Истории Антонины Найденовой 1 Круиз 8

 Пирей – это Афины?
День  пятый

Греция встретила пассажиров теплохода «Федор Шаляпин» яркими красками солнечного утра и теплом. Артисты стояли на палубе, глазели на швартующийся в стороне белый теплоход. Теплоход только пришвартовывался, а встречающие его уже махали руками с пристани и кричали, приветствуя прибывших. Среди общего шума можно было различить вопросы: «А как ты? А как Маша? Вышла замуж? Как с работой?. А... жив еще?.. »
– Нашли о чем спрашивать! О пустяках каких-то... – хмыкнула Марго. «Какие же это пустяки? Это их жизнь!» – подумал Митрич, но говорить не стал.
– А о чем они должны спрашивать? Где шубу в Греции купить? – подначил ее Олег.
– Что ты пристал ко мне со своей шубой! – взорвалась она.
– Ха! Со своей! Вон, уже стоят!  –  Олег махнул рукой в сторону крытых машин на пристани. Около них сновали люди…

После завтрака отправились на экскурсию в город.
Азам не пошел. На предложение Митрича он неопределенно пожал плечами и отрицательно покачал головой. «Шубу остался покупать сестре! – вспомнил Митрич его телефонный разговор.
Во главе группы опять шел усатый директор.
 – А почему – Пирей? Сказали же, что мы зайдем в Афины? – опять, как в поезде, спросил кто-то.
 – Пирей – это часть Афин, – терпеливо объяснила переводчица Ира. Видно, не в первый раз.
 – Как это? – последовал ожидаемый вопрос. Ира стала объяснять. Она выполняла еще и роль экскурсовода.
 – А Вика с Марго не пошли? – спросил Митрич у Тони, окинув взглядом идущих.
– Они шубу Марго остались покупать. И Соня осталась. Тоже себе будет покупать.
– А Лара? Тоже шубу?
– Нет. Она осталась немецкий учить!
– В круизе? Вместо экскурсий? Не блажь ли?
– Я не могу вам всего рассказать…
– Про жениха-иностранца? Я знаю.
– Вика наболтала? Нет у нее жениха. У нее другое, – сказала Тоня и замолчала.
«Опа!» – подумал Митрич. – «Может, рано я ее из подозреваемых вычеркнул?»
Разговаривая, прошли по городу, доехали на метро до Афин. Погуляли и там. Потом оправились по пешеходной улице к Акрополю. Шли прямо, не сворачивая, постепенно поднимаясь в гору. Парфенон, храм богини Афины, стоял в строительных лесах. Храм реставрировали.
– Кто его разрушил? Или сам, от старости?
– В турецко-венецианскую войну османами в Парфеноне был устроен пороховой склад. Его обстреляли ядрами из пушек. И Парфенон был просто взорван! – объяснила подготовленная Ира. – Потом уже европейцы-коллекционеры в чемоданах вывозили скульптурные фрагменты. Сами афиняне растаскивали мрамор, из колонн свинец выковыривали.
– И туристы куски мрамора откалывают. Привыкли всё домой тащить!
– Говорят, что теперь ночью привозят на машине мраморные осколки, рассыпают, чтобы их на сувениры разбирали.
– Давайте поддержим традицию!
И все стали дружно собирать осколки белого мрамора (для чего, сказать определенно никто не мог), потом, по очереди залезая на строительные леса, растягивались в шпагатах для фотографии на память о Парфеноне. А Митрич, наблюдая за их веселым бесстрашием, подумал, что эта память только об их молодости, не более чем… Парфенон так и останется неизменным и вечным, а молодость пройдет… они изменятся.
– Алексей Дмитрич! Давайте и вы! Свою фотографию в газете напечатаете! Вам премию дадут!
– Воздержусь! Лучше остаться без премии, но – живым!

Шли назад на теплоход, говорили о шубах. Выгодно ли их в Пирее покупать или лучше надо было в Стамбуле побегать по маленьким магазинчикам. Кто-то даже знал, по каким. Спорили о ценах. Тоня с Алексеем Дмитричем в разговоре не участвовали.
– Какие девчонки у вас практичные! Знают, где и какие шубы купить. Знают что почем.
– Я такой практичности людей всегда удивлялась. Мне всегда было интересно другое. Хотя и время сейчас другое. Да и шуба у меня уже есть. И как-то к ним я равнодушна. И ни за что бы не мечтала в круизе о покупке дешевой шубы.
– Понимаю.
 – А знаете, давным-давно мы с мамой ездили в Москву мне за шубой. Искусственной, разумеется! Я закончила школу, поступила в институт и меня надо было прилично одеть. Смешная вышла поездка двух интеллигентных простодушных провинциалок. Рассказать?
– Конечно!
– Начать надо с того, что на вокзале в очереди в билетную кассу нас высмотрел один мужчина. Приличного вида, солидный. В разномастной провинциальной очереди мы с мамой выглядели самыми наивными. Как сейчас сказали бы – «лоховатыми». Мужчина ехал в Москву на своей машине в командировку. Ехать надо было всю ночь. И он боялся заснуть за рулем. Вот и высматривал, кого бы взять в попутчики. Высмотрел, естественно, нас. Вся наша плата за это – развлекать его разговорами, чтобы он не уснул.
– Плата за проезд – «искрометное ля-ля», как говорит мой молодой друг, кстати, будущий писатель! Надеюсь, будет знаменитым!
– И про что пишет?
– Про «ля-ля» и пишет!
– И как?
– Искрометно!
– Почитаем, как знаменитым станет! Так вот, что было дальше… Мы растерялись. «На поезде мы сможем поспать и приедем к открытию магазинов. А на машине всю ночь не спать и рано утром – уже в Москве. Где мы будем ждать?» – благоразумно отказалась мама. На что он сказал, что можно будет ждать у него в машине, где можно будет и поспать, и что он отвезет нас потом прямо к ГУМу. Он говорил, говорил... И уболтал. Поехали. Всю дорогу говорили. Однажды машину занесло в тот момент, когда он клюнул носом, я громко вскрикнула... Он вскинулся и открыл глаза. Остановился, вышел из машины. Долго ходил, тер лицо руками и глубоко дышал, успокаиваясь. Но как только въехали в Москву, он опять занервничал, потом заехал в какой-то переулок, остановил машину и сказал, что должен ехать дальше уже без нас. «Но вы же обещали, что мы подождем в вашей машине, подремлем немного, а потом – к ГУМу?» Но он не был уже таким приятным человеком, каким уговаривал нас на поездку с ним. Он стал жестким и твердым. Возможно, ему было неудобно, что он так повел себя, и поэтому даже не извинился, а просто выгнал нас. Было противно и унизительно его поведение, но мы ему ничего не сказали, а просто вышли с мамой из машины и пошли по пустой, незнакомой Москве.
 – А в каком году это было? – вдруг спросил Митрич.
 – Так, – прикинула Тоня, – первый курс института. Да, в этом... – назвала она год. – А что?
 – А как он выглядел? Имя-отчество?
 – Ну что вы! Помню, что внешность была располагающая, что одет был интеллигентно и прилично. Такие в советских фильмах были или главными инженерами, или конструкторами, или шпионами. Да, и еще часы у него были в золотом корпусе. Наверное, дорогие. Он все на них посматривал, когда руль крутил. А что?
 – А было это в августе, да?
 – Да. Перед началом учебы. Да что такое?
 – Кое-что вспомнилось, но надо проверить. А машина «Волга»?
 – Да, серая такая. Это я помню.
 – Интересно… интересно, – повторял Митрич, думая о чем-то своем. Тоня шла молча, поглядывая на него. Он заметил, встряхнулся, вспоминая о теме разговора, вспомнил: – Ну а шубу-то купили?
 – А шубу мы не купили. Испугались очереди и давки за ними. Зато сходили на ВДНХ посмотрели в круглом кинотеатре какое-то кино, которое шло прямо вокруг нас. Какие-то путешествия в тропиках. Охотники, звери, птицы... Этому действию было название: круговая кинопанорама. И надо было вертеться, чтобы следить за красочным действием.
 – Да, знаю. Был там. Тоже вертелся. Ну а потом?
 – Потом мы купили отрез драпа, из которого в нашем местном ателье пошили мне неуклюжее демисезонное пальто. Синее двубортное, на голове – красный берет набок. Красота! Я была ослепительно юна. И всё мне шло!
 – «Девушке в семнадцать лет какая шапка не пристанет!» Это время для вас продолжилось!
 – Вы насчет ослепительности или юности?
 – И того и другого!
 – Будем считать это за комплимент! Спасибо! Ну так вот, о поездке. В гастрономе, уже перед самым отъездом, купили мы зачем-то треугольный кусок сыра. Мама все не могла выбрать сорт, и нам в спину шипели интеллигентные москвичи что-то про «понаехавших!»
 – Ха-ха-ха... – смеялся Митрич. – А шубу, значит, не купили!
– Не-а! – тоже смеялась Тоня. – Но потом общая национальная идея, что женщина должна иметь шубу, взяла свое, и мы, уже с мужем, в самом начале нашей совместной жизни опять поехали в Москву за дефицитом. В магазине на ВДНХ я перемерила несколько шуб из искусственного каракуля, но с настоящим песцовым воротником. Долго выбирали. Я была уже не юна, но всё еще ослепительно молода. И опять все мне шло. Наконец выбрали одну. Привезли домой. Надела перед домашними. Повертелась. Все ее пощупали, осмотрели. Оказалась, что мы купили шубу с оторванным под подкладкой рукавом. Куда смотрели?
 – Ну, я думаю, что муж смотрел на вас, ослепительно молодую!
 – Ну а мне все шло. Даже с оторванным рукавом! – смеялась она.
 – Теперь вот за шубами ездят в Грецию.
 – Да. Как тут осудишь! Сама ездила когда-то.
Так за разговорами они дошли до порта. На пристани толпились пассажиры, всё еще стояли машины торговцев шубами. К Тоне тут же бросилась Вика с новостями.
 – Ой, что было! Ритка пошла шубу покупать! Ей Кирка выбирать помогал! Выбрала, а денег не хватает! Вроде бы было больше, а пропали куда-то! Она у Кирки в долг просит, а у того – нет. Она – у Соньки. Та смеется: «Мне самой нужны!» Представляете? Она на корабль побежала плакать. Я – за ней. Ну, чтобы успокоить. Бегаю, ищу, а ее нигде нет. Вдруг идет назад. Идет и…  покупает эту шубу! Представляете?
 – Деньги, что ли, свои пропавшие нашла?
 – Не говорит. Но шуба-а! За-ши-бись какая красивая! Она такая
золотисто-коричневая, сшитая, правда, из мелких кусочков, состроченных «по косой»… – раскидывала руки Вика, показывая на себе, – но такая… вся струится, блестит и переливается! Сонька ей завидует! Спрашивает: обмывать будем? А она ей: будем, но без тебя! А с кем?
– С тобой, наверное? Ты же с ней в каюте!
– Нет. Она сказала, чтобы я шла на концерт «Китовраса»! Наши все идут! Вы пойдете? У них костюмы дорогие! – уже убегая, сообщила Вика.
– Пойдете? – спросил Митрич Тоню.
– Нет. Я уже видела! Помните, как Лида бегала по таможне с чернобурками? Я всё гадала, что за танцы они в них танцуют?
– И что они танцуют?
– Выходят в финале. Под перезвон колоколов!
– Колокола звонят в честь Лиды! Она же отбила их у таможни!
– «Не может сказке надивиться
    Родной овечий Китоврас»!» – продекламировала Тоня. – Поэт Клюев.
– Точно!
– Знаете? – удивилась она.
– Пришлось, – скромно сказал Митрич, но объяснять не стал: объяснение получилось бы длинным.


Народное варьете «Китоврас»

Перед тем, как идти смотреть выступление, Митрич брился. Бреясь, вспоминал рассказ Тони о поездке в Москву за шубой. Да, это было в августе и год тот же. И серая «Волга». Может быть, ей надо было рассказать? Ведь такое совпадение! Она была в той машине. И с кем! С самим Севой Ташкентским! Да, внешность у него благородная, располагающая. Одет всегда со вкусом. Умен. Ведь сумел расположить к себе, хоть и доверчивых, но не глупых женщин. Прозвище Ташкентский он получил за блестящее ограбление ювелира в Ташкенте. У ювелира, говорят, были необыкновенные, редкие камни. Сева – Остап Бендер наших дней! Ловили его по всему Союзу. Не поймали. Потом связался с бриллиантовой мафией… И по своей привычке «кинул» кого-то… Красиво кинул, с выдумкой, а у того связи высокие… Получилось, что и «тех», высоких, тоже кинул. Те не простили, где-то в области расстреляли… Жена похоронила у себя в родном городе… Но прошла информация, что он – живой. Вместо него похоронили труп безвестного алкаша. И что живет Сева сейчас с женой в Израиле под другой фамилией и оттуда руководит, сочиняет свои комбинации. Надо же свои камешки вернуть, наказать кое-кого... да и новые камешки не помешают…
Закончив бриться, Митрич смочил руки одеколоном, похлопал себя по щекам. И опять вспоминал… Сева тогда заметил слежку уже на въезде в Москву. Его ждали и готовились принять. Женщин в машине тоже заметили. Он стал уходить. В какой-то момент очень ловко ушел от преследования в какой-то переулок. И когда его снова засекли на проспекте, женщин с ним уже не было. Вот почему он их выгнал из машины. Не дал поспать. Благородно. А их тогда они приняли за соучастниц. Сказать Тоне? Севу, кстати, тогда так и не смогли взять. Ушел, хитрый черт! Рассказать ей? Она спросит, откуда знаю…
«Не о том думаю, – отругал себя, –  время поджимает, а я так и не приблизился к разгадке курьера!»
Алексей Дмитрич причесался, надел свежую рубашку, пиджак и вышел из каюты.

Выступление народного варьете «Китоврас» должно было состояться в большом зале. Охранники в голубых косоворотках стояли в холле, вертя башкой и непрерывно жуя жвачку. Старенький фотограф в нитяной, вязаной крючком шапочке, с доброжелательной улыбкой предлагал свои услуги желающим. Сразу вспоминались работники маленьких городских фотоателье.
У входа в зал зрителей встречали два «медведя» с подносами в лапах. У одного на подносе стояли маленькие стопочки с водкой. У другого лежали канапе с черной и красной икрой. Отдельно в мисочке были маленькие соленые огурчики. Зрители подходили, весело выпивали-закусывали, фотографировались и довольные шли в зал.
Митрич увидел веселую компанию Алекса и артистов из «Жако», заходящую в зал. Пригляделся: Тони не было. Не было и Марго.

Программа варьете началась с концертного танца-хоровода.
– Наш народ всегда тяготел к этому танцу, – сказал Бахмач своим работникам Лиде и Регине. – Вспомните, как на елке мы, дети малые, за руки брались и хоровод водили! Подсознательно! Такого нет ни в одной другой культуре. Возрождая традиции хоровода, мы, русские, восстанавливаем свою подлинную природу, оставаясь при этом великим народом, который связан прочными узами древнего Ярилы, бога Солнца! – хорошо и понятно говорил Бахмач. Сам он об этом услышал от бывшего искусствоведа, который охранял ларьки, которые Бахмач у одного незадачливого бизнесмена забрал за долги, на которые сам его и «развел». Искусствовед Игорь Наумович мудрено говорил, но Бахмач из его слов делал простые выводы сам. Пацанам запретил его Наумычем звать и на «ты» обращаться. На – «Вы» и по имени-отчеству! Вам – не ровня! После этого разговора часто к нему заезжал поговорить. Больше, конечно, послушать. Много еще чего  узнал. А Регине приказ отдал: сделать такой хоровод, чтобы народ сплотить нашей русской культурой. Регина обещала. И сделала, как смогла. Бахмачу понравилось. На костюмы денег не пожалел.
Хоровод получился добротным. Танцовщицы в расписных русских сарафанах и танцоры в затейливых косоворотках, крепко держась за руки, прошли по кругу-солнцу и, не отпуская рук, разошлись в затейливых спиралях. И тут же опять кругом пошли и начали всякие круговые петли крутить в узелки и раскручивать их, как бывает, когда накручивает жизнь трудности, а человек выкручивается из них. И с каждой фигурой движение хоровода ускорялось, и к финалу танцевали уже залихватски, с удалью. А когда солисты стали показывать свою танцевальную технику, и все танцоры выстроились полукругом, оживленно поддерживая их хлопками в такт, тут и весь зал тоже завелся. Может, это и есть тот момент сплочения, чего хотел Бахмач? И это сплочение – результат сакрального круга-хоровода?
Концерт продолжался. Пела «полетным» голосом Мордасовой красивая, полногрудая Маруся. Заманивала Данилу-мастера в свои сети ящерка-Малахитница. Пели, плясали… Завершал концерт канкан. Французско-русский!
«Французские» канканщицы с перьями на головах, в кружевных панталончиках и в юбках с пеной капроновых воланов соревновались с народницами в сарафанах и с бантами в косах. Канканщицы легкомысленно задирали ноги вверх, а «наши» прочно стояли на них: задорно плели «веревочку» и ритмично выстукивали каблучками «дробушки»!
Митрич разглядел в одной канканщице «Горгону» Бызину. В ряду остальных она бросала прямые ноги вверх и безупречно держала линию, как солдат в строю. Чувствовалась классическая муштра Регины.
Танцоры-народники переплясали французов-стрекозлов! Прыгали не с французским легкомыслием, а взлетали вверх соколами и возвращались на землю, прочно вставая на нее. Своя земля нас держит! Чувствовались дух и крепкая рука Сергея Валерьяновича!
... Allons enfants de la Patrie...
Вставайте, сыны Отечества...
Франция повержена и отторгнута! И продолжается только русская пляска. 
Финал под музыку Глинки «Славься, славься, русский народ!..» А вот и чернобурки, отвоеванные Лидой у украинской таможни. Надеты поверх парчовых сарафанов красавиц в жемчужных кокошниках. Прямо, боярышни с картин Маковского!
Все участники выстроились на сцене в ровные ряды. Перезвон колоколов!
Не хватало только икон! И хоругвей…
Именно таким и должно быть русское народное варьете в представлении его хозяина Бахмача.

После концерта в холле к Митричу подбежала Вика:
– Говорят, что хозяин варьете – бывший бандит! И ему скоро заслуженного деятеля культуры дадут! Может, даже народного! А мы поспорили, почему их варьете так называется! Китоврас! Я говорю, что это по первым буквам имен! А со мной спорят! Я ведь права?
– Права-права!
– Ну вот! – радостно взмахнула она руками и побежала к ожидающей ее компании.
«Нет, Вика, не права ты! Не про первым буквам! Здесь дело посерьезнее будет!» – посмотрел ей вслед Митрич.


Поэт Н. Клюев

Да, в прошлом Бахмач – бандит, зато в настоящем – предприниматель и меценат. Да и не всегда бандитом он был. Серега Бахмачёв сначала в школе учился, потом в армии служил. Вернулся после армии домой. Мать на Томском «подшипнике» работала. А у него с работой как-то не задалось.
Уехал в Москву к другу-сослуживцу, а тут перестройка! Сразу и работа нашлась. «Крыш» столько понаставили, только успевай деньги за них собирать! Скольким фирмам «помогли встать на ноги», взяв под свою защиту! Доили их, как положено. С конкурентами разбирались строго, но по понятиям. Не беспредельничали. Разводки, наезды, предъявы, стрелки... В общем, работа была. И работа денежная. Уже и машины появились, и квартиры... И все уже знали его, как Бахмача! Уважали и боялись!   
И матери уже мог помочь. «Подшипник», где мать работала, попал в масштабный процесс всеобщего «разгосударствления и приватизации» предприятий. И завод стал акционерным обществом. А это значит, что зарплату стали платить не вовремя, а потом и вовсе перестали платить в связи с «реорганизацией». И в это самое время невыплаты зарплат, в проходных завода появились пункты, где можно было получить деньги за свой лист акционера. Сначала эти самые акционеры возмущались, а потом выстроились в очередь, чтобы деньги получить и семью накормить.
– Я ж на этом заводе с войны еще девчонкой работала, когда его из Москвы к нам эвакуировали! – жаловалась мать Бахмачу. – Вся жизнь там. А теперь что? Никому не нужны? Вот сосед Горбенко. Кто ему поможет?
– Ничего! Не пропадешь! Я помогу! – успокаивал сын и помогал. Он мог. Другие не могли. Как тот же Горбенко. Он на заводе работал. А Бахмач работал на себя. И другие работали на него.
Однажды в автомобиле, который забрали в счет не выплаченного долга у одного неудачливого предпринимателя, Бахмач нашел забытую им книгу. Сначала вернуть бедолаге хотел, а потом подумал: «Зачем? Ему сейчас не читать, а думать надо, как в живых остаться».
Книжку себе оставил. Автор Н.А. Клюев. Как-то от нечего делать, стал просматривать и много чего важного и удивительного для себя нашел.
Во-первых, удивил его сам Клюев. Оказалось, что его талант ставили выше таланта Есенина. Поэта Есенина он знал, даже мог песню спеть на его стихи: «Не жалею, не зову, не плачу...» А вот Клюева...
Он прочитал его стихи. Стихи у него были какие-то странные, как песни народные. Только не такие, которые на эстраде кричат, а как в деревне у его бабки, как будто плачут и причитают, или в церкви псалмы поют. В церкви он был, бабка тайком окрестила.
Стал читать о Клюеве. И он ему понравился. «Талант его вырос из народного крестьянского творчества и религиозности русского народа!» – прочитал и восхитился: – «Не интеллигент какой!» Интеллигентов он не любил. «Дали им возможность денег заработать, а они, как дети малые... Ничего не смогли!..» А еще понравилось, что Клюев отрицал городскую цивилизацию. Бахмачу тоже давно уже город опостылел. Хотелось в тишь деревни. Чтоб церковь на пригорке, яблони в саду, внизу речка...
И вдруг читает: Клюев был расстрелян в Томске в 1937 году! Следователем по делу Клюева был оперуполномоченный Томского ГО НКВД мл. лейтенант Госбезопасности Г. И. Горбенко. «Загубили, суки, загубили!..» – замотал он головой. Это же его земляки поэта загубили. А он его успел полюбить! – закручинился Бахмач. Даже не ожидал от себя, что может горевать о ком-то чужом! Про души, им самим загубленные, и не думал никогда. Уж не родственником ли следователю Горбенко сосед приходится? Тогда так ему и надо! А Бахмач еще хотел помочь ему, суке!
А потом пришло к нему, что называется, озарение. Понял он, что должен построить церковь и искупить свои грехи и грехи тех, кто поэта погубил.
Пацаны про церковь его поняли и поддержали. Религиозность была нынче в моде. Да и о душе надо было подумать. Нашли старую церковь в хорошем месте. Отреставрировали. Теперь ей деньгами помогают. Батюшка их, как родных, встречает!
А поэт Клюев из Бахмача всё не выходил. Запало в памяти, что дед Клюева водил медведей по ярмаркам, на сопели играл, «а косматый умник под сопель шином ходил». «Как это шином?» – удивлялся Бахмач и предполагал: «Колесом!» Но потом узнал у умного Игоря Наумовича: «Шин это простонародная кадриль, деревенский танец». Во колган у Наумыча! Предложил ему Бахмач консультантом у него работать за хорошие деньги. А тот только засмеялся: «Нет, – говорит. – Мне денег хватает, да и сторожем как-то спокойнее! А вопросы какие – приходи ночью, когда я на вахте, поговорим!»
«А еще, – прочитал Бахмач, – у деда Клюева был подручный Федор Журавль – мужик, почитай, сажень ростом: тот в барабан бил и журавля представлял». И у Бахмача в шестерках ходил один такой же. Погоняло Журавль. Потому как длинный и худой.
«Так вот дед Тимофей и жил. Дочерей за хороших мужиков замуж выдал. Сам жил не на квасу да редьке: по престольным праздникам кафтан из ирбитского сукна носил, с плисовым воротником, кушак по кафтану бухарский, а рубаху носил тонкую, с бисерной надкладкой по вороту...» – прочитал Бахмач и загорелся.
Справил себе в Доме Моды на проспекте Мира пиджак такой – а ля кафтан или френч из серого сукна, с воротником из коричневого плиса! Ох и хорош получился! Сам мэтр старался! И интересно ему, и деньги хорошие! И кушак бухарский с золотыми кистями пошили из бархата, и какая-то умелица вышила на нем замысловатый узор золотой нитью. А вот рубаху тонкую, с бисерной накладкой по вороту купил в дорогом магазине в Пассаже.
Вспомнил, что зовут его Сергей Валерьянович. Велел, чтобы так его и называли. И когда теперь знакомился, то назывался по имени-отчеству.
«Ярманки в Белозерске, в Кирилловской стороне, до двухсот целковых деду Клюева за год приносили»! – «Хочу тоже по ярманкам. Только с кем? С одним Журавлем с барабаном? Медведя прикупить? Пусть под сопель пляшет!»
И аукнулась в сердце сопель медвежья, стала сниться в снах...
И тогда решил Бахмач не медведей прикупить, которые под сопелку плясать будут, а людей! Чем они от медведей отличаются? Даже ловчее прыгать будут за деньги. И тоже на задних лапах ходят. Научит, оденет, работу даст, а если захотят отбиться – отпустит: не крепостные, только сначала неустоечку пусть заплатят! За то, что время, силы, деньги, вдохновение на них тратил! А как же? Это денег немалых стоит! А то привыкли, чуть что хвостом махать!
Сказано-сделано. И название, с чем по ярмаркам ходить, придумал. Легко придумал. Само-собой как-то получилось. Одна такая круглолицая певунья с русой косой спросила: «Как название-то?» А тут, как будто на ухо кто прошептал: «Золотые столпы России – Китоврас, коврига и печь...» Сам Клюев подсказал. Очень он поэта полюбил! И своим сказал, чтобы запомнили: «Китоврас – «конь-и-человек-и-птица, овеянный музыкой и мудростью»!
Сергей Валерьянович Бахмачев с Китоврасом тоже по «ярманкам» по заграницам ездить будет. Чтоб не на квасу и редьке жить! А квас с редькой – это в охотку!

Обо всём этом, и о хороводе-солнце, и о Клюеве, и о многом другом, Митрич знал со слов своего друга, подполковника  Кольцова. А подполковнику об этом рассказал Игорь Наумович, его старый приятель, охранник бахмачевских ларьков.

***

Митрич вышел из холла, поднялся на верхнюю палубу. Захотелось подышать перед сном свежим морским воздухом, подумать… В шезлонге кто-то одиноко сидел. Азам? Митрич подошел сзади. Нет. Тоня.
– Не помешаю?
– Присаживайтесь.
Митрич сел в кресло напротив. Они помолчали. А потом Тоня спросила:
– Скажите, а почему вы так подробно расспрашивали о том мужчине, который нас с мамой в Москву вез?
– А-а... – Митрич провел рукой по затылку. – Показалось… Совпадение! На мошенника одного похож!
– На какого?
– Который драгоценные камушки любил! Да его уже, кажется, нет в живых. Кинул «больших» людей. Они не простили.
– А откуда вы про это знаете?
– Ну... – опомнился Митрич. – Я же… журналист.
– Алексей Дмитриевич, я работала в многотиражке, была знакома с журналистами. Вы на них не похожи! Вы похожи на моего давнего знакомого Вал Валыча, сибирского следователя. Одно время милицейские опера меня доставали, знаю их уловки. Я работала с военными, мой отец – офицер. Вот на них вы похожи!
– Хм... – Митрич смущенно пригладил затылок. Зачем-то оглянулся. На палубе никого не было.
– И про драгоценные камушки... Вы еще в самом начале круиза про рубин с девчонками говорили! Ведь не просто же так!
Митрич опять непроизвольно оглянулся: никто не подслушивает?
– Люблю камни! – Митрич даже артистично развел руками: «Что тут поделаешь!»
– Понимаю! – кивнула Тоня и с шутливой серьезностью шепнула: – Если вам понадобится моя помощь, вы можете всегда на нее рассчитывать!
– Уже понадобилась! – шепнул и Митрич. – Научите меня танцевать танго!
– Вы прямо Штирлиц! – засмеялась она. – Запоминается последняя фраза, да? Вставайте! Научу!
Они встали напротив друг друга.
– Давайте левую руку! Держите мою. Правую руку положите мне на спину, чуть ниже лопаток! – командовала Тоня. Обхватила левой рукой его спину.
– Голову приподнимите! Плечи расправьте! Спина ровная, – продолжила. Митрич подтянулся, выпрямился. И она повела его в танце. Он подстроился под ее шаги...
Они танцевали танго под мерный плеск морской волны. Под светом луны и легкого бриза… Он прикрыл глаза. И, как это бывало во сне, увидел родителей... молодых, красивых... и мама в голубом платье... и крутится пластинка, и звучит голос их любимого певца... «Забытое танго»! Они танцуют, а он сидит на табуретке и смотрит на них…
И, прижимая, как и положено в таком танце, Тоню к себе, Митрич тихо стал напевать, подражая мягкому голосу Вадима Козина:

Сияла ночь, в окно врывались гроздья белые,;
Цвела черемуха... о, как цвела она!;
Тебя любил, тебе шептал слова несмелые,;
Ты в полночь лунную мне сердце отдала…

Она не отстранялась, и он чувствовал свежий морской аромат ее волос и соленую прохладу ее щеки. И так хотелось прикоснуться к ней губами!