Моя первая Пасха

    
Вахтерша
или «Моя первая Пасха»
    «Мы приехали из маленького городка в мегаполис целой компанией. Мы – это я - Настя и Маринка – моя приятельница (вместе занимались конькобежным), и Андрей по прозвищу Вялый. В родном захолустье остались школа, родители, душные библиотеки, выпускной, с прогулкой по умытым утренним улочкам и - детство. А впереди, в мегаполисе - взрослая самостоятельная жизнь, возможность доказать, в первую очередь себе, что ты взрослая, талантливая, и все вокруг это, конечно, сразу это увидят, и склонят головы в почтении.  Университет, огромные поточные аудитории, гигантская столовая с длинными очередями, новые люди, новые идеи… Словом – сказка! Впереди – ураган солнца и радости. И он тебя уже захватил, и ты не идешь по улице, но - паришь над землей, и время ускоряется. И еще - ты любишь весь мир. Вот совсем весь! Всех людей, животных, все что растет, ползает, плавает, курлычет, рычит или молчит. Ты каждого готова обнять и согреть. С этими мыслями мы и ехали в поезде. И мысли эти роились в наших головах, когда приехав, вошли в здание вокзала, на котором красовалось название города обетованного…»
***
     Много суеты, много перетаскиваний с места на место сумок, чемоданов, мешков. Общежитие, в которое должны были поселить первокурсников, казалось им райской обителью. Хотя, объективно, все было старое, обшарпанное, линолеум истерся практически совсем, до самых плит - здание не видело ремонта много десятилетий… Но кого это волнует в 17 или 18, или даже в 20 лет? В маленькие комнатки уплотняли – жили тут по 6-7 человек на 12-ти квадратных метрах. Железные кровати стояли в два, а иногда и в три этажа (именно здесь, обитая на верхней кроватной полке, и заработала наша героиня пожизненную боязнь замкнутого пространства).   
     Наконец заселились, успокоились, стали привыкать к новому жилищу, осваивать местные правила существования. Оказалось, людей в общежитии не просто много, а - очень много. Жизнь здесь не замирала ни на миг. Обитатели молодежного улья - шумные, активные (если веселые, то не считающие нужным свое веселье прятать, так же, как и печаль – скрывать). Так праздники представляли собой шумный бедлам прямо в длинном, как макаронина - коридоре, а чья-то депрессия превращалась в тихую попойку с гитарой и сигаретами здесь же – в общей кухне или «умывалке» с 10-ю металлическими раковинами. Комендант пыталась такие сборища разгонять, и это срабатывало, как только звучала фраза: «Напишу докладную - вылетишь из общаги, как пробка!» Тогда все медленно расползались по своим комнаткам, но снова появлялись на подоконниках с гитарой и банкой-пепельницей, как только рабочий день коменданта заканчивался. Все это пахло не только дымом, плохо вымытыми полами, но и – свободой.
     Университетские пары, семинары, занятия в библиотеке, конспекты - все это нужно было успевать. Успевать так, чтобы не стыдно было привезти родителям зачетку. Поначалу нравы общежития ужаснули романтичную Настю, но потом, поняв, что другого жилья все равно не будет, ей удалось воздвигнуть вокруг себя стеклянную стену, и – всерьез учиться. «Подлец человек – ко всему привыкает», - сказал Достоевский. И это – правда.
***
     Одно из необыкновенных и ярких явлений того общежития – вахтерши! О, это были чудные женщины. Одна – интеллигентная, скромная, строгая, как-будто немного высокомерная, но никогда не влезавшая в чужие дела. Ей было достаточно наблюдений: кто с кем уходит и приходит, меняются ли девочки одеждой, появились ли парочки влюбленных. Эти выводы давали ей безошибочное понимание ситуации: кто, с кем, где, когда, и она демонстрировала свою полную отстраненность и равнодушие. Гостей она, обходя правила общежития, как бы не замечая, пропускала в здание. Если кто-то пришел слишком поздно, с аристократическим спокойствием открывала дверь в любое время суток.
     Вторая дежурная была, словно из деревни, или даже нет – как будто ее только что оторвали от дойки коровы. В платочке, фартучке, с засученными рукавами ситцевой кофтеечки –  она производила впечатление маленькое, жалкое, и устаревшее. За глаза над ней посмеивались, она не понимала, почему, и всегда была немного растерянной и на всякий случай - раздраженной. Это еще больше веселило студенческую братию.
     Но классикой вахтерского жанра была третья дама! Маленькая сухая старушка, с небольшим горбиком на спине, всегда с намотанной на голове чалмой, которую она использовала в качестве шапки в любое время года, в любую погоду. Вот кто стоял на страже порядка как никто! Ее называли – «бабка КГБ». И это действительно была жесткая, непримиримая, прямолинейная бабка, с заостренными чертами лица. Что тут скажешь, она будто сошла с экрана из сказок Роу. Никто не мог проникнуть в общежитие, если не имел там прописки. Прошмыгнуть, проскочить, проползти – было совершенно невозможно.
     Правда, однажды студентам очень нужно было провести одну девушку. Она отчислилась из университета год назад, но приехала в гости, и подняться в комнату к подружкам хотелось нестерпимо. Но как? Если на вахте КГБ – можно даже не пытаться. Однако, студенты мгновенно сочинили хитроумный план. Попросили парней старшекурсников пронести большую сумку мимо вахты. Клетчатая сумка, называемая «барахольной» была так велика, что худенькая девушка поместилась в нее без труда. Ее закидали тряпками, куртками, и - потащили. КГБ что-то заподозрила, потому что задала ряд вопросов: «Что несете? Откуда? В какую комнату? Почему так много?» Но ордера на обыск у нее, конечно, не было, и это спасло ситуацию. Непримиримая КГБ не могла успокоиться, вышла из-за стойки, и проводила взглядом странную компанию, пока та не свернула в конце длинного коридора к лестничному пролету. Там Наташка вылезла из сумки, и, кажется, стены этого общежития со времен первых поселенцев не слышали такого гомерического смеха.
     Договориться по-человечески с КГБ было невозможно никому и никогда. В 23-00 двери общежития закрывались на ключ, и упаси Господь кого-то задержаться, где бы то ни было, хоть на минуту, - можно было смело идти ночевать на вокзал – не пустит.

***
     «В храм мы с родителями никогда не ходили. Вернее сказать, мы были «праздничными захожанами». Что такое причастие – знать не знали, о подвиге исповеди не задумывались («какие у нас могут быть грехи? Никого не убивали, не грабили… а остальное – мелочи, Бог простит»). Правда, всегда знали день пасхальный, накануне всегда красили яйца, покупали куличи, и шли утром в храм. О том, что служба закончилась глубокой ночью, нас нисколько не смущало. Мы шли поставить свечи, подать нищим, чтобы дома, с чувством выполненного долга, сьесть все, что куплено и наготовлено.
     И вот наш первый учебный год подходил к концу. Весна в большом городе пригревала все яснее, и однажды, в коридоре университета, я услышала случайно оброненные кем-то слова: «…ну дык Пасха же завтра…» Почему-то меня эта новость обожгла, и очень захотелось пойти в храм. Я тут же обернулась к говорившему (им оказался парень со старшего курса), и набросилась на него с вопросами: «Как празднуется Пасха? Когда служба? Что нужно готовить?» Инструкции были получены самые точные. Но выполнить их все я не могла. Во-первых, мне казалось тогда, что выпечка куличей – ключевое действие, и просто совершенно обязательное, но духовки у нас в общежитии не было, да и продуктов для пасхального хлеба купить - не на что. Во-вторых, пойти на ночную службу казалось просто немыслимо - на дежурстве в те сутки должна была оставаться бабка КГБ. Служба начинается в полночь, заканчивается почти в три часа ночи… с КГБ такой номер не пройдет.
     Я не знала тогда, что Бог всегда помогает, что нужно помолиться и надеяться на чудо, ведь мы идем не просто на ночную прогулку, мы идем - к Богу. Все это было для меня слишком высоко и далеко от понимания, но отказаться от пасхальной службы я, почему-то, не могла. Где-то в глубине своих размышлений уже была готова сбежать из общежития, а потом, после службы, бродить до утра по ночному городу.
     На службу собрались кучкой студентов. Еще одна сложность заключалась в том, что нам, девчонкам, оказалось непросто в молодежном студенческом гардеробе отыскать длинную юбку и платок. Вечером, как раз перед закрытием входных общаговских дверей, с замиранием сердца, мы приблизились к выходу. КГБ выскочила, как чё… ммм… скажем, как, одно известное существо из табакерки, злобно зыркнула на нас, и без лишних слов отрезала: «Куда? Время видели? Не пущу!!!» Мы перепугались ее напора, злости и сморщенности. Я очнулась первой: «Добрый вечер! Вы знаете, мы хотим на пасхальную службу пойти», - сбивчиво залепетала я, - «а она начинается в полночь… И идет почти три часа. У нас, конечно, куличей нет, но вот смотрите, я нажарила оладушков. Хотите? Они не сладкие, потому что у меня сахара не было, но если макнуть в варенье, то получается вкусно.  Хотите, я вам варенье принесу? Мне мама прислала… малиновое». Говорить больше было нечего, и повисла пауза. Мы стояли и ждали. А что же КГБ? Метаморфоза, которую мы наблюдали в следующие несколько секунд - описанию не поддается. Это сморщенное, как печеное яблоко, лицо, острый нос бабы яги, поджатые губы – все вдруг стало неуловимо медленно расправляться. Вечно стиснутые зубы, сквозь которые не пробивалось ни одного доброго слова, вдруг разжались. Лицо выразило мягкое изумление, а рот, как будто удивляясь, тому, какие слова он произведет сейчас на свет, мягким голосом любящей бабушки, промолвил: «Ну ладно, идите. Только в звонок не звоните, а то перебудите всех. В окошко тихонько стукнете» Мы вышли на улицу. Вечерняя прохлада обдала наши взволнованные лица. Мы шли, и долго молчали, не смея поверить своему счастью».

***
     «Храм Александра Невского был ярко освещен, вокруг толпились люди, у каждого в руках – корзинки с праздничной снедью. Столы, для удобства освящения куличей, стояли прямо на улице, и тоже были заставлены пакетами, сумками и корзинками с вкусностями. В праздничные хлеба были воткнуты свечи, и перед самым освящением, в конце службы, их зажгли. Все, что происходило, было так удивительно и волшебно! Мы не решились протиснуться сквозь толпу в храм и остались на улице, зато в громкоговорители слышали всю службу. Это невозможно описать. Непрерывное невыразимое счастье переполняло меня все эти три часа. Казалось, что крылья за спиной расправляются, и я готова взлететь над миром. Собственно, я и летела. Мои спутники, похоже, испытывали нечто подобное, потому что глаза их сверкали, как звезды в эту Пасхальную ночь. Вы скажете, что я выражаюсь слишком высокопарно, и - будете правы. Но в те часы, на службе, мы не были на земле. С нами был Бог. И мы были с Богом.
     Когда батюшка пошел вдоль столов, кропить святой водой прихожан, с молитвой освящая праздничную еду, мне было немножко неловко со своими оладушками и пересушенными крендельками из одной муки и воды. Но переполняющая радость была так велика, что я смело подняла выше развернутый пакет, и мою стряпню окропили вместе со всеми куличами.      
     Дорога назад до общежития была, как по облакам – от счастья.  Но все-таки, мы немного волновались: не передумала ли наша бабуля КГБ впускать нас посреди ночи. Вдруг она заснула, и когда мы ее разбудим - не вспомнит свое обещание и будет ругаться, да еще коменданту пожалуется. Но, деваться некуда - подошли к двери, тихонько постучали в окно рядом. КГБ сразу же появилась в окне, кивнула и пошла открывать. Мы боялись, но и радовались. Бабка открыла дверь, посторонилась, пропуская нас внутрь, и с интересом оглядывала нас, кажется даже – принюхивалась. Да оно и понятно, за много лет работы на вахте молодежного общежития, в ее голове не укладывалось, что студенты ночью где-то были, и ни от кого не пахнет алкоголем или хотя бы сигаретным дымом. Наша компания растерялась, от волнения не знали, что делать дальше. Сразу идти по комнатам? Ноги почему-то не шли. Поприветствовать бабку КГБ пасхальными словами - никто не решался… Не знаю, как так вышло, но я почувствовала нерешительность и волнение в этой милой бабушке. В этот момент я увидела ее другой (или мне показалось?). Я подошла к ней и проговорила: «Христос Воскресе!», обняла, и трижды поцеловала ее сухие морщинистые щеки. Бабушка смутилась, глаза её налились слезами. Это мгновение сделало нас родными. Она прошептала: «Воистину Воскресе!»
     Это была моя первая Пасха.
     С тех пор в чужом городе у меня появился родной человек. Моя бабушка КГБ – Лидия Ивановна. И добрее, великодушнее, чудеснее женщины я за всю свою жизнь больше не встречала.       
     P.S. Кстати, те оладушки и крендельки оказались очень вкусными.  Даже без варенья».