Воровка в гипермаркете

     Серёга Мухин, охранник в гипермаркете «Лента», ненавидел свою работу той ровной, негромкой ненавистью, с какой люди ненавидят дождь за окном в выходной. Ему было тридцать семь, у него были «ГАЗель» с вечно глохнущим двигателем, жена Таня, работавшая уборщицей в той же «Ленте», и дочь, которая смотрела на него так, будто он был мебелью, которую забыли вынести на помойку.

     Смена тянулась. Он стоял у входа, наблюдая, как люди вывозят тележки, полные еды, которую он никогда не сможет себе позволить. Красная рыба, сыры с плесенью, дорогое вино, питьевые йогурты для маленьких, капризных детей. Его дочь пила «Растишку» только по праздникам.

     В тот вечер она вышла из турникетов. Девчонка, лет девятнадцати, в пуховике до колен и с глазами, которые смотрели сквозь него. Он видел таких каждый день: студентки, молодые мамы, жёны тех, кто ездит на «геликах». Но что-то в ней было не так. Она слишком быстро оглянулась.

     Серёга сделал шаг вперёд, повинуясь не инструкции, а тому самому звериному чутью, которое появляется у людей, всю жизнь живущих на грани.
     — Девушка, стойте.
     Она замерла. В её руке был пакет «Пятёрочки», хотя в «Ленту» со своим пакетом входить было нельзя. Он подошёл ближе. Из-под куртки торчал край чего-то блестящего.
     — Покажите, что там.
    
     Она заплакала сразу. Без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам, смывая дешёвую тушь. Она открыла пакет. Там лежала банка кофе «Якобс», упаковка дорогого швейцарского шоколада и два стейка лосося на подложке. Тысячи на полторы, может, две.
     — Меня мать одна воспитывает, — зашептала она, оглядываясь на камеры. — Я учусь в медколледже, стипендия — три копейки. Парень бросил, когда узнал, что беременная. Я не ем, я для неё… Для малышки. Молоко дорогое, памперсы… Я в деканате должна за отработки, меня отчислят, если не заплачу.

     Серёга слушал. Где-то в подсобке его жена Таня мыла пол за двенадцать тысяч в месяц. Где-то дома его дочь снова попросит купить ей такие же кроссовки, как у одноклассницы, и он снова скажет: «Нет денег, доча, поноси старые».
     Закон в голове Серёги звучал просто: вызвать наряд, оформить акт. Премия за поимку вора — пятьсот рублей. Девчонка сядет на пятнадцать суток, её выпрут из колледжа, ребёнок пойдет к бабке в деревню. А может, и не к бабке. В детдом.

     А с другой стороны стоял принцип. Если бы все начали воровать, где бы он сам брал еду? И потом, этот её пуховик… Хоть и старый, но не с «барахолки». Может, врёт? Все они врут.
     — Пройдёмте в служебку, — сказал он устало.
     Она не двинулась с места. Только смотрела на него, и в этом взгляде не было злости. Была тупая, животная обречённость, как у коровы на бойне. Она уже согласилась на всё.
    
     В служебке было накурено. Сидел Рустам, второй охранник, листал ленту в телефоне. Он даже не поднял голову.
     Серёга посадил девчонку на табурет. Она положила пакет на стол и уставилась в пол.
     — Документы, — буркнул Серёга, чувствуя, как в груди разрастается тяжесть. Он открыл её паспорт. Родилась в Чите. Прописана в общаге. Фамилия — Казанцева, Алёна.
     — Алёна, — сказал он тихо, чтобы Рустам не слышал. — Ты дура? Тут камеры везде. Если бы ты реально хотела спереть, надо было брать одну банку и в карман. А ты в пакет наложила, как к себе в холодильник. Тебя бы даже слепой заметил.
     Она молчала.
     Рустам, наконец, оторвался от телефона, глянул на банку кофе, потом на девчонку, хмыкнул и снова уткнулся в экран. Ему было плевать. Ему платили за сидение, а не за ловлю воров.

     Серёга смотрел на её руки. Красные, обветренные, с обкусанными ногтями. Не холёные руки. Рабочие руки.
     — Сколько тебе надо? — спросил он вдруг.
     Она подняла голову, не понимая.
     — Сколько? — повторил он.
     — Четыре тысячи, — прошептала она. — До стипендии.

     Серёга сунул руку в карман своих дешёвых брюк. Там лежала его получка, которую он должен был отдать Тане завтра на коммуналку и на мясо к воскресенью. Десять тысяч. Пятисотрублёвыми бумажками. Он отсчитал восемь бумажек. Четыре тысячи.
     Положил их на стол перед ней.
     — Иди. Быстро. И больше сюда не приходи. Вообще в этот район не суйся.
Она смотрела на деньги, потом на него, и в глазах её был такой ужас, будто он предложил ей лечь с ним. Она не верила.
     — Бери, — рявкнул он. — Пока я не передумал.

     Она схватила деньги, сунула в карман пуховика, вскочила. У двери остановилась на секунду.
     — Спасибо, — выдохнула она. — Вы не представляете…
     — Иди, — перебил он, открывая дверь.

     Она выбежала. Серёга вернулся к столу, взял пакет с ворованным лососем и шоколадом. Подошел к урне, выкинул туда банку кофе. Она глухо звякнула о пустую бутылку. Стейки и шоколад он сунул в свой рюкзак.
     Рустам поднял глаза.
     — Чё, отпустил? — лениво спросил он.
     — Дура, — сказал Серёга, не оборачиваясь. — Жалко.
     — А товар?
     — Уничтожил, — соврал Серёга.
     Рустам пожал плечами и снова уткнулся в телефон.

     Серёга вышел из служебки и побрёл в сторону подсобки, где Таня мыла пол. Из-за угла уже доносился звук швабры.
     — Тань, — позвал он.
     Она выглянула, уставшая, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу.
     — Чё?
     — Пойдём домой. Я тут это… Мужики должны были за ремонт, отдали продуктами.                - Он похлопал по рюкзаку. — Лосось там, шоколад. Дочке на завтрак.
     Таня вытерла руки о грязный фартук, и в глазах её, на секунду, мелькнуло что-то похожее на счастье.

     Дома, когда дочь с криком «Ура, "Алёнка"!» набросилась на шоколад, Серёга сидел на кухне и курил в форточку. Он думал о том, что на коммуналку теперь не хватает. Что Тане придётся занимать у сестры. Что он, по сути, просто купил этой чужой девчонке билет в один конец — обратно в её долбанную жизнь, где через месяц она снова не сможет купить молоко.

     И ещё он думал о том, что на дне того пакета, под стейками, лежала маленькая упаковка креветок. Он их не заметил. Она тоже, наверное, не заметила. Или не решилась сказать.
     Креветки так и остались лежать на дне мусорки в служебке «Ленты». Рядом с пустой бутылкой и чьим-то грязным чеком...