Клятва Смерти

У всякой силы есть имя. У всякой истории — два начала.

Матвей. «Дар Божий». Тишина перед рассветом.
Азазель.«Падший Ангел». Эхо от падения звезды.

Все знают, что властитель зла — главный соперник САМОГО, нашего светлейшего босса, повелителя миров. Антипод. Антагонист. Они играли с младенчества и играют уже тысячи лет. Кто кого? И без зла не бывает добра, как и без добра не бывает зла. Инь-ян, черное-белое.

Пари. Они любят пари. И для этого на землю были отправлены два ангела сроком на год. Как говорится: и пусть победит сильнейший.
Матвей— от хороших.
И Азазель— от плохих.

Вначале была миссия и долг. И четко поставленная задача: «Твори добро и спасай души».
И он спасал.Подкидывал старушкам деньги в их древние кошёлки. Укрывал пьяниц на скамейках. Покупал сосиски дворовым псам. Делал, что должен.

А потом удержал руку, замахнувшуюся на НЕЁ. А потом вообще увел эту руку и того, кто к ней был прикреплен (ну и что, что муж), из того города.
Он наливал ЕЙ чай. И укрывал шалью её плечи.
И когда шаль соскользнула,он просто не смог не поцеловать её ключицу. Потому что к ключице была прикреплена та, лучше которой он не видел за тысячи лет.
И дыхание перехватило,и сердце сделало тройной с переворотом. Он просто не смог поступить иначе.
Дела наши грешные, господи, спаси и помилуй.

Она учила его ловить губами капли дождя. И ходить босиком по мостовой. И лежать, слившись в одно многорукое многоногое любящее существо.
Она трогала его ресницы.
Она кусала его за шею.
Она носила ему кофе в постель.
Она читала ему вслух стихи Маяковского про товарища Кострова.
Она пекла ему блины со сгущенкой.
Она учила его танцевать на шестиметровой кухне.

Он жил с тяжелым сердцем и знал, что всё закончится.
Потом начался ливень,и они вышли на улицу, и капли дождя били по его лицу, смешиваясь со слезами.
«Я вернусь»,— сказал он ей наутро.
«Я знаю»,— ответила она.


В кабинете у Самого он ждал позора, выговоров и наказаний.
Вместо этого— как обычно, мерзейшая кошка Флора на столе. Сам — довольный. Хотя он всегда довольный.
С порога обнял Матвея.
—Привет, Матюша! Ну, садись, рассказывай. — И протянул ему чашку чая.

И Матвей рассказал. Про её мужа, про руку, про шаль и ключицу. И про пироги с капустой, и блины со сгущенкой. И про то, что иначе никак невозможно, кроме как так.

Сам налил Матвею коньяка прямо в чай. И себе налил.
—Я знаю тебя уже тысячу лет, дружок, и впервые вижу таким счастливым. Ты думал, я буду тебя корить? Но ты что, думал, я ничего не знал, что ли? И вообще, ты спас столько собачьих душ в этот раз… Батальон собачьих душ. Иди назад, дорогой. Назначу тебя главным по бабкам в том городе. Следи, чтобы им было где спать и что есть. И чтобы сухо, тепло. И чайник со свистком. И коты.

Матвей старательно записал: «Со свистком. И коты».
—И Лике своей цветы купи. Она больше всего подсолнухи любит.
—А откуда Вы… А, ну да…
—Ну, я пошел?
—Иди, милый.

А кошка Флора, когда дверь за Матвеем закрылась, сказала Самому недовольно:
—Размяк ты, как вишнёвый вареник. Любовь-морковь. Слушать противно. Фу.
Сам хохотал так,что стекла зазвенели.

Мимо проходящий Ангел отдела особых поручений Марк спросил у секретарши Самого:
—Наш сегодня в хорошем настроении? Я зайду к нему поговорить.
—Заходи, — ответила секретарша.

Азазель перед выходом посмотрел в зеркало. Он был хорош. Он обожал зеркала. Высокий, подтянутый, с руками, забитыми татуировками от плеч до костяшек. В белой майке, чёрных джинсах и потёртой кожаной куртке. На ногах — кеды. Он любил это слово. Кеды. Кеды со вкусом победы.

В начале карьеры все его «успехи» — души, зачётные единицы — добывались через постель. Женщины теряли головы, совали ему в руки свои кружевные трусики и были готовы на всё. Особенно запомнилась Нинель, что в свои почти семьдесят решила, будто у неё и юного красавца — взаимная, бескорыстная любовь. Она продала квартиру, чтобы покупать ему подарки, и заодно порвала с детьми и внуками. За Нинель ему вручили почётную грамоту.

Потом их было много, обуреваемых похотью, старых и молодых. А потом ему стало скучно. Особенно когда коллеги дали ему прозвище «****ушка». И он переключился на мужчин. Не на любовь, нет. Ставки онлайн, подпольные бои, ночные гонки. Алкоголь Азазель почти не пил и не любил предлагать клиентам. Он ценил, когда они с ясным, незамутнённым сознанием делали шаг в пропасть. За это его зауважали, и обидное прозвище забылось.

Он шёл по улице и вдруг увидел молодого парня, который сидел на корточках перед закрытой пекарней и курил.
«Надо же,— мелькнуло у Азазеля. — Парень — моя копия. Я сам, в молодости». Такие же забитые татуировками руки, такой же вызывающий взгляд.

Азазель подошёл и сел рядом.
—Угости сигаретой? Я забыл свои, а кругом всё закрыто, купить негде.

Он не любил курить. Но это был самый простой способ завязать разговор. Способ, который не вызывал подозрений у будущих жертв.

Какое-то время они молча курили. Азазель — не в затяг. Ещё чего, легкие гробить.

Потом Азазель спросил у парня:
—А ты чего тут сидишь? Голодный?
—Так, они завтра откроются.
—Пошли, найдём ресторан. Вино, домино… Я тебя ужином угощу.
—Я не из этих, — ответил парень, затягиваясь так глубоко, что дым, казалось, пропитал его насквозь.
—Так и я не из этих. Мне одиноко. Я у вас проездом в городе, никого не знаю. Составишь компанию?
—У меня сегодня дела.
—Кино, вино, домино, девушки?
—Нет. Сегодня я граблю эту пекарню. Сижу, смелости набираюсь.

Азазель медленно повернул к нему голову. В его глазах плескалась не ярость, не осуждение, а… скука. Бесконечная, вселенская скука.

— Пекарню? — переспросил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти издевательская усталость. — Ты собрался… булки воровать? Давай лучше ювелирный. Там, конечно, охрана, сигнализации… Но я могу помочь, подсобить. У меня опыт есть. И связи — куда сбыть.

— Я не вор. Я тут месяц работал. Хозяин — жадный бобёр — меня вышвырнул и не заплатил. Я просто возьму своё.

— Ну, так ты же вскроешь кассу с деньгами? — Азазель снова почувствовал знакомый зуд азарта. — Проще взять всё. Заодно и хозяина накажешь.

— Я просто возьму своё, — упёрся парень.

И тут в пальцах Азазеля потеплело. Мальчик ему нравился. Идеалист. С такими — интереснее всего.

Он уже знал: стоит поработать — и из мальчика Кости выйдет толк. Константин. Великое имя. На великие дела.

Азазель одолжил ему денег. «Отработаешь. С собаками ладишь? Будешь гулять с моим доберманом».

Они не стали грабить пекарню. Для Азазеля это было слишком мелко. Он был готов направлять мальчика на нечто грандиозное. По-настоящему. Чтобы — задача со звёздочкой.

В ресторан Константин не пошёл.

Остаток ночи Азазель потратил на поиски добермана. И нашёл. Тот таскал за собой по парку на поводке тщедушного хозяина. При виде Азазеля пёс залился яростным лаем, но тут же заткнулся.

Азазель сначала посмотрел в глаза псу: Посмей ослушаться. Потом — его хозяину. И забрал поводок.

Утром Костя пришёл ни свет ни заря. «Мог бы и забить, деньги-то оплачены», — недовольно подумал Азазель, закутываясь в халат.

И снова поразился их схожести. И его, мальчика, красоте. Азазель любил красоту во всех её проявлениях. И ему нравилось, что его новый объект — красив.

— А ты не думал найти себе обеспеченную подружку? — спросил Азазель, протягивая ему поводок. — Это… Рузвельт. Теодор. Младший.

— Я не привык брать денег с женщин. Меня не так воспитывали, — ответил мальчик, взял поводок с ошалевшим псом и пошёл к лифту.

«Фу ты, ну ты», — пробормотал Азазель, следя за его упрямой спиной. — «Так мы порядочные».

Игра началась.
А он любил играть.

Сначала Костя приходил трижды в день.
«У Теодора слабый желудок»,— сказал ему Азазель. Он понятия не имел, что там с желудком у этой мерзкой псины.
Костя кивнул.
«Мог бы и психануть»,— подумал Азазель. Договаривались-то на два раза.

Так он начал приходить трижды в день, и Азазель принялся подкидывать ему идеи.
—Взять Теодора и пойти грабить бабок. На лицо — балаклаву. На Сосновой камер нет.
—Меня бабушка вырастила, — ответил он. — Я грабить не пойду.
—Ну, можно не бабок. Студенты-понтярщики, школота, девицы…

Костя посмотрел на него с таким чистым, безраздельным отвращением, что Азазель испугался — вот-вот, и мальчик сорвётся с крючка раньше времени.
—Ты извини, — быстро сказал Азазель, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Я писатель. Книгу пишу, триллер. Вот, занесло. Не обращай внимания в следующий раз.

Он решил зайти с другой стороны — биткойны, фьючерсы, моментальные кредиты. Это был беспроигрышный вариант.

Но Костя не проявил интереса. Сказал, что в этом не разбирается. Азазель скрипел зубами. Теодор сгрыз ножку стола, и Азазель посмотрел на него так, что у того действительно начались проблемы с желудком.

Он уговорил Костю начать вести хозяйство.
—Я книгу пишу, я не могу!..
—Тебя ж бабушка научила всему? А то Тео не любит чужих. В прошлый раз палец откусил домработнице. Уж не знаю, как он тебя принял… Ах, в приюте собачьем волонтёришь…

«Мерзость какая», — думал упавший духом Азазель.

Костя готовил. И пока они ели, Азазель рассказывал ему о ядах, которые не найти на вскрытии.
—Откуда знаю? Ну, я же писатель. А мы всё знаем.

Он снял в банкомате наличку и разбрасывал её везде. Буквально — в банки с приправами.
Костя не брал.

Он раскладывал свои кольца. И даже два карата, своё любимое, оставил на полке в прихожей.
Нет.

Он притворялся рассеянным (писатель!), давал деньги на продукты без счёта. Костя приходил с чеками и сдачей. Вёл тетрадь расходов.

Когда Азазель пошёл на приём к Злейшеству, он был полностью раздавлен.
—Я потерял хватку. Я — ничтожество.

Злейшество было зло. Как обычно.
—Как ты мог, мудила, потерять столько времени на своего сынка? Над ним же твои уловки не работают!
—Да-да, сынка! Что стоишь, глазами хлопаешь? Щас выпадут на пол, глаза!
—Да и Клятву Смерти как ты не распознал?!

И Азазель всё вспомнил.
Ту,единственную, в которую он кончал.
Единственную,которая не поддалась ему.
Единственную,воспоминания о ком саднили.

Клятва Смерти была самой сильной из клятв. Если мать умирала в родах, она платила своей кровью за благополучие ребёнка. И Смерть клялась оберегать его. Это был вечный закон. Нерушимый.

Азазель вышел от Злейшества в прострации. Его отправили в бессрочный отпуск. За то, что сделал ребёнка смертной. За то, что не распознал сына. За то, что не почуял Клятву.

Он дошёл до двери и позвонил. За дверью надрывался Теодор.
—Открыто! — крикнул из кухни Костя.

— Привет, сынок, — сказал Азазель.
И шагнул к свету.