
Красивые женские глаза под пушистой челкой глянули сбоку простыни. Кажется, это Лара.
– А включайтесь, если такой умный!
– И смелый! – хохотнули из-за простыни.
– Ну не трус! Вопрос такой: «В каком направлении герой Жюль Верна объехал земной шар? И что он тем самым выгадал?»
Наверху возникла улыбающаяся усатая физиономия под кудрявой шевелюрой и комично выпятила подбородок над простыней.
– Полагаю, что Филеас Фогг двигался с запада на восток! И тем самым выгадал целый день во время своего кругосветного путешествия! С кем имеем честь?
– Алексей Дмитриевич.
«Его вчера аферист Славик Лёшиком назвал!» – послышался громкий шепот.
– Георгий. Можно Жора. Так я ответил на ваш вопрос?
– На пятерку!
– Ура директору! Есть такая буква! – забушевали за простыней. – Знай наших!
– Он – с Запада и выгадал день! Значит, если мы будем на корабле плыть и плыть с Востока и переводить часы  вперед, то мы потеряем целый день? Так? – сбоку занавески показалась другая хорошенькая, разрумянившаяся от выпитого, девичья мордашка. Вика.
– Получается, что так!
– Значит мы... ну не целый день, а полдня точно потеряем!
– За потерянные полдня надо выпить! – провозгласил веселый мужской голос. – Чтобы потерять их не зря.
И за простыней опять засмеялись, зашумели...
– Присоединяйтесь к нам! – мило пригласила Викина мордашка.
– С утра не пью!
– Так у нас пиво!
– Здоровье не позволяет!
– Тогда и я не буду. Можно я с вами посижу?
– Пожалуйста!
– Меня Викой зовут, – девушка ловко вынырнула из-под простыни и присела напротив.
– Алексей Дмитриевич, – еще раз представился он.
Вика кивнула и, сложив руки на столике, как школьница на парте, заговорила: «Вот я удивляюсь, как это люди много знают! И помнят. Мне кажется, что это у пожилых людей только. Вот молодые ничего не знают. Вот как они...» – кивнула она на занавеску, где продолжалось веселье, сморщила носик и поинтересовалась: «А вы кто по профессии?» – и предупреждающе подняла ладонь: «Не говорите, я сама догадаюсь. Вы – научный работник!» 
– Да. Некоторым образом, – ответил  Митрич, и как Киса Воробьнинов почувствовал, что за время пребывания в поезде он приобрел несвойственное ему раньше нахальство.
– А какой, простите за нескромность? – спросила «Лиза».
– К круизу, который я в настоящий момент представляю, а точнее сказать, в котором участвую, это не имеет отношения! – перекроил Митрич ответ Кисы и посмотрел на Вику: поняла ли?
Но Вика не поняла.
– Но всё-таки? Бизнесмен?
– Нет.
– Предприниматель?
– Почти. Журналист.
– У-у... Жаль! Ну ничего! А вам, наверное, неинтересно со мной разговаривать? Я же мало знаю. А мне с моими ровесниками неинтересно!
– Почему?
– А! Они тоже знают мало! – махнула Вика рукой и, подавшись вперед, возбужденно, вполголоса стала говорить. – А еще вот знаете, что про них расскажу! Случай такой был… Нас пригласили выступить на дне рождении… А он бандитом оказался! И потом деньги не хотел платить! И знаете, как они себя…
– Вика! Ты что это разошлась? – выглянула в проход молодая женщина, та, что «главная», и с укоризной глянула в сторону говорившей, видно, напомнившей ей об унизительной ситуации, в которой они когда-то оказались, и кто-то из артистов повел себя трусливо… Так понял бывалый Митрич.
– Ой! Извините! – испугалась Вика. – Мне пить категорически запрещено! Я совсем дурой становлюсь! – она приложила ладони к щекам, помотала головой и побежала в тамбур. Митрич пригладил волосы, поправил воротничок рубашки, встал со своего места…
– Разрешите?
– Пожалуйста! – пожала плечами молодая женщина и отвела взгляд на окно. «Сердится на Вику…»
– Спасибо! – он сел на полку напротив.
– Это с вами наша Вика хотела поделиться сплетнями о своих коллегах? – перевела она взгляд от окна на него. – Как журналисту, вам, наверное, это было бы интересно?
– Ну что вы... – растерялся Митрич.
– Да ладно, не стесняйтесь! Деликатности не только у артистов нет!
– Что же вы их не учите этому? – поддел он, защищаясь.
– «Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер!» Это Достоевский сказал. Вернее, героиня его, Лизавета Прокофьевна. Из романа «Идиот».
– Не читал. Вот будет свободное время, почитаю. Я у Достоевского только один роман прочитал «Преступление и наказание». В молодости, по одной такой  причине…
  Смешавшись, Митрич замолчал, даже рукой махнул: не о чем рассказывать! Не мог же он рассказать, что причиной было поступление молодого Алеши на службу в милицию.
– А вы, правда, журналист? – внимательно посмотрела она на него.
– Ну как вам сказать... – замялся он, почувствовав ее недоверие, да еще, как понял из разговора с Викой, что журналистов здесь не жалуют. – Извините, а как вас зовут?
– Тоня. 
– А я – Алексей. Алексей Дмитриевич. Друзья зовут меня – Митрич!
– Я бы назвала вас Мегре!
– Почему? – насторожился он.
– «Преступление и наказание» читали. И еще вы похожи на Жана Габена в роли Мегре! Только не старого и не толстого!
– Спасибо! – поблагодарил Митрич за «не старого» и предложил: – Тоня, а пойдемте в ресторан пообедаем. А то я ничего с собой поесть не взял – ни курицу, там, вареную, ни – котлет холодных.
– Да и у меня яиц вкрутую с собой нет. Пойдемте! – легко поднялась она со своего места.


Вагон-ресторан

Народу в вагоне-ресторане было немного.
На вошедших никто не обратил внимание. Ну, может, на Тоню отвлеклись пара-другая «нефтяных» глаз. Восточные мужчины умеют прятать интерес во взгляде за маской безразличия и даже пренебрежения. Славик приветствовал Митрича вскинутым кулаком в интернациональном дружеском жесте. Тот с готовностью ответил ему тем же жестом. Тоня на всё это внимание к ним только улыбнулась. Они уселись за свободный столик и заказали подошедшей официантке по комплексному обеду. Ожидая заказанное, разговорились. 
– А за что вас «сослали» в плацкартный вагон? Все важные гости едут в купейных или в спальных вагонах. А вы – журналист!
– Видно, не особо важный. А вот вы почему – в плацкартном? Такие красивые и молодые. А в спальном вагоне на чужих местах едут злые и страшные.
– Понятно. Вас эти злые из вашего купе выгнали?
– Ну... скажем так, я сам ушел.
– Позорно бежали. Я даже догадываюсь, от кого, –  и она кивнула в сторону стола, где сидели Лида с Региной. – Они и на наших местах разместили свою «гвардию».
– И вы не отстояли свои места?
– Вы же не отстояли свои.
– Не захотелось связываться.
– Вот и нам – тоже. А потом наш театр «Жако» называют эротическим. Из-за того, что грудь молодых, тренированных танцовщиц не всегда упрятана в «сбрую». А эротика – это уже что-то вроде второго сорта. У вас-то с эротикой всё в порядке?
– Не заподозрен!
– Это видно!
– Правда? – удивился Митрич. – И по чему это видно?
– Беру свои слова назад! – шутливо пригляделась она к нему. – Очень даже можно заподозрить.
– Можно? – приосанился он.
– Можно! Но не настолько, чтобы сослать вас в плацкартный. А может, это вы сами «в народ» пошли, чтобы «нарыть» что-нибудь «такого» для интересующихся «таким» читателей?
– Я вижу вы журналистов не любите?
– Не люблю. Правду про них говорят, что вторая древнейшая профессия. А, может, и первая. Вы уж извините!
– Да нет, ничего! Вы на них, смотрю, обижены?
– Не то слово! Журналисты – народ циничный, немилосердный! Особенно сейчас! Никто не станет хорошо о ком-то писать, если конечно статью не проплатят. Уже есть и прикормленные Артурчики, которые «звезде» эпохальную легенду заранее создают! Неприкормленные – глумятся! Как будто долго терпели, а сейчас прорвало. Ведут себя как провокаторы! Провоцируют обывателей на злобу и зависть к чьего-нибудь успеху. На сплетнях строят разоблачения. Я уже попереживала от их гнусных, поверхностных статей!
Принесли первое. Мясную солянку.
– Приятного аппетита! – буркнула Тоня и уткнулась в еду.
Митрич вежливо пожелал того же и тоже стал есть, обдумывая, как себя вести дальше. Предложение Кольцова представиться журналистом создавало сложности в общении. Оказалось, что многие боятся этой журналистской «двуликости». И, видно, не зря!
В это время в вагоне-ресторане возникло оживление. Радостно зазвучали женские голоса, приветствуя кого-то. В ресторан входил народный артист Долин. И Лида, и Зоя Петровна махали руками и звали его за свой столик. Артист с сердечной улыбкой поблагодарил за приглашение, но показал рукой на пустой стол за спиной Алексея Дмитрича: «Мне там будет удобней!». К артисту тут же подошла улыбающаяся официантка.
– Ой... здра-асте! А вы мне потом роспись дадите?
– Обязательно!
– Ой, спасибочки! Что будем кушать? У нас – комплексный!
– Важно, какие у этого комплЕксного числа, то есть, обеда, действительная и мнимая части! – поднял он указательный палец: вспомнилась роль профессора математики, и он не удержался, чтобы не сымпровизировать.
– А что это вы сейчас сказали?
– Давайте комплексный!
– Несу!
Тоня и Алексей Дмитрич доели первое.
– Вообще-то я такой... внештатный журналист, – попытался Митрич реабилитировать себя, как журналиста. – Свободный автор со своим собственным мнением. Буду писать о самом круизе и ни в коем случае не ругать его, а, наоборот, только хвалить!
– Что, за хвалебную статью заплатили?
– Да нет. Я...
– Знаю я вас! А сами заодно и желтый материальчик впрок запасать будете! Что-нибудь напридумываете про меня или про артистов, чтобы в какую-нибудь гадкую газетенку продать!
Официантка принесла артисту первое, и он, как бы ненароком оглянулся и с интересом глянул на говорящих.
– Ну что вы, Тонечка, не буду! Честное слово! Вы знаете, мне кажется, что я видел передачу о вас и вашем театре. По телевизору. Кусочек спектакля показывали, – вдруг вспомнил он и решил взять несговорчивую барышню искренностью. Он говорил, не замечая, что увлекся и говорит с несвойственным ему воодушевлением. Был в нем талант к сочинительству, который никто вовремя не разглядел, не направил. И вот сейчас, как бы в роли «журналиста», вдруг раскрылся: – ...а кавалеры набросили на девушек развязанные банты, как шарфы, и они совсем стали похожи на стройные пестики в завязи и, легко перешагнув через лепестки упавших платьев, продолжили свой красивый медленный танец. Там еще музыка такая прозрачная!.. – Митрич смущенно замолчал: «Что это на меня нашло?..»
Народный артист неторопливо ел суп и прислушивался к разговору за спиной.
– Вы очень хорошо рассказываете! – сказала Тоня. Своим искренним, как ей показалось, и таким поэтическим воспоминанием, журналист расположил ее к себе. – Интересно было бы почитать ваши статьи! У вас хороший стиль.
– Ну, как-нибудь... – еще смущенней бормотнул Алексей Дмитрич.
– Вы, случайно, не писатель?
– Журналисты – все писатели, – выкрутился Митрич и поспешил перевести разговор на другую тему: как раз официантка несла в их сторону поднос с тарелками.
– А вот и второе! – потер он руки в предвкушении.
Но официантка с улыбкой проплыла мимо них. Митрич уловил необыкновенный укропно-чесночный аромат со смородиновым духом… Он обернулся. Официантка ставила на стол перед артистом тарелку с золотистой горкой жареной картошки, сбоку залитой аппетитным гуляшом. И еще одну, в которой лежали крепкие пупырчатые соленые огурцы с налипшими на них мокрыми дубовыми и смородиновыми листьями.
  – Вы моей маме в последнем фильме очень понравились! Вы так там хорошо сыграли! Угощайтесь! Бочковые... подлёдные!
– Откуда чудо такое? – искренне восхитился артист, с хрустом надкусив один. Митрич даже слюну сглотнул, представив вкус соленого огурчика.
– А это от мамы. Она у меня в Истобенске живет. Это на реке Вятке, что в Кировской области.
Артист Долин подвинул к себе тарелку с огурцами и схрустел их все, один за одним! Официантка стояла рядом, скрестив руки под фартучком и с нежностью смотрела, как он ест.
– Я никогда таких вкусных огурцов не ел! – восхищенно сказал артист.
– А вы приезжайте к Истобенск в гости! Я вам сейчас мамин адрес напишу!
Она прошла мимо с тарелкой, на которой остались лежать в рассоле лишь сморщенные листья, и Митрич, напоследок вдохнув рассольный аромат, от разыгравшегося аппетита, напомнил о самих себе, пришедших раньше артиста:
– Девушка, про нас забыли!
Обычно официантки на напоминание о существовании клиента начинают нервничать. А тут кудрявая официантка... улыбнулась!
– Это же Долин! Наш любимый артист!
И Митрич обезоружено поднял руки: «Понимаем! Это – святое! Ждем!»
– Вот что значит – волшебная сила искусства! – прошептала Тоня.
– Народный артист! Не по званию, а по любви народа!
– Да! – согласилась она. – Вы знаете, я почему-то верю, что вы гадости про нас писать не будете! А вы танцами интересуетесь?
– Скорее, танцовщицами! Шучу-шучу! – замахал он руками, испугавшись, что своей шуткой разрушит только что возникшее доверие к нему.
– И что же вас в них интересует? – тут же прищурилась она.
 «Все-таки, разрушил! Ну да ладно...» И Митрич, не успев придумать нейтральный вопрос, честно спросил:
– Ну... вот интересно: они только у вас в театре работают или где подрабатывают?
– А вы у них спросите, если это единственное, что вас в них интересует! Они вам сами скажут. Если захотят, конечно.
Кудрявая официантка принесла им второе. Аппетитный гуляш с жареной картошкой. Но без маминых подлёдных огурцов!
Потом они пили чай из стаканов с никелированными подстаканниками с гербом СССР и смотрели в окно на плоскую однообразную степь с выжженной травой, редкими кустиками. И вспоминали, как сейчас красиво в средней полосе России.
«То березка, то рябина...» – тихо напел Митрич.
«Куст ракиты над рекой...» – продолжила она.
«Край родной, навек любимый! Где найдешь еще такой?..» – пропели уже вместе, и Тоня сказала:
– Хорошо бы, чтобы искать не пришлось! Правда? Как вы думаете?
– Так же.
А народный артист за соседним столом тоже смотрел в окно на унылую степь, беззвучно напевал вместе с ними про край родной. А потом написал милой кудрявой официантке на зеленом листке меню вагона-ресторана, в том месте, где было напечатано про комплексный обед: «С любовью и благодарностью за ваши истобенские огурцы!». Потом поставил дату и размашисто «дал свою роспись».