Поезд, которого не было

00:01. Первое января. Чистое поле.

Луна висела над ним огромным спелым яблоком. Зелёным. Таким зелёным, каким яблоки не бывают — разве что в детстве, в цветных снах, или в том свете, который льётся оттуда, откуда не возвращаются.

Дамир стоял в траве по колено.

Трава была высокая, сухая, колкая — он провёл по ней рукой, и ладонь обожгло холодом. Пальцы нащупали стебли, но под ними не было земли. Или было, но совсем другая.

Он не помнил, как здесь оказался.

Последнее, что помнил — машина, съехавшая в кювет. Усталость. Желание закрыть глаза на минуту. А потом — свет. Он пошёл на свет.

Света не было, но была станция.
Чугунная решётка скамейки, витиеватый козырёк, фонарь под потолком, в котором вместо лампы давно свил гнездо какой-то ночной зверёк. Всё это стояло посреди поля, где не было рельсов. И не было дороги. И не было ничего, кроме травы и луны.

Дамир поднял камеру. Сделал снимок. Просто чтобы проверить, не сошёл ли с ума.

Плёнка не врет.

00:05.

Часы кондуктора показывали пять минут первого, когда поезд вышел из ниоткуда.

Он шёл прямо по полю, не приминая травы. Тяжёлый, дымящийся паром локомотив, тёмно-зелёные вагоны с золотыми вензелями. Он шёл сквозь воздух, сквозь время, сквозь сон.

Двери вагона-ресторана открылись.

Внутри горел тёплый жёлтый свет. Хрустальные люстры покачивались в такт несуществующему движению. На столах в белоснежных скатертях отражались свечи в высоких подсвечниках. Белая ткань горела изнутри, будто скатерть была сделана из того же света, что и луна за окном.

И лица.

Молодая женщина в шляпке с вуалью — мамины глаза.
Пожилой господин с седой бородкой — отцовский разворот плеч.
Двое военных у окна — один вылитый дед, фотография которого сорок третьего года до сих пор висит в семейном альбоме.

Они смотрели на Дамира. Улыбались. Ждали.

Кондуктор стоял на перроне. Часы в его руке тикали громко, как метроном.
Тик.
— Садись, — говорили мамины глаза.
Тик.
— Останься, — говорило что-то внутри.

Дамир сделал шаг вперёд. Занеся ногу  над подножкой.
Как камера на шее больно стукнула по грудине. Холодный металл объектива — напоминание о том мире, который остался там, за полем. Друг Серёга, который ждёт на рыбалку. Запах кофе по утрам. Ветер в лицо. Жизнь.

Он опустил ногу.
— Спасибо, — сказал он хрипло. — Я не готов.
Кондуктор кивнул. Спрятал часы в шинель.
Двери закрылись. Поезд растаял в лунном свете, смешавшись с травой.

Дамир выдохнул. Достал телефон.

00:01.

Странно. Прошла минута. Всего минута. А телефон показывает, что не прошло ничего.

Он открыл фотографии.

Первый снимок — станция. Чугунная скамейка, фонарь, козырёк.

На снимке — только поле.

Второй снимок — вагон-ресторан. Лица, свет, отражение свечей в скатерти.

На снимке — только поле. Чуть темнее. Может, облако набежало на луну.

Дамир сел в траву. Сухую, колкую, обычную.

И вспомнил.

Машина. Кювет. Он лёг на заднее сиденье. Закрыл глаза. Стало очень холодно. А потом он пошёл на свет.

А света не было.

Никакого.

— Господи, — шепнул он. — Я же...

Он вскочил и побежал. Назад, к машине. Трава хлестала по ногам, сердце колотилось где-то в горле, луна висела над ним зелёным яблоком, и свет её был странным — он не грел, не освещал, он просто был.

Машина стояла на месте. Дверь открыта. Салон тускло освещён.

На заднем сиденье лежал человек. Свернувшись калачиком, подложив руку под голову. Спокойный. Тёплый.

Дамир смотрел на себя со стороны долго. Очень долго.

Потом протянул руку и коснулся своего плеча.
Тело дёрнулось. Открыло глаза.
— Ты... — сказал Дамир, глядя на себя. — Ты жив?

Человек на заднем сиденье сел. Посмотрел на него. Потом на его камеру. Потом на луну за окном.
— А ты? — спросил он.
Дамир не ответил.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Серёги: «С Новым годом, чудила! Ты где? Мы уже стол накрыли, рыба ждёт!»

Дамир посмотрел на сообщение. Потом на себя, сидящего в машине. Потом на поле за спиной.
— Едем? — спросил он у себя.
— Едем, — ответил тот.

Они сели в машину вдвоём. Дамир за руль. Дамир на пассажирское. Или наоборот — они уже не разбирали, кто из них настоящий.

Машина тронулась. Уехала в ночь.

А в поле осталось только одно.
Скамейка. Чугунная, витиеватая, старая. На скамейке сидел кондуктор. Смотрел на карманные часы. Стрелки замерли навсегда — пять минут первого.

Вокруг него росла трава.
Зелёная.
Сочная.
Живая.

Потому что это была не трава. Это был мох, который за сто лет оплёл скамейку так, что её почти не стало видно. Это был плющ, поднявшийся из-под рельсов, которых никто не видел. Это была та самая зелень, какой светит луна, когда она висит над полем огромным спелым яблоком.

Или это был не мох.
И не плющ.
И не луна.
Это был свет из окон вагона-ресторана, который отражался в белоснежной скатерти, которая отражалась в траве, которая росла там, где сто лет назад проложили путь.
Кондуктор поднял голову. Посмотрел на луну.
— Ещё сто лет, — сказал он тихо. — Ни минутой раньше.
И улыбнулся.

Где-то далеко, на трассе, двое Дамиров ехали в город. Один вёл машину. Другой смотрел в окно и думал о том, почему трава была зелёной.

Или это была не трава.
Или это был не он.
Или поезда не было.
Но свечи отражались в скатерти.
А это значит, что поезд был.
Обязательно был...