Д. Часть пятая. Глава четвёртая. 4

     Анастас не стал отвечать – по крайней мере, не ответил словами. Вместо этого он поднялся со своего места и встал в полный рост. Решительным движением отмёл слабую попытку Домани его остановить. Он стоял прямо, не сутулясь, — но в линии его плеч обозначился едва заметный наклон, будто он впервые ощутил сопротивление окружающего пространства. Анастас смотрел на Джона, в его серых, всегда ясных глазах читалось недоумение, смешанного с брезгливостью. Он открыл было рот, ища подходящие слова, которые позволили бы ему вернуться на высоты абстракции, но язык не повиновался помощнику губернатора. Камеры бесстрастно фиксировали его слабые попытки сформулировать мысль. Впрочем, если бы ему дали ещё минуту-другую, Анастас вполне мог бы преуспеть.
     Именно в этот пробел между его замешательством и возможностью восстановления и вошла Маргарита.
     Она вышла не из-за кулис, а словно из густой тени у края осветительной фермы. Движение было плавным, беззвучным, она как будто внезапно материализовалась, проступила на негативе. Чёрное платье простого кроя поглощало свет, создавая вокруг её фигуры странный оптический обман — казалось, пространство за ней слегка искривляется, теряет чёткость. Её появление не вызвало шума, не заставило операторов повернуться. Они, как и все в зале, просто замерли, подчинившись внезапной смене декораций.
     Маргарита прошла ровно по центру, между Анастасом и тёмным провалом зала. Ковровая дорожка заглушала звук её шагов. Она остановилась в месте, где сходились лучи софитов, и свет, падавший сверху, обозначил черты её лица. Но смотрела Маргарита не на Анастаса. Её взгляд был обращён куда-то поверх голов, к режиссёрской будке, за стеклом которой виднелось бледное вопросительное лицо.
     — Прошу прощения за вторжение, — произнесла она. Голос её, хоть и не усиленный микрофоном, был хорошо слышен в каждом уголке студии. В нём не было ни извиняющихся нот, ни вызова, только простая констатация факта, как если бы Маргарита сказала «дождь пошёл». — Однако мне кажется, ваш диалог зашёл в тупик, потому что вы говорите на разных языках. Вам, Анастас Светозарович, очень важна чистота исполнения. Вам, Иван Семёнович,  — она быстро скользнула взглядом по Джону, — цена воплощения идеи. Но теперь пришло время показать результат.
     Она повернулась к Анастасу. Их взгляды встретились.
     В студии стало так тихо, что Саша услышал, как где-то сзади с шипением выдохнул компрессор системы охлаждения. Он видел, как лицо Анастаса обрело новое выражение. Помощник губернатора смотрел на Маргариту спокойно, словно нимало не удивился её появлению. В его глазах снова зажглось холодное любопытство, с каким он до этого говорил о «резонансе».
     — Маргарита Николаевна, — произнёс Анастас. Его голос звучал теперь иначе — приглушённо, мягко. — Вы выбрали странный момент для своих… интервенций.
     — Я ничего не выбирала, — парировала она, не меняя интонации. — Время всегда решает само. Когда разговоры исчерпывают себя, в дело вступает образ. Знаете, как говорят, одна картина стоит тысячи слов. Позвольте показать вам такую картину.
     Она подняла руку. Движение было нерезким, почти ленивым, но все присутствующие поняли, что то был сигнал.
     В режиссёрской будке что-то стукнуло. На огромном, до сих пор тёмном экране позади ведущих началось неясное движение. Сначала это была просто смена текстуры чёрного — где-то в глубине проступили размытые пятна, потом они стали структурироваться, сходиться в линии, а линии — обретать формы.
     На экране проявилась картина.
     Это не было изображением в привычном смысле. Сначала зрителям в зале показалось, что они видят чистый хаос — бурлящую, клубящуюся массу то ли дыма, то ли грязной воды. Цвета были странными: сизый, болотный, грязно-багровый. Казалось, тут не было ни одного чистого, уверенного мазка, словно краски на холсте яростно и в слепом упоении боролись друг с другом.
     А потом глаз, цепляясь за детали, начал вдруг видеть.
     В центре этого вихря, написанная не краской, а её отсутствием, светлой прорезью обозначилась фигура. Силуэт человека в пиджаке, с прямой спиной, со склонённой головой – такой узнаваемый силуэт Анастаса. Он был не нарисован, он словно был вырезан, он представлял собой провал. Внутри этого провала клубился ещё более плотный мрак, и из него на зрителя смотрели лица: маленькие, искажённые, застывшие в последнем немом крике. Четыре женских лица, четыре первые жертвы. Их черты были списаны не с фотографий, а с посмертных масок — обезличенные, с пустыми глазницами, с оскаленными ртами. Они не окружали фигуру, они составляли самую её плоть. Лица были вплетены в ткань пиджака, проступали сквозь прозрачные контуры рук, сливались с тенями.
     А лицо самого Анастаса, написанное уже краской, тонкими, почти невесомыми штрихами, было обращено к зрителю. Оно было красивым, классически красивым, с правильными чертами, высоким лбом, прямым носом. Но то была мёртвая красота. Художник не изобразил ни одной эмоции, только абсолютную, всепоглощающую пустоту, которая была страшнее любой гримасы. А в глубине глаз, похожих на крошечные серебряные точки, угадывалось не отражение света, а его поглощение. То был взгляд, вбирающий в себя, не оставляющий по себе ничего живого. Свет от проектора слегка дрожал, отчего тени в провалах фигуры колыхались, и искажённые лица жертв шевелились. Это был не портрет маньяка, а наглядная визуализация его принципа, принципа уничтожения.
     В студии сразу несколько голосов ахнули — коротко, сдавленно, и тут же замолкли. Кто-то в задних рядах отшатнулся, налёг на кресло, отчаянно громко скрипнувшее. Даже операторы, припавшие к видоискателям, замерли, их пальцы перестали крутить фокус.
     Анастас смотрел на экран. Сначала как исследователь — пытаясь анализировать, разложить на составляющие. Его взгляд скользил по линиям, осматривал пятна, искал смысл в абстракции. Потом, когда он начал узнавать контуры, его брови, всегда идеально ровные, дрогнули, сдвинулись. Но когда он вгляделся в своё собственное лицо в центре изображения, когда рассмотрел крошечные искажённые лики, вплетённые в его плоть на холсте, случилось преображение.
     Всё его существо, весь сложный механизм контроля и отстранённости, будто рухнул внутрь самого себя. Лицо Анастаса словно обвалилось, обвисло. Кожа, гладкая и подтянутая, мгновенно покрылась сеткой мелких морщин. Он выглядел не разгневанным, а опустошённым.
     Анастас сделал шаг назад. Его нога наступила на провод, тянувшийся к столу. Резкий, трескучий звук обратной связи заставил всех вздрогнуть. Сам Анастас не обратил на это внимания. Он вдруг зашептал, но так тихо, что даже ближайшие микрофоны едва уловили его слова:
     — Это… кто?.. Кто это сделал?..
     Бессмысленный вопрос, в котором слышалась растерянность творца, увидевшего своё собственное уродливое отражение.
     Маргарита внимательно наблюдала за ним, как врач наблюдает за критической фазой эксперимента.
     — Это диагноз, Анастас Светозарович, — сказала она, и теперь в голосе её зазвучал металл. — Вы очень любили ставить его другим, а теперь пришла ваша очередь. Пустота, которой вы так гордитесь, была оформлена, заключена в рамки и названа своим именем. Теперь её смогут увидеть все.
     Анастас медленно оторвал взгляд от экрана, перевёл его на Маргариту. В его глазах не было больше ни аналитического интереса, ни растерянности. Там бушевала чистая, беззвучная ярость, ярость идола, чьё святилище осквернили.
     — Ты… — его голос сорвался, стал низким, хриплым, почти животным. Он сделал шаг вперёд, и его тело, всегда такое собранное, двигалось теперь угловато, неловко. — Ты привела сюда того… кто видит формы. Тебе хотелось дать форму мне, правда? Клетка из линий и красок, да… я понимаю… теперь я понимаю.
     И он действительно понял. Его разоблачили не уликой, не доказательством, не логическим противоречием, а искусством. Превратили из непостижимого феномена в экспонат, в картину. И теперь, даже если он выйдет сухим из воды, этот образ будет неотрывно следовать за ним. Он навсегда останется не Анастасом Светозаровичем, а вырезанной из тьмы фигурой с чужими лицами вместо сердца.
     В этот момент из темноты за камерами вышли люди. Они двигались неспешно, но решительно. Впереди шёл Денис Смехов, его лицо было бледным, в руке он сжимал табельный пистолет. Двое в штатском обходили площадку по бокам.
     — Анастас Светозарович, — произнёс Денис, подойдя на расстояние трёх шагов к стоявшему неподвижно помощнику губернатора. — Вы задержаны по подозрению в причастности к серии убийств. Прошу вас сохранять спокойствие.
     Анастас не обернулся, не взглянул на подходящих. Его глаза были прикованы к Маргарите, и ярость в них начала угасать, сменяясь холодным пониманием, которое было страшнее любого гнева, – то было понимание своего полного поражения.
     Он позволил взять себя за руки, позволил защёлкнуть наручники за спиной. Казалось, вся его энергия, вся гипнотическая сила ушла в один момент, утекла в трещины раздробленного изображения на экране. Когда его уже вели к выходу, он на короткое мгновение задержался, ещё раз глянул на своё собственное лицо, вписанное в хор немых криков.
     — Ecce homo… — прошептал он по-латыни, и в его голосе прозвучала странная изломанная нота. – Се человек. Или уже нет?
     Его увели. Камеры, ошарашенные, метались, пытаясь поймать то его удаляющуюся спину, то застывшую картину на экране, то Сашу Домани, который сидел за столом с видом человека, только что пережившего землетрясение и не верящего, что оно кончилось.
     В студии на несколько секунд воцарился хаос — крики, шум, чей-то сдавленный плач. Потом изображение дёрнулось, и на сотнях экранов по всему городу поплыла стандартная заставка: «Эфир прерван по техническим причинам».