Кузьма, Кузьма и Кузьма

(из сборника Характеры)

Ложным не может быть
многим народам присущее
мненье.
Гесиод.

Никто не имеет большего права,
чем другой, на существование
в данном месте земли.
И. Кант.


Нечасто, но бывает так, что звёзды встают в странную позицию, одаривая нас  встречами, которые при других условиях никогда бы не состоялись.
Я сделал коротенькую остановку в словацком Зволене, на заправке, чтобы просто добавить кипяток в стаканчик с кофе. Кофе я всегда вожу с собой – терпеть ненавижу пойло из кофейных автоматов. Они, автоматы эти, годны лишь для приготовления горячей воды. Да и то – нужен крутой кипяток, а горячая вода из автомата выдаётся температурой что-то градусов 95…
Передо мной мужчина ждал приготовления своего капучино. И – вот они – звёзды – совершенно непостижимым образом мы завязали разговор.
Я не люблю выказывать свою русскую речь, да и вообще выражать свою принадлежность к моей родинке где-бы-то-ни-было за рубежами. На элементарные бытовые темы я с удовольствием изъясняюсь в Германии – на немецком, в Польше – на польском, в Венгрии – пытаюсь на венгерском…
Мужчина, лет сорока, с огромной шапкой чёрных волос абсолютно без признаков седины, чёрная же аккуратная бородка, очки, за плечами небольшой рюкзачок, какие нынче распространены в огромных количествах среди путешествующих, необъяснимо почему обратился ко мне на знакомом мне русском языке. Однажды, лет двадцать пять назад, меня «вычислили» по часам «Электроника» на руке, несмотря на вполне приличные объяснения с хозяйкой маленького кафе на дороге на родном для неё языке. С тех пор… я не ношу наручные часы.
Мужчина ждал поезда на Братиславу – за каким же он припёрся за два с лишним километра  от вокзала – звёзды! – и именно в эту минуту я заехал на заправку  и подошёл к кофемашине за своим кипятком?! Звёзды!
Мы разговорились. Видимо, ему необходимо было выговорится, снять какое-то напряжение. Так бывает.
И после всего услышанного я сильно поколебался, вернее будет сказать – ещё более усомнился в правильности мироустройства, в правильности целей и задач развития человечества.
В 1975 году в Хельсинки три десятка государств приняли Хельсинкский  Заключительный акт по безопасности и сотрудничеству в Европе. Тогдашний СССР его тоже подписал. Есть там такие строки:
«… солидарность между народами, как и общность стремления государств-участников к достижению целей, как они выдвинуты совещанием по безопасности и сотрудничеству в Европе, должны вести к развитию лучших и более тесных отношений между ними во всех областях, и, таким образом, преодолению противостояния, проистекающего из характера их отношений в прошлом, и к лучшему взаимопониманию».
А в году 1990 Парижская хартия, принятая в Париже, само собой, закрепила и развила эти замечательные мысли:
«Эра конфронтации и раскола Европы закончилась. Мы заявляем, что отныне наши отношения будут основываться на взаимном уважении и сотрудничестве. Европа освобождается от наследия прошлого. Храбрость мужчин и женщин, сила и воля народов и мощь идей хельсинкского Заключительного акта открыли новую эпоху демократии, мира и единства в Европе».
Ослепительный Мажор – не правда ли?
Ныне забыты и идеи, и слова. Забыты и простыми людьми – пахарями, пекарями, слесарями, забыты и премьер-министрами, и президентами.
Увы… Без всякой модуляции – резкое сопоставление с наитемнейшим минором.
Через четверть века, округлим, чего уж там, один персонаж бросил вызов всему миру: «Я – всё!» Но ведь это – абсурд! И все, потупя голову, поворчали, повозмущались, но проглотили это хамство, отвели взгляд, молчаливо согласились…
Сказал Гесиод: «Ложным не может быть многим народам присущее мненье». Но эти многие втоптали в грязь и Хельсинки, и Париж…
Кузьма – так назвался мой случайный незнакомец, возвращался домой, в Россию, из крохотного городишки Модры Камен, где у него был домик. Власти Словакии, свободолюбивой, красивой страны, отказали Кузьме в виде на жительство, даже временном. Без всякого объяснения причин, несмотря на имеющуюся у него недвижимость, уплату налогов, и, как теперь принято говорить, приверженность культурным и прочим европейским ценностям. Что будет дальше – Кузьма не знали ума не мог приложить к удобоваримому разрешению этого запутанного вопроса. Я не стал разочаровывать его ещё больше тем, что дальше будет только хуже и участливо слушал откровения Кузьмы.
Этот домик подарила ему бабушка пару десятков лет назад, выполнив все необходимые формальности по законодательству страны, а бабушке он достался в наследство от её отца, прадеда Кузьмы, тоже по имени Кузьма. Ещё в бытность советской Чехословакии.
Прадед этот, во время войны, в марте 1945-го года, будучи капитаном, командиром батальона 53-ей армии 2-го Украинского фронта, штурмовал городок Зволен, где я и его правнук сейчас мирно пили кофе. На кривых и крутых улочках Модры Камен капитан со своими бойцами наткнулись на немцев, уже готовых чиркнуть зажигалками и запалить большой сарай, в который согнали всех жителей городка, кого нашли – женщин с младенцами, стариков, старух…
Дальнейшее произошло как-то быстро и довольно бестолково. Капитан Кузьма и его солдаты часть немцев постреляли, жителей освободили, приказали быстро расходиться по домам, а остальных изуверов загнали в этот же сарай, заранее предусмотрительно обложенный сеном и облитый бензином – в воздухе на десятки метров вокруг стоял резкий запах, и под громкие крики и улюлюканье, сожгли.
Докладывать своим командирам об этом эпизоде капитан Кузьма, конечно же, не стал.
Но для местных диких животных, выходивших из леса, городских собак, кошек и ворон следующие несколько дней стали настоящим праздником. Лисы бок о бок кормились рядом с птицами, не обращая на них ни малейшего внимания – еды хватало всем. Наверное, первый и последний раз в жизни животные кушали хорошо прожаренное мясо.
По классификации степеней прожарки мяса это блюдо следовало бы отнести к категории too well done – то есть очень прожаренное. Я бы осмелился ввести категорию too too well done – абсолютно прожаренное мясо без сока при температуре свыше 100 градусов.
Но это так, к слову.
Община же Модры Камен в знак благодарности за спасение мирных жителей выделила капитану Кузьме кусок земли, где после войны ему построили дом – на крутом-прекрутом склоне, со сказочным видом на горы и виноградником за домом, поднимающимся террасами к выходу на кривую улочку.
Кузьма-прадед  был родом из тверских болот, в начале тридцатых перебрался в Москву, устроился на завод и перед войной был вполне уважаемым слесарем самого высокого разряда. Началась война, Кузьма ушёл на фронт. В конце 1942-го года он получил тяжёлое ранение, но не списали его, а через полгода госпиталей направили в школу младших командиров. С середины 1943-го младший лейтенант Кузьма воевал  на 2-ом Украинском фронте. А в марте 1945-го, уже капитан, полный кавалер Ордена Славы. За Модры-Каменскую молниеносную операцию по вызволению мирных жителей из лап смерти капитан Кузьма получил ещё и третью красную Звезду.
После войны Кузьма вернулся на родной завод, но пару месяцев в году, обычно поздней осенью, когда в Москве уже холодно, слякотно, неприятно, необходимо надевать тёплое пальто, кутаться в шарф, а в Чехословакии, на склонах Карпат, настоящая золотая осень, золото солнца, золото ещё не облетевших листьев, летают паутинки… – последствия тяжёлого ранения давали Кузьме привилегию отпуска в два месяца.
В начале осени соседи собирали на дворе Кузьмы виноград, и к приезду героя выкатывали ему пару бочонков молодого вина. Ну а добирал потом Кузьма уже более крепкими напитками в Москве. Три десятка лет таких возлияний даром не прошли – в середине 70-х Кузьма умер, как говорили тогда, от водки. Да ещё и старые раны…
В Модры Камен после смерти Кузьмы решили сделать в его доме музей – музей города, музей его истории, музей героя капитана Кузьмы, музей спасения мирных жителей города во время войны. Некоторые факты – сожжение немцев в сарае – не были отражены в экспозиции.
Это было какое-то минутное помрачение рассудка. Но минуты хватило, чтобы произошло то, что произошло. Грязь, смешанная с кровью, кровь, смешанная с грязью, голод, холод, постоянное присутствие смерти, когда вдруг рядом с тобой раздирает на куски твоего товарища, бросая на тебя куски его тела, ещё дымящиеся горячей кровью. Вся эта бессмысленная жестокость вдруг накрыла капитана Кузьму и его солдат…
Прадед капитана Кузьмы, тоже зовомый Кузьмой, по прозвищу Пустозвон, воевал в одиннадцатую русско-турецкую войну в Болгарии, против диких и зверских сил, мечтающих о господстве на Балканах, был участником знаменитого Шипкинского сидения, по семейным преданиям,  потерял ногу, приобрёл Георгиевский Крест. Судьба сохранила его среди врядликомутоужтакнеобходимого ужаса, холода, голода и крови в ту войну, но не сохранила после войны. Не замёрзнув на Шипкинском перевале, в лютые морозы, в тысяче километров от дома, он замёрз на улице родной деревни лютой зимой в сотне шагов от дома, опившись до бессознательного состояния. Пустозвоном же прозвали Кузьму командиры на войне за постоянную критику действий главнокомандующего – самого Александра II, между прочим: мол, пустая это затея, со всеми нужно жить мирно, торговать, доверять друг другу, а не выгадывать свой интерес, да ещё за счёт жизней тысяч человек, абсолютно к этому не причастных. Это, мол, вообще, последнее дело.
Командиры, видимо, и сами понимали бессмысленность творящегося вокруг, поэтому они не  выписали Кузьме ни розог, ни палок, ни шпицрутенов через строй, не расстреляли за дискредитацию армии и действий главнокомандующего, а просто оделили Кузьму прозвищем Пустозвон.  И оно осталось в истории фамилией. Капитан Кузьма тоже был по фамилии Пустозвон.
Следуя традиции Судьбы отмечать род Пустозвонов заслугами через поколение, следовало бы и нынешнего Кузьму как-то выделить, дать ему возможность проявить себя в этой жизни. Но сорок с хвостиком лет Кузьма был вполне заурядным человеком, без особого желания сделать что-нибудь неординарное.
И сейчас, вглядываясь в его усталое лицо, я бы даже сказал, несущее печать обречённости, мне не показалось, что он способен выдержать шипкинское сидение или ужасы Отечественной войны, совершить поступок, достойный его прадеда.
По теории этногенеза Льва Гумилёва в жизни каждого народа – этноса наступает период, когда уровень пассионарности, то есть способности к самопожертвованию – совершению героических поступков  ради великой цели, снижается практически до нуля. Это – начало конца этноса. Такой народ уже не способен развиваться, защищаться. Его ждут крах и гибель.
И это – Закон.
          И в который раз я утвердился в мысли о порочности мироустройства, о  бессмысленности и бесполезности продолжения опыта по разведению жизни на земле.
          Полтысячелетия назад испанский философ Франциско де Виттория утверждал, что в отношениях человека и государства первое место принадлежит человеку. Человеку! Единство человеческого рода делает вторичным деление людей на государства. Естественным правом человека является его право на свободное передвижение. Как к месту здесь положения Хельсинкского акта и Парижской хартии!
          А Кант с его будущим состоянием веяного и гармонически регулируемого мира?
          Но ни Виттория, ни Кант сейчас никому не нужны. И норма Иммануила Канта: «Право человека должно считаться священным, каких бы жертв это не стоило господствующей власти» перевёрнуто с точностью до наоборот: «Право господствующей власти должно считаться священным, каких бы жертв это не стоило человеку».
          Мир живёт по Гоббсу (надо отдать должное его прозорливости – молодец!) и его последователям: «Человек – существо по своей природе сугубо эгоистическое, естественный принцип его существования – война всех против всех и каждого против каждого».
          Его мысль подытожил Ганс Моргентау: «угроза физического насилия является органическим и важнейшим элементом политики».
          Всё – приехали…

          И в истлевших черепах людских
          Не будут жить ползучие гадюки…
          Тишину не потревожит крик,
          И если б был кто, – умер он от скуки…