Отмытое отогретое счастье

               

    Она шла по улице с огромными охапками цветов, обвешанная пакетами с подарками….  И ей было стыдно…
     Не было ни злости, ни раздражения, даже обиды не было. Всё сжёг стыд. Было так стыдно, что она не видела ни огней в окнах, ни домов, даже дороги не видела, совершенно не видела куда ступает.
    А всё так банально. Всё так по- будничному. Всё так просто. Её бросили. Её такую верную, так крепко любящую, такую надёжную и преданную, такую красивую в свои тридцать лет – бросили. И как изощрённо – ничего не сказав, не объяснив, не попрощавшись.
    На юбилее были все, кроме него. Пришли подруги, сослуживцы, полезные знакомые, давние и верные, те кто из детства, и те, кто из юности. Его не было.
Все всё понимали. Ей молча сочувствовали. Все всё поняли, очень жалели её. Деликатно и вежливо молчали и прятали поглубже своё сочувствие. Это очень помогало держаться, делать вид, что всё хорошо, мол так и задумано. Но было стыдно, так не выносимо стыдно… Просто сгорала от стыда.
      На дороге, почти полностью влетев в подмерзающую лужу лежал мужчина. Опасаясь и присматриваясь к его лицу, она наклонилась над ним. Потрясла за плечо, похлопала по щеке. Никакой реакции. Испугалась очень. Неужели не живой? Потрясла ещё, оглядываясь, ища помощи… Вокруг никого. А вдруг живой ещё?
Напрягаясь, что есть сил стала тащить его из лужи.
      Цветы рассыпались. Пакеты с подарками развалились. Очень мешали высокие каблуки. Тащила раскорячившись, срывая ногти, но протащив метров пятнадцать выдохлась и попыталась снова привести его в чувство. Да, очнись же, помоги мне, чёрт бы тебя побрал, замёрзнешь ведь совсем. А где твой второй ботинок, два же было. По рассыпанным цветам, как по указателю дошла до ботинка, слила с него воду и стала натягивать ботинок мужику на замерзающую ногу. Он выдохнул из себя что-то не членораздельное и тут её осенило – да он же пьян. До без сознания, просто смертельно- пьян.
    Она била его, его же ботинком, дубасила, потеряв контроль над собой. Ревела громко, безнадежно и кричала: - сволочь, алкоголик, гад. Ты же просто гад, все вы одинаковые, сволочи и гады. Ты такой же как ОН.  И на чёрта ты мне тут нужен…
     Вымещала на нём свою боль, свой стыд. Вбивала в него ботинком всё, что хотела бы вбить в того, кто её бросил. Ну да, её бросили. И ей совсем ни к чему такие вот находки на дороге…  Ревела и тащила его, проклиная всё на свете.
        Посидев ещё минутку на его ноге, размазывая по лицу слёзы и грязь она перевалила его через порог своего дома. Вернулась, собрала перепачканные пакеты с подарками. Поставила греть воду. Вытащила из-за печки железную ванну и стала, валяя его по полу снимать с него грязную одежду. То стоя на коленях, то раскорячившись, она с трудом переваливая его по частям, всё же сумела перевалить его в ванну в положение сидя. Ползая вокруг ванны, с помощью двух ковшов, она стала отогревать его, приговаривая, что всё хорошо, что теперь всё будет хорошо и она не даст ему - гаду умереть. Потому что он -сволочь такая, теперь не имеет на это право. Она ему этого теперь не позволит. Присмотрелась нечаянно – лет тридцати что ли, щёки порозовели, симпатичный. Кожа его становилась горячей.
   Утром, больная, не выспавшаяся, злая на себя и на весь мир, не могла даже смотреть в его сторону.  Кажется, даже ненавидела его. Всю ночь её тревожило присутствие чужого, мучили видения его тела. Лезли воспоминания, как она раздевала его, поливала, мыла и согревала.
    Села перед телевизором, не включая звука, пощёлкала пультом, переключая каналы и кожей ощутила, что она не одна. Проснулся значит. Его взгляд прожигал её навсквозь, кожу покалывали тысячи иголок.
    Зябко кутаясь в шаль, не глядя, бросила ему на кровать свой спортивный костюм и ушла на кухню. Долго сидела у стола, замерзая и думая, что надо бы встать, затопить печь. За ночь всё остыло.
      Хлопнула дверь. Вот и ладно, вот и пошло оно всё к чёрту. Дверь снова хлопнула, мужчина принёс дрова, растопил печь и ушёл снова. В сенях что-то загремело. Она встала вытащила из холодильника суп, поставила греть. Не отдавая себе отчета, нарезала сало, пожарила его с луком и залила взбитыми яйцами.
    Парень принёс два ведра воды, вылил в бачок и снова вышел. Принёс ещё два ведра и не зная куда их пристроить, поставил у порога. Тихонько, присев на край стула у стола спросил; - Как тебя зовут?  Она ответила почти не слышно.
       «Прости меня, пожалуйста», сказал он. Она не ответила. На ватных ногах обошла стол и присела напротив его. Долго молчали. Она стала кормить его. Ели молча, ощущая неловкость и нежелание, чтобы всё прекратилось. Таясь от напряжения, присматривались к друг другу.
      «У тебя очень большая кухня. Можно отгородить метра два с половиной». Ничего не поняв, она промолчала.
        Завтра придут рабочие и поставят перегородку. Поставят электронасос в колодце и проведут воду в дом. А я тем временем съезжу в город, куплю всё, что нужно. За перегородкой установим унитаз и ванну. За сараем выкопаем септик. Грунт ещё не промёрз. Быстро управимся. Два- три дня на всё про всё.
      Ванну?  Какую ванну? Зачем? Совсем оторопев, она не находила слов…
      В железной мыться не удобно, ответил он, внимательно вглядываясь в её лицо.
Мне и одного раза хватит, будем мыться в настоящей.
     Она испуганно смотрела в его глаза – он что-то помнит, он несомненно всё знает.
      И ещё до наступления холодов давай пристроим спальню. У тебя так уютно, но отдельная спальня удобнее, да и ребёнок родится будет рядышком в кроватке спать. Я на днях всё просчитаю, метры и величину окна. А возле дома давай поставим качели. Большие такие качели, чтобы вдвоём можно было сидеть. Ты в детстве любила качели?
     Она многое знала о жизни. Знала про любовь и про обман. Знала какими бывают слова. Слова любви, и они же слова обмана.
     Но сейчас она смотрела на него изумлённо и улыбалась. Она верила ему. И ещё она плакала, тихо-тихо, одними глазами. Плакала от того, что ещё никогда и никого она не любила так, как его. Всей душой, всем сердцем, всеми внутренностями, всем телом.
   И ещё от того, что никто и никогда не говорил с ней такими вот обыденными, человеческими словами. Наклонившись через стол, он стал сцеловывать с её лица слезинки. И ей было так легко, так сладко плакать, глядя в его добрые и уже родные глаза.
      От обоюдной, нерастраченной нежности, которая исходила из глаз друг друга их тихонько качало на невидимых качелях.