Истории Антонины Найденовой 1 Круиз 7

 Репетиция номера-каучук
и танцы-шманцы
         День  четвертый

Сосед Азам заболел морской болезнью. Врач выписал ему таблетки, сон и морской воздух. Дышать морским воздухом порекомендовал так: сесть в кресло на корме и смотреть вперед в одну точку. А еще посоветовал сосать лимоны. И Азам стал следовать прописанному лечению. На кухне выпросил лимон и, морщась, сосал, отрезая по кусочку. Ночью уходил на корму дышать воздухом. А утром спал, и на завтрак не ходил.
Митрича и самого немного укачивало. Но он старался не обращать на это внимание. Его тревожила мысль, а не ошибается ли он с Анжелой, как ошибся с Ларисой? Анжела – тоже какая-то рассеянная! А если курьер не она? Времени-то осталось совсем немного! А он увлекся сочинительством. Раньше за собой этого не замечал! Стареешь, брат Митрич! Понятно, что артисту хочется помочь. Но прежде – задание. Это – главное. Остальное – потом.
Итак, Анжела. Фамилия, пусть с пропущенной буквой «т»: Винер-Винтер. Человек Кольцова мог и не расслышать. Стриптизила у «Василия». После круиза получает большие деньги. Рядом – Степан. Помощник, охранник.  Возникал вопрос: где она прячет брошь и дискету? На таможне хорошо досмотрели ее саму и ее вещи.
Митрич думал.
И когда за завтраком он услышал, как Лида распределяла время для репетиций и назначила время Анжеле и Степану – у него созрел план.
План плохонький, так – наудачу. Как журналиста, его пускали на любые мероприятия, в том числе и на репетиции. Он спросил разрешения у Анжелы, потом зашел в свою каюту за фотоаппаратом, блокнотом и вызвал Тимура. Ему было дано задание под видом очередной уборки обыскать вещи и каюту Анжелы и Степана. Искать дискету. Просмотреть обложки книг, органайзеров, если есть такие, сумки, записные книжки, коробочки…
– Сколько у меня времени?
– Полчаса, не больше. На это время они будут у меня под наблюдением. Задержу, в случае чего. Если дискету найдешь, то заберешь, а на ее место положишь вот эту, – Митрич протянул квадратную записную книжку, – Это – контейнер. Она – внутри.
Тимур взял, накинул на нее полотенце. Вовремя. В каюту неслышно вошел Азам с таким кислым лицом, как будто съел килограмм лимонов.
– А вам не надо поменять после бассейна полотенце? – вежливо спросил Тимур у Азама и показал на стопку чистых.
Азам кивнул, механически взял одно сверху.
– Больше ничего не надо? – спросил Тимур у Митрича.
– Нет. Спасибо.
Тимур ушел. Азам всё с тем же кислым выражением лица полез на верхнюю полку. Там скрючился и затих. А Митрич отправился на репетицию номера-«каучук».

Акробатический номер-каучук «Малахитница» был профессионально срежиссирован и сыгран: чувствовалась рука Степана. Данилой-мастером превращал он Анжелу, то в Малахитницу, то в ящерку… юркую, вертлявую, гибкую. Как начнет она фокусничать, дразнить: то вперед наклонится, то назад откинется, то на один бок изогнется, то на другой, то опять в кольцо совьется. Как резиновая! То между ног голову просунет и смотрит странным взглядом, как будто разглядывает, есть ли кто, кто ее красоту оценит, кто полюбит, кто поймет ее! А костюм какой! Корона в алмазах и жемчугах, а в вершине сверкает красный камень! Митрич разглядел его в объектив телевика – не настоящий ли? Нет, стекляшка! А цвет платья менялся под светом цветных прожекторов: то заблестит как стекло, то засверкает алмазной россыпью. А Степан поет:
Плещет печаль в глубине ее глаз
Капля – берилл, капля – топаз… 
Капля – рубин, капля – гранат…
А она платье сбросила, в ящерку превратилась, и обтягивающее трико уже переливается всеми оттенками зеленого, а вдоль спины коса гибким длинным позвоночником отливает металлической синевой. Красота! А уж в финале такой трюк изобразили! Малахитница свилась в кольцо. Степан ухватил кольцо обеими руками, поднял вверх над собой, закружился вместе с ним, и кольцо раскрылось. Держит он ящерку на вытянутых руках, а она вырвалась, руками обхватила его и по нему головой вниз... «У-ух!..» – аж замер Митрич.
…медленно сползла спиралью по телу Степана и свернулась у его ног изумрудно-зеленым клубком, как будто шкурку сбросила. Поднял шкурку ящерки Степан, прижал к себе, повернулся спиной. Мгновение... Глядь, а ящерка уже опять в Малахитницу обратилась! Из-за спины Степана выглядывает глазами огромными, в короне сверкающей. Сама уже – в малахитовом шелку. Красивый номер!
– Класс! – воскликнул Митрич и, не удержавшись, от души захлопал, не жалея ладоней.
– Кто там еще? – недовольно обернулась к нему Лида. Он успокаивающе поднял руки: «Извините!»
Лида благосклонно кивнула и обратилась к артистам:
– Пока оставляем ваш номер без изменений! Дома его посмотрит Сергей Валерьянович и выскажет свои замечания! Тогда будем исправлять.
– Деточка, – добавила Регина, – обрати внимание на тур лян в больших позах. Ты выглядишь в них сушеной глистой!
«Какая там глиста? Ящерка гибкая!» – мысленно возмутился Митрич, но благоразумно промолчал.
– Спасибо. Все свободны!
Славик скрутил провода и ушел за кулисы.
Лида собрала бумаги, кивнула Регине, выключила настольную лампу. И они тоже ушли. Митрич посмотрел на часы. Время не вышло.
– Ребята, одну минуту! – задержал он уходящих переодеваться артистов.
Они остановились.
– Мне очень понравился ваш номер! – подошел он к ним, еще не зная, о чем будет говорить и поэтому сказал первое, что пришло на ум: – С ним можно весь мир объездить! Мировая слава будет! Да и денег можно будет много заработать! Не столько, сколько здесь…
Анжела со Степаном вдруг переглянулись. И Степан недовольно посмотрел на Митрича.
– А почему вы про деньги спрашиваете?
– Да я не спрашиваю… – растерялся он. – Я про ваш номер…
– Извините! Нам надо переодеваться! Пойдем! – сказал Степан и пошел со сцены. Анжела молча пошла следом.
Митрич озадаченно провел рукой по затылку: «М-да!» и остался стоять, раздумывая, можно ли что исправить. За кулисами негромко ругались. Больше делать ему здесь было нечего, и он не спеша пошел к выходу. В дверях услышал сзади легкие шаги. Он обернулся и остановился. Анжела, уже в своей одежде, догнала его.
– Кто вас просил узнать про наши деньги? Генка со Светкой? Да? Да у них роли второго плана! За что им? А у Стёпки – главная! Ему премия и проценты от проката положены! Так и скажите им! Пусть не  стараются! – возбужденно шептала она. Митрич тут же сориентировался, в знак согласия кивнул головой и наудачу спросил:
– Фильм-то хороший?
– Да он победил на международном конкурсе… – торопливо говорила Анжела, – как фильм с самой оригинальной криминальной идеей! Назначена большая премиальная премия. Очень большая! Продюсеру и исполнителю главной роли! Сразу появились завистники...
– У победителей всегда появляются завистники! – горячо поддержал он ее.
– Вот! Поэтому о премии продюсер велел молчать!
– Анжела! – раздался голос Степана. – Ты где?
– Я жду тебя! – откликнулась она и прошептала: – Только ничего Генке со Светкой не говорите! Обещаете?
– Обещаю! – искренне заверил Митрич и автоматически посмотрел на часы. Время вышло. Степан уже шел к выходу. Надо поспешить к Тимуру.
Но Тимур уже ждал его за поворотом коридора.
– Ничего нет, – коротко доложил он.
– Ничего и не могло быть. Это – не они. Спасибо, Тимур! Как всегда, отчет об осмотре. Потом оформим. И узнай, никто из артистов ничего не сдавал в камеру хранения?
– Есть! – кивнул Тимур, передал записную книжку-«контейнер» и исчез.
«Надо было одновременно разрабатывать и «Зимнюю вишню»! Что я за одну Анжелу ухватился? Дурак!»

***

На вечер были объявлены танцы.
«Танцы-шманцы-обжиманцы»! – сказал Славик, подойдя после ужина к Митричу, поинтересовался: – Идете?
– А почему бы и нет? – бодро воскликнул он и оглянулся на «Лидины» столы. – А будет с кем танцевать?   
– «Жакошки» уже не интересуют? Прошла любовь?
– Ни в коем случае! Журналистика многогранна! Мне хочется посмотреть и на «китоврасовок» в жизни. А пойдут они на ваши «шманцы»? Они – гордые!
– Куда они денутся с подводной лодки! – подмигнул Славик. – Момент!
Он протанцевал к столу Лиды и, нависнув над ней, стал что-то азартно шептать. Лида кивала и поглядывала из-под его руки на Алексея Дмитрича. Отшептав, Славик протанцевал назад к нему.
– Будут все. Нарядятся. Устроим настоящие «обжиманцы»! С интимом! Для тех, кому за тридцать! – заговорщицки понизив голос, объявил он и глянул на Азама.
– Пойдем? Потанцуем? – по-восточному покрутил он кистями рук. – Или – нет? Тошнит? – спросил, сморщив нос.
– Яхши! – сказал Азам и показал лицом, что тошнит, но лучше танцевать, чем сидеть на холодной палубе и сосать кислый лимон.
Так поняли его Митрич и Славик.

***

Танцевальный вечер устроили в уютном зале с паркетным полом. Славик создал обещанный интим за счет приглушенного света от стенных бра и вращающегося зеркального шарика с бегающими белыми точками: как будто снег кружится по залу и попадает на лица и одежду танцующих. И в это снежное кружение вплетался эротичный голос французской певицы.
Когда Митрич в костюме и галстуке вошел в зал, Славик колдовал с радиоаппаратурой. Он подошел к нему.
– Сегодня весь вечер поет Патрисия Каас. Прямо наша Таня Буланова – и голос, и внешность. Нашу Танюху – в хорошие бы руки! Всё есть: бархатный голос, шарм, хрупкость и сила! Репертуарчик бы ей достойный из поп-музыки, джаза и классического шансона... Одеть, создать образ! Она бы всех французских Патрисий умыла! – разбирая кассеты, разглагольствовал Славик. – Одному моему приятелю-режиссеру, как-то довелось быть женатым на одной певице начинающей. Приятель образованный был, она – нет, но славы и денег очень хотела. «Хочешь? Будет! – сказал он ей. – Сделаем тебе образ, репертуарчик, культурно подтянем!» И стал он ей придумывать образ: свободолюбивая, бедная, но честная, поэтесса и композитор, пишет песни и джазовые композиции, любит простой народ… В общем, – учил он ее, – больше ври! Сочиняй небылицы! Пойди их, проверь! Она сидит, слушает, ногти грызет, запоминает. Усвоила, в силу вошла и хвостом от него вильнула. Насчет ее глубокого погружения в культуру не знаю. Ум живой, нахваталась по верхам. Но природную пошлость не спрячешь. Помню, пришла она на концерт «Песняров» таким свадебным генералом. На сцену хозяйкой прошла. Такая сытая, дебелая. Конец восьмидесятых. Дали ей просолировать «Березовый сок». Мама моя! Как она заорала начало песни! А там слова нежные… про подснежник. Потом Мулявин вступил. Так запел! Видно, что ей даже неудобно стало за свой ор. Баба-то она ушлая! Следующий куплет уже побоялась петь, на речитатив перешла и зал подзуживала: мол, давайте хором! – Славик артистично продемонстрировал фальшивые хлопки в зал и закончил: – Танюха бы и ее умыла!
Митрич был согласен со Славиком. И с тем, что Танюха умыла бы всех, попади она в грамотные руки умелого человека. Но вот менять в ней ничего не стал бы. Красивая, скромная, без модных, эпатажных сейчас выкрутасов. И голос – открытый, сильный, немного с горчинкой! Она однажды выступала у них на концерте к какому-то милицейскому празднику.
Митрич осмотрелся. Пары уже танцевали. Танцевали Анжела со Степаном. Вика с кем-то. Со спины не узнать. Наташу пригласил артист из «Китовраса». Лида проглядела. Азам поразглядывал Соньку, потом пошел и пригласил Марго, когда куда-то отошел Тёма. «Ох, уж эта Марго!» 
Артистки «Китовраса» отстраненно сидели в креслах, с недоумением разглядывая танцующих: «Это что, уже считается танцами?» Кресло рядом с «Зимней вишней» было свободно. Митрич с блокнотом в руке подошел, попросил разрешение сесть рядом. Она холодно кивнула. «Winterkirsche!» – аж поежился Митрич.
Он сел в кресло и приготовился задавать ей вопросы. Повернулся к ней, и прямо перед глазами оказалась ее заколка. По ней скользнул световой «зайчик», один, второй... Заколка от этого заиграла таинственным блеском. Он рассмотрел ее. Вишневого цвета камень был не овальной формы, а половинкой вишни лежал на перламутре листьев, как будто подмороженных инеем. «Зимняя вишня»! Красиво, но это – не  рубин. 
– А почему вы не танцуете?
– Что вы имеете в виду? – она посмотрела на него и недоуменно пожала плечами.
– Ну как что? Патрисия Каас так красиво поет!
– «Мон мэк а муа…» – произнесла она на хорошем французском, прислушавшись к словам.
– А что это значит?
– «Мой парень принадлежит мне...» Фи, какая пошлость! – скривила она губы.
– А мне нравится! А как вас зовут?
– А вам зачем?
– Я – журналист. Писать про вас буду.
– Лично про меня?
– Не только. Но и про вас тоже.
Славик включил новую песню Патрисии Каас. «Как же голос на голос Булановой похож!» – хотел было сказать Митрич, но побоялся холодного гнева собеседницы.
– Ле ом ки пас… – сказала она и перевела: «Мужчины, которые проходят мимо...» Ужас! И под это танцевать!?
Они сидели, слушали Патрисию, и она непрерывно говорила фразы из текста песен на французском, переводила на русский и уничижительно комментировала их.
– Сё ки нон рьян… «Те, у кого ничего нет…» Тоже мне – философия!
– Кан Джимми ди… «Когда Джимми скажет…» Фи! Джимми! Негр из Гарлема!
– Веню дез абрибюс… «Венера автобусных остановок»! Кошма-ар!
– Иф ю гоу эуэй....  О! Даже на английском! «Если ты уйдешь...» О, боже! – поводила она плечами в белой блузке.
Митрич заморожено сидел рядом, слушал и молчал. Не мог слово выговорить, язык не слушался, как примерз. Наверное, так Снежная королева заморозила Кая. И вдруг в очередной песне он услышал знакомые немецкие слова.
Он напрягся и повторил по-немецки: «Auf Wiedersehen, Lili Marleen!.. Ich habe eine kleine Wildblume. Eine Flamme, die zwischen den Wolken bl;ht...»  Потом посмотрел на «Winterkirsche» и вдруг перевел: «Прощай, Лили Марлен! У меня маленький полевой цветок. Пламя, которое цветет между облаков!»
Она замолчала и посмотрела на него так, как будто сидевший рядом журналист сказал, что он ее отец. Потом протянула руку и представилась: «Элеонора Бызина». Митрич дотронулся до ее холодных пальцев.
– Митрич... Э-э... То есть Алексей... Дмитрич... – отмораживался он и, еще не отморозившись, спросил: – Вы – «Winterkirsche»? А когда отморозился, пошел ва-банк: «То есть, «Зимняя вишня»?»
– Какая еще «Зимняя вишня»? – оторопела она еще больше, как если бы он признался, что он еще и ее мать.
– «Зимняя вишня» дома осталась! Ее она, «Горгона», подсидела! – по-садистски выдала подругу (или – не подругу?) сидящая рядом с ней. Она с интересом слушала их разговор. И ядовито добавила: – Хотя должна была остаться вместо нее!
– Дура! – прошипела «Горгона».
Митрич невольно взглянул на волосы своей соседки, бывшей «Зимней вишни». По волосам скользили лучи, отраженные зеркальным шаром, и казалось, что они шевелятся.
– Ауф видерзеен, Элеонора Бызина! Счастливо оставаться!
Новая песня, которую поставил Славик, заглушила шипящих подруг.
Он встал и пошел по паркету под легкую ритмичную музыку джаза и, прислушавшись, даже напел: «Mademoise-еlle chante le blu-es...» Ну точная наша Танюша Буланова! Может, прав Славик, надо было ей петь другой репертуар? Вот такой: Мадмуазе-э-ль шанте ле блю-уз! Помахал рукой ему, с интересом наблюдающего за ним со своего диджейского места. 
И, легко переступая ставшими такими музыкально-послушными ногами, отщелкивая пальцами ритм блюза, вышел из зала. Пошел по коридору. Музыка всё звучала... Он шел... шел... пока ее стало не слышно. Еще одна неудача.