Истории Антонины Найденовой 1 Круиз 5

Стамбул
День второй


Рано утром Митрич вышел на верхнюю палубу. Там уже столпились артисты «Жако». Теплоход шел через пролив Босфор «в тумане моря голубом...», как сказал усатый директор Жора. Вернее, сказал знаменитый поэт в своем знаменитом стихотворении, а Жора лишь процитировал. Образное сравнение было кстати. Потому что так и было: над морем стояла легкая голубая дымка.
Но артисты русского поэта-романтика уже не помнили или не знали. Зато хорошо знали другого, современного, и когда веселый Олег громко запел: «Синий тума-ан похож на обма-ан...», все дружно подхватили: «Похож на обма-ан синий тума-ан, синий тума-ан...»
Было прохладно. Маленькая мерзлячая Вика грелась под мышкой директора.
Корабль заходил в порт. Дымка рассеивалась и впереди открывался волшебный вид на старый город.


Экскурсия в город

После завтрака артисты во главе с черноволосым усатым директором в черной кожаной куртке шагали по Стамбулу. С ними шел и Митрич. Они шли во дворец Топкапы на экскурсию. После дворца должна была быть еще одна: на турецкий рынок Капалы Чарши. Этой экскурсии они радовались больше.
Вместе с ними вышагивал Кира с лоскутной торбой на плече. Шел, держась поближе к Марго. «Клеится к ней!» – определила Вика, поймав взгляд Митрича в их сторону.
– К Марго? – переспросил он, сделав вид, что не понял.
– Ага. К ней все клеятся! Один финансист здесь к ней подкатывал.
– Откуда знаешь, что финансист?
– А я его по телевизору видела. Фамилия у него… – наморщила лобик Вика, вспоминая, но не успела…
– Русска мафия! – с восторгом закричал встречный турок, вскинув руку в приветствии. А другой, с совсем простыми нравами, вцепился в рукав директорского кожана, мял его, цокая языком, прицениваясь: «Давай… продавай! Даю бэш!»
На что директор гордо отстранил руку покупателя: «Не продается!»
– Сэм даю! – кричал тот вслед, но директор даже не оглянулся, только с достоинством смахнул что-то со своего рукава. Может, след от пальцев покупателя?
Девчонки смеялись: «Руссо туристо! Облико аморале!» Митрич не утерпел и поддержал общее веселье: «Советская малина врагу сказала нет!»
И опять смеялись…
С веселым настроением подошли к воротам дворца Топкапы.
Вошли в Высочайшие ворота, прошли ворота Приветствия. Через ворота Блаженства оказались в Третьем дворе
– Почему ворота так называются?
– Надо полагать, они вели во двор с гаремом, – поднял брови, объяснил директор Жора. – А там султана ждало блаженство! А блаженство, как мы знаем, это – высшая степень счастья…
– Только для кого? – раздался голос. Это с иронией спросила Марго.
– Думаю, что не для наложниц! Они, как надоедят султану – в мешок и по тайному каналу в море! Хотя и могу ошибаться! Не силен по части женских хитростей! – улыбнулся в усы Жора в сторону Марго. Та снисходительно усмехнулась.
– Да ну этот гарем! Пойдемте в сокровищницу! – воскликнула Анжела.
– Веди нас, «калиф на час»! – обратилась Тоня к директору. Тут же несколько голосов недовольно откликнулись: «Час – долго! Давайте быстрей! Еще на базар собирались!»
– Ладно! Буду калифом на полчаса! – весело согласился Жора и повел довольных артистов в покои султана.
Как и было обещано, через полчаса они вышли из покоев. Прошли еще одни ворота и, никуда больше не заходя, поднялись на террасу. Отсюда открывался красивый вид на ярко-зеленую воду Мраморного моря. Стояли, любовались…
– О-ой! Как мне кинжал Топкапы понравился! – не могла успокоиться Анжела. – На нем такие камни! Степан, давай его украдем!
– Двоим не справиться! – отшучивался Степан.
– Жора, а вот вы сейчас рассказывали про фильм, где этот кинжал украли! Сколько человек было грабителей?
– Группа, в народе именуемая шайкой, состояла из шести человек! – с удовольствием стал рассказывать Жора. – Каждый из них обладал одним необходимым качеством. Одна – красотой, другой – умом, третий  –изобретательностью, четвертый – силой, пятый – ловкостью и... был еще один - "козел отпущения". "Козла отпущения" играл Питер Устино;в. Он, кстати, наполовину – русский. У него мать – из семьи Бенуа.
– Всего – шесть! – не слушая про какого-то Бенуа, закончила загибать пальцы Анжела. – А вот если бы вы составляли шайку-группу, кого бы вы из нас взяли и в каком качестве, чтобы совершить эту кражу?
– Да любого! У нас здесь и красавицы, и силачи, и ловкачи, и ума у всех – палата! Вот только, кого в "козлы отпущения" брать?
Артисты тут же стали оценивающе оглядывать друг друга. И, о – ужас! Митрич поймал несколько пристальных взглядов на себе!
– Нет-нет, – засмеялась Тоня. – Не пугайтесь! На эту роль вы совсем не подходите!
– Ой, спасибо! А то я уже подумал, что придется бороду отращивать!
– Можно Кирку взять! Приставучий, как козел! – предложила Вика,
поискав глазами Марго в ожидании поддержки. Но не нашла ее.
– Козла со стороны брать не будем! Воспитаем в своем коллективе! – процитировал киноман Жора «Карнавальную ночь». Артисты не засмеялись. Приняли сказанное серьезно.
– Да ну… В своем не надо...
– А что в этом плохого – быть "козлом"? – засмеялся Олег. – К козлу никто не пристает!
– Так быть не просто козлом, а «козлом отпущения»! Что хорошего? Был такой обряд: в день отпущения грехов первосвященник возлагал обе руки на голову живого козла, перенося тем самым на него все грехи еврейского народа, а потом этого козла изгоняли в пустыню… – разъяснил Жора и, скрывая улыбку, строго продолжил: – Роль козла остается вакантной. Есть желающие?
Показалось, что сейчас он достанет блокнот с ручкой, чтобы записывать желающих.
Желающих не было. Никому не хотелось принимать на себя чужие грехи и быть изгнанным! Глядя на сохранившиеся зубцы морских крепостных стен и башен древнего Византия, это казалось реальностью.

Дворец покинули через Высочайшие ворота и оказались на солнечной светлой площади. Собрались кучно, и тут выяснилось, что нет Марго с Темой.
– А я еще на террасе заметила, что их нет! Они всю дорогу шушукались, – тут же доложила Вика. – Куда-то собирались идти.
– Куда?
– А мне Маргоша не сказала! Подруга называется! Она всю дорогу твердила про камень, который Алексей Дмитрич описывал! Я уже забыла, как он назывался! А она помнит! Хочу, говорит, себе такой! – доложила обиженная Вика.
– Ну, значит, они уже на базаре! Там этих камней…
– Настоящих?
– Да нет! Стекляшки!
– И Киры тоже нет...
– Люди взрослые, не пропадут! – бодро сказал директор.
И все пешком отправились на знаменитый базар, так называемый Капалы-чарши.
Митрич заметил, что Вика всё время оглядывается на него с каким-то хитрым видом, как будто что-то хочет сказать, но раздумывает. Он помог ей: когда она в очередной раз оглянулась, он кивнул: «Что?» И она тут же оказалась рядом.
– А вы знаете, что я видела? – почти шептала она. – Как Кирка переоделся! Достал из своей торбы длинную такую юбку широкую, как у дервиша! У Алекса такая же. Может, даже его… А на голову намотал тюрбан из шарфа так, что лица не видно! И куда-то попёхал! Только торба за спиной болталась. Вот!
– А когда это было?
– Когда все пошли сабли смотреть. Мне неинтересно стало, и я вышла… И увидела. Зачем это он? Как думаете?
– Ума не приложу!
– И я – тоже! – озабоченно сказала Вика и побежала вперед к директору. Они уже подходили к базару: издали был виден его каменный вход, облепленный по бокам лавочками с пестрым товаром.
Митрич глянул по сторонам. И вдруг… увидел описанного Викой «дервиша»! Он тоже шел по направлению к базару, как будто следовал за кем-то. За кем это? Митрич вытянул шею, поискал глазами и узнал идущих впереди Марго с Тёмой! Следит за ними? Митрич перевел взгляд на Киру. Он шел, как будто хоронясь… Но тут из переулка выскочили туземные пацанята, обступили его, стали прыгать, крутиться и кричать что-то на своем, тарабарском языке. Кира разгонял их, размахивая торбой… Потом пробежал вперед, вертя головой… Остановился. Митрич наблюдал за ним: ему было и смешно, и непонятно. Потом Кира чертыхнулся и завернул в переулок. Только Митрич направился туда, как он появился уже в своей одежде, с заполненной торбой на плече, и пошел назад.
Митрич проводил его взглядом и поспешил к базару. Жора и Тоня в окружении артистов стояли перед воротами и ждали его. С ними были и Марго с Тёмой.
– Они на трамвае поехали! Не на том! – злорадно сообщила Вика, всё еще обиженная на Марго.
– Вперед! – привычно скомандовал директор Жора. – Держаться вместе!
И все вошли в главные ворота и пошли по центральному проходу рынка, заваленного и завешанного пестрым и блестящим. Торговцы призывно раскидывали руки над своим товаром, а некоторые выбегали из-за прилавков и тащили посмотреть на товар вблизи. От одного такого, черноглазого, улыбчивого и настойчивого, отбиться не удалось.
Он каким-то хитрым образом заманил всю компанию к своему прилавку.  Склонились над прилавком. Рита, указав на что-то, громко сказала: «Милая безделушка!» – и торговец, сверкая черными глазами и белозубо улыбаясь, тут же оказался рядом с ней и с брошкой-часиками в руках.
– Хау мач? – строго спросил Тёма.
 Турок поднял перед ним руки ладонями вперед и прицокнул языком:
– Такой красывый дэвушк! Так отдаю! Дэсат доллар! Он!
– Один! Бир!
– Тёма, не жмись!
– Это же китайский ширпотреб! Ручной завод… Ударишь, перестанут ходить!
– Тёма!!!
– Ладно. На, держи, джигит! – Тёма достал из кармана рубашки свернутую банкноту в пять долларов и с сожалением положил на прилавок. – Заначку отдаю!
Больше никто у турка ничего не купил. Поглазели на его безделушки и  пошли дальше, уже не поддаваясь на призывные жесты других продавцов.
Но у ювелирной лавки Марго опять задержалась. Тёма недовольно остался стоять снаружи. А Вика заглянула через стекло: «Камешек выбирает!»
– Купила? – встретила она вышедшую Марго.
– Нет! – огрызнулась та.
Пошли дальше…
Остановились у лавки с сувенирными кривыми ножами и кинжалами. Кинжалы были совсем как настоящие: с чернением, с чеканкой и даже с камнями. На рукоятях горели стеклянные «рубины», сверкали «алмазы», блестел «перламутр». Анжела выбрала один.
– Ах-х! – продавец вскинул к небу руки и глаза. Это означало, что у Анжелы есть вкус.
– Ханджар! – тыкал он пальцем в нож. – Ах-х! – опять поднимал глаза к небу, что означало: вещь дорогая!
– Хау мач? – строго спросила Анжела.
– Юз, – скромно ответил продавец и выразил на лице: «Отдаю за гроши!»
– Это сколько? – обернулась она к компании.
– Сто. За такой нож дорого!
– Торгуйся!
И Анжела стала торговаться. Глаза продавца то потухали, то вспыхивали надеждой. Анжела, поддерживаемая артистами, торговалась умело. Даже пару раз делала вид, что уходит. Торговец бежал за ней. В результате этого спектакля цена со ста снизилась до пяти.
– Вот так бы сразу, – сказала Анжела, убирая нож в сумку.
– Ну что, всё посмотрели, всё купили! На выход! За мной! – скомандовал директор, которому уже надоело ходить по шумному базару.
Все послушно пошли к выходу.
– Ой, Азам! – воскликнула Вика. – Не отличить от местных!
Черноглазый смуглый Азам неспешно шел, оглядывая ряды. Никто к нему не приставал. Артистов он не заметил, остановился около ювелирной лавки и, когда компания артистов приблизилась, он был уже внутри.
Вика опять подбежала к витрине, с любопытством вытянула шею, подглядывая за ним.
– Вика! Не отставай, а то украдут! – крикнули ей, и она оторвавшись от витрины, побежала догонять своих.
– Что там увидела? – поинтересовался Митрич.
– Тоже камешек покупал. А прощался так: сначала правой щекой к продавцу, потом – левой. Смешно!
– Это по-восточному! – услышал и объяснил кто-то из артистов.
– Ну да, он же узбек!
Так разговаривая, они ушли с базара и неспешно отправились на теплоход.

***

После обеда Митрич вышел на палубу теплохода. Стоял, разглядывал Стамбул. Почему-то вспомнился фильм «Бег»… Хлудов на берегу смотрит на отходящий корабль. Интересно, где он мог стоять, если перед ним не было видно берега? Митрич покрутился на месте, прикидывая. Подул легкий ветерок. Он поднял воротник куртки. Жаль, трубки нет. Был бы, как Мегрэ! Тоня сказала, что похож! Он вздернул подбородок, поднес воображаемую трубку ко рту, почмокал губами, словно раскуривая ее…
– Алексей Дмитрич! – раздался сзади голос. Он оглянулся. Опять Вика!
– А я вас везде ищу! – запыхавшаяся, она подбежала к нему.
– Что случилось?
– Пфу… – перевела она дыхание и продолжила, – Я тут познакомилась с нашим народным артистом Долиным. Он про вас спрашивал: кто вы такой, почему с нами постоянно общаетесь? Ну я ему и сказала, что вы журналист и приврала, что еще и писатель. Ну для солидности!
– Для чьей?
– Ну, для вашей и для своей – что с писателем знакома! Он тоже хочет с вами познакомиться. Попросил меня, чтобы я вас ему представила! Прямо, как в старое время! Вы не против?
– Нет! Представляй! – великодушно разрешил Митрич.
– После концерта! Можно? Вы идете на концерт Алекса? Обещают энергетический заряд!
– А Алекс, он кто такой?
– Вы не знаете пародиста Алекса Сандлера? – даже ужаснулась Вика. – Обязательно сходите! Такое увидите!
И Митрич пошел. И действительно увидел что-то очень интересное для себя, за что был благодарен Вике. Правда, ей об этом он не сказал. Секрет!


Концерт пародиста Алекса Сандлера

На концерт пародиста Алекса собрался полный зал. 
  Обещанный энергетический заряд, нет, скорее – электрический, бил от его Маши Распутиной. «Отпустите меня в Гималаи!» – разевал рот пародист, подстраиваясь под пронзительный Машин голос и разбитно носился по сцене, кружился, и юбка, и так короткая, задиралась еще выше, полностью открывая его бритые жилистые ноги. Он бегом спускался в зал, проносился как метеор между рядами, прыгал на колени зрителей-мужчин и, обнимая их за шею, задирая кверху большие ноги в женских черных туфлях-«лодочках», кричал Машиной «луженой глоткой»: «А не то я кого-нибудь, съе-ем!»  Зал ржал и хлопал до одури. Алекс исчезал для переодевания на какие-то мгновения…
И вот он уже появляется певцом «Леонтьевым», завернувшись в черный плащ путника, присаживается за стол сбоку сцены...
– Поутру на заре я уйду отсюда прочь…
  Кабаре, кабаре, подари мне эту ночь...
– И-и-и-и... – вылетает на сцену толпа «танцорок кабаре», играя юбками, прыгают они на сцене вместе с певцом, задирают ноги в батманах, кокетливо улыбаются.
Митрич подумал, что как часто женщины не умеют показать свое женское кокетство, данное им природой, а у этих ребят получается! В его оперской практике был такой случай, когда преступник работал под женщин, старых и молодых. Однажды, даже под беременную. Милиционеры теряли бдительность. Ему всегда удавалось уйти. «Красавчик» – вдруг вспомнил его имя Митрич. Сейчас в Москве ловят бандита. Очень ловкого. Кличка «Артист». Одни артисты кругом! Учился, говорят в театральном, отчислили. Теперь в бандитах.
«Танцорки кабаре» с канканным визгом вылетели в зал. Один подбежал совсем близко к Митричу, подмигнул, но лезть не стал. Он пригляделся к нему и узнал Киру. Только Кира в отличие от своего «мамы» и коллег-танцовщиков, имел крепкие накачанные мышцы и мужской взгляд. Митрич с интересом стал наблюдать за ним. Вот Кира наклонился к мужчине в дорогом костюме и томно провел рукой по его подбородку. Мужику это не понравилось: он как-то передернулся и сильно ухватил его за кисть руки, чтобы оттолкнуть от себя.
И тут с Киры слетела его женская манерность. Лицо даже под гримом стало жестким, и он применил болевой прием. Мужик скривился и руку Киры выпустил. Кира тут же улыбнулся, став женственной «танцоркой кабаре», потрепал мужика по загривку, послал воздушный поцелуй обидчику и, подхватив юбку, попрыгал на сцену.
«Интересный тип. И в юбке дервиша, что он делал в городе? За кем следил? И сейчас так отреагировал на мужской негативный выпад. Остальным было бы всё-равно, на это и внимание бы не обратили. Сказали бы: «Фу... какой некультурный мущщина...» и поскакали бы от него. А Кира повел себя как мужчина, к которому отнеслись с брезгливостью из-за его роли. «Зачем тогда работает у Алекса?» – подумал Митрич. – «Надо будет его фото в Москву отправить». И когда все артисты выскочили на поклон, Митрич сделал несколько снимков. А потом дождался, когда они, уже переодевшись, без грима, вышли в зал, где их ожидали поклонники, сделал еще несколько снимков из-за их спин. Как и положено настоящему журналисту, фотоаппарат у него был настоящий, с телевиком. Кольцов постарался.
Ну и Вике, конечно, отдельное спасибо!
А она уже была легка на помине. Подошла с артистом.
– Разрешите вас представить. Это – Владимир Иванович. Народный артист. Это – Алексей Дмитрич. Писатель и журналист, – Вика старалась держаться светской дамой. Получалось плохо. Сказывалось отсутствие опыта.
– Прошу любить и жаловать! – закончила она, и представляемые пожали друг другу руки.
– Будем любить и жаловать!
– Разрешите откланяться! – «светскую» Вику несло не в ту сторону. Впрочем, она и сама не знала в какую сторону надо.
– Разрешаем! – благосклонно кивнули мужчины. – Откланивайся!
– Откланиваюсь! – Вика сделала книксен и убежала.
Мужчины проводили ее бегство улыбкой.
– Так что у вас за дело? – обратился к артисту Алексей Дмитрич.


Народный артист СССР

Дело Владимира Ивановича Долина заключалось в том, что у в день отхода теплохода из Стамбула должен был состояться его концерт. А с монологами для программы у артиста вышла закавыка.
Монологи обещал подготовить его друг, автор скетчей и текстов для театра эстрадных миниатюр. Но друг-автор в самый последний момент, не предупредив артиста, ушел в какую-то крутую программу на телевидении. «Кинул» его. Артист растерялся. Он не привык к такому поведению. Раньше себе этого не позволяли: как-то дорожили своим именем, старались быть порядочными людьми. И вдруг оказалось, что с деньгами можно сделать себе любое имя, любую легенду о своей порядочности, таланте, уме. И, выбирая между пожилым, теряющим свои позиции, артистом и всемогущим телевидением, которое открывало широкую дорогу к большим деньгам и возможностям, друг-автор, недолго помучив свою совесть, конечно же, выбрал последнее. Надо следовать ходу времени!
Владимир Иванович растерялся. Другом он уже его считать не мог, но постарался понять. Ну время такое, – говорил он себе. – А что делать? Время такое, – повторял он. Но если бы его спросили: – А какое? – он бы объяснить не смог. Он только знал, что пришли испытания, и он их должен достойно встретить.
И, поразмыслив над ситуацией, в которой оказался, Владимир Иванович решил сам написать себе тексты для концертных монологов. Тему концерта определило название любимой песни «Не нужен нам берег турецкий!»  Ну что можно про турецкое рассказать?
Вспомнил, как в одном советском фильме играл он роль красного командира отряда, утверждавшего власть Советов в Туркестане. И был там такой диалог командира с кем-то из несознательных, из местных. Он, красный командир, спросил у него – почему флаг у них такой – с белым полумесяцем и звездой, как у турок? И местный смиренно, но дерзко ответил ему, что, мол, Турция – защитник их и пример. На что красный командир ему прямо сказал, что не турки, а Советы – их защитник и пример. И, вскочив на коня, бросил на скаку: «И вообще всё у вас тут кривое: и месяц, и сабли, и революционное сознание!»
Ох… хорошо сыграл! Молодой был, черный чуб из-под кожаной фуражки. Конь горячий, чуть не сбросил. Хорошее было время! Такие фильмы снимали!
Вспомнил этот эпизод артист и стал писать про это самое кривое, турецкое. Писалось трудно. Он привык готовые тексты заучивать, а тут самому надо придумывать. Вот уже скоро выступать, а не с чем! Не с одними же воспоминаниями и рассказами о съемках!
– А чем же я могу помочь?
– Вспомнил я ваш разговор с молодой женщиной в поезде Москва-Одесса, в вагоне-ресторане. Я тогда обедал рядом. За вашей спиной. Каюсь, я слушал ваш разговор. Вы очень поэтично рассказывали о каком-то танцевальном спектакле. Из вашего разговора я понял, что вы – журналист и писатель, – подошел к главному Владимир Иванович. – У меня к вам просьба. Не могли бы вы написать мне небольшой монолог для выступления?

***

– Да, задал мне артист задачу! Я свою-то еще не до конца решил! – покачал головой Митрич, когда они расстались. – Ну его-то попроще будет.
И, отправляясь на ужин, Митрич размышлял так: «Для решения его задачи нужна будет плодотворная дебютная идея – предмет лекции Остапа Бендера. Как журналист, а тем более писатель, я не имею права ударить в грязь лицом. К тому же меня по-светски представила Вика. Но где взять идею для дебюта?»
Идея пришла во время ужина. На ужин подали бублики к чаю. Турецкие бублики, симиты. «Эврика!» – мысленно воскликнул Митрич.
  Придя в каюту, он сел за стол, включил настольную лампу, чтобы не мешать уже спящему Азаму и раскрыл блокнот... Вдохновение еще не ушло, и он написал монолог сразу, почти без помарок.