Тишина после Allegro

В тесной венской комнате, где не было ни солнца лагуны, ни запаха морской соли, Антонио лежал один. В бреду, в жаре, к нему возвращались голоса — эхом из прошлого. В моменты воспоминаний Паолина поправляла его одеяло — так, как делала когда-то в дороге, Анна сидела у камина и её глаза блестели, как в те вечера, когда она пела его арии… «— Антонио, дорогой, нужно написать графу Валленштейну, он твой поклонник…» «— Поклонник?» — хрипло рассмеялся Вивальди в полусне. — Поклонники есть у живых и успешных, а меня забыли, Паолина. Как я и говорил Анне тогда перед отъездом, я стал не нужен. Как Венеции стала уже не нужна её былая мощь. Венеция стала старухой с лицом юной куртизанки! В его воображении Анна резко обернулась: «— Не говори так! Ты все тот же «Рыжий священник»! Ты заставил весь мир говорить о венецианской музыке! Эти жалкие критики, эти новые моды… они пыль. А твоя «Весна » будет звучать, когда их имена сотрутся.»
Он смотрел на неё с бесконечной нежностью и грустью — сквозь лихорадку. — Моя дорогая Анна. Ты всегда была моим самым верным и громким сопрано, но даже самый сильный голос тонет в равнодушии… Простите меня, что привёл вас в эту пустоту.
На самом деле, ни Анны, ни Паолины рядом с ним не было. Они были только здесь, в его памяти, в этих отголосках прошлого, ставших единственной реальностью.

    
В очередном приступе жара к Антонио пришло воспоминание отъезда из Венеции. Ветер с лагуны гулял по пустым коридорам женского приюта «Ospedale della Piet;», завывая в высоких окнах, словно забытая скрипка. Антонио Вивальди стоял у двери в класс, в котором когда-то сидели его девочки, венецианские ангелы, и по его щеке катилась слеза. Теперь оглушительной была эта тишина, а не музыка. Он ненавидел эту тишину.
— Маэстро, — раздался тихий голос сзади. Это была Анна Жиро, она приехала за ним, как обещала. «— Гондола ждёт. Всё уже упаковано.» Он не обернулся.
— Слышишь, Анна? Эта тишина! А помнишь Катерину, ту девчушка с веснушками, она тогда еще не могла взять восьмой пассаж Adagio-Presto соль минор. Жаловалась мне: «- Маэстро, мои пальцы меня не слушаются!» А я говорил: «Представь, что это не палец, а капля дождя. Она не падает прямо, она скачет по листьям, по крыше, по лужам. Повтори прыжок!» И у неё все получалось.
— Они будут помнить вас, маэстро — сказала Анна.
— Нет, Анна, они забудут меня. И Венеция тоже забудет, — тихо ответил он. — Иди, дорогая моя, я скоро выйду.


Память снова вернула его на десятилетия назад, в шумный, заполненный жизнью зал приюта, который давно уже был не просто приют для сирот, а настоящий музыкальный центр, где девочки-воспитанницы превращались в виртуозов и композиторов, а их выступления привлекали внимание всей Европы. Девочки в одинаковых платьях, смычки в руках, гул перед репетицией.
— Сильвия, твоя скрипка сегодня звучит, как сонная муха! — кричал он, но его глаза смеялись. — Ты играешь «Грозу », но где здесь гром?
— Я… я боюсь играть слишком громко, маэстро, — робко ответила девочка, сжимая гриф скрипки.
— Боишься?! Музыка — это не страх, это полёт! Вот смотри! — Он стремительно взял её инструмент. — Слышишь? Это не просто ноты. Это туча над лагуной, вот она клубится… — он вёл смычок густым, мрачным тремоло… а вот первая молния! — Антонио взял резкий, пронзительный аккорд. — Теперь твой ход, пусть весь зал вздрогнет! И когда Сильвия, вдохновлённая, повторила пассаж со всей силой, он расцвёл улыбкой:
— Вот! Теперь ты не сиротка из Пьеты, ты сама Минерва , мечущая молнии! Запомни, дорогая, это чувство.


Его концерты собирали всю Венецию. Знатные синьоры, маски, шелка, шепот — все замирало, когда его смычок касался струн. Он не просто играл — он вызывал бури, рисуя смычком весну, которую никто, кроме него, не слышал так остро: первый гром, ледоход, птичий переполох надежды.
Он создал здесь, в приюте, не просто оркестр, он создал чудо. Девочки-сироты, которых мир считал обузой, в его руках становились волшебницами. Он писал для каждой — знал, у кого пальцы быстры, как стук дождя по свинцовым крышам, у кого дыхание нежное, как утренний бриз. Он слышал музыку во всем: в скрипе весел гондольера, в крике чаек над Гранд Каналом, в шелесте шелков на карнавале, и он отдавал эту музыку Венеции всю до последней шестьдесят четвертой доли ноты.
Но, как водится, за стенами приюта звучали иные речи. После одного из концертов, ослепительно успешного, его остановил в сакристии  отец Бенедетто, пожилой и строгий священник.
— Дон Антонио, твоя музыка… она волнует кровь, а не душу. Я видел, как синьоры в ложах замирали, будто под чарами. Это опасный дар.
— Отец, разве красота, дарованная Богом, может быть опасной? — возразил Вивальди, ещё полный энергии выступления. — Я воспеваю творение Господа: и грозу, и зной, и радость урожая!
— Ты воспеваешь страсть, — холодно парировал Бенедетто. — Ты носишь сутану, но живёшь как импресарио. Говорят, эта… певица, Анна Жиро, она живёт в твоём доме и её сестра Паолина тоже с тобой. Это же скандал, Антонио!
— Преподобный отец Бенедетто, Анна — величайшее сопрано нашего времени! А Паолина —помогает мне в моей болезни, ухаживает за мной во время приступов астмы! — горячо воскликнул Вивальди. — Наш союз — союз музыки и преданности. Клянусь, это чисто!
— Мир не верит клятвам, он верит глазам. Невозможно скрыть тот дьявольский блеск в твоих глазах, когда смотришь на сестер! Ты служишь не только Богу, но и своей славе. Бойся, когда один кумир теснит другого. — Ты разбрасываешь талант, как зерно птицам! — строгий голос высекал искры из тишины коридора. — Концерты, оперы, светская жизнь… Где твоя духовная музыка, дон Антонио? Где месса?
Вивальди стоял, сжав кулаки, чувствуя, как приступ астмы сдавливает грудь.
— Святой отец… мое дыхание… оно дано мне не для длинных молитв… а для коротких, страстных фраз… Бог… Он не в тишине ритуала. Он — в вихре жизни! В стремительности ручья, в ярости грома! Я слышу Его в темпе allegro!
— Кощунство! Ты сотворил себе кумира из собственного успеха!
— Нет! — вырвалось у Вивальди с такой силой, что он закашлялся. — Я… пытаюсь успеть записать Его голос… пока Он говорит со мной и пока я его еще слышу…


Следующее воспоминание пахло разогретым воском и близостью венецианской ночи. Антонио отложил перо, наблюдая, как Паолина склонилась над вышивкой; он знал каждый изгиб её шеи, каждый вздох, ставший для него убежищем от мирской суеты. Когда она напевала его мотив, это не было просто репетицией — это было продолжением их общей тишины, тайной, скрытой за монастырскими стенами. «Маэстро, — звонкий смех Анны у двери заставил его сердце предательски сбиться с ритма, — вы снова отдали мою нежность другой!» Она вошла стремительно, и шлейф её духов смешался с ароматом дома, который они втроем делили вопреки всем сплетням города. Вивальди улыбнулся, поймав взгляд Паолины — в нём читалась не только преданность сестры, но и молчаливое смирение женщины, делящей своего мужчину с самой яркой звездой Венеции. «Дорогая Анна, — он коснулся пальцами партитуры, словно кожи, — я не выбираю между вами. С одной я нахожу покой в предрассветных ласках, с другой — страсть на театральных подмостках и после них. Моя жизнь — это вечное томление между вашими спальнями, ставшее концертом». Паолина ниже склонилась над узором, пряча в стежках невысказанную ревность, а Анна, по-хозяйски положив руку ему на плечо, запела в полный голос, заявляя свои права на всё, что принадлежало «Рыжему священнику». Запела громко, вытесняя из комнаты всё, кроме музыки. Вивальди резко развернулся к клавесину. Его пальцы ударили по клавишам, извлекая тревожное, рваное тремоло. «Слышите? — прошептал он, не оборачиваясь. — Это "Лето". Не то ласковое солнце, что греет виноградники, а изнуряющий зной, за которым всегда следует гроза. Паолина, твоя тишина — это предчувствие бури, тот самый миг, когда птицы замолкают, боясь пошевелить крылом. А ты, Анна...». Он взял резкий аккорд, имитирующий раскат грома. «Ты — сама буря. Твой голос в этом концерте не будет петь о любви, он будет крушить посевы и взламывать небо. Вы обе — мои стихии. Без смирения одной я бы сгорел от жажды, без неистовства другой — никогда бы не узнал силы шторма».
Анна подошла ближе и оперлась на инструмент, её глаза блестели вызовом.
«Значит, я — финал, маэстро? Тот самый град, от которого все бегут в укрытие?»
«Ты — финал, — кивнул Антонио, ловя в отражении крышки клавесина мягкую улыбку Паолины, которая снова склонилась над шитьем, — но только потому, что после твоего вихря мне так необходимо вернуться в её гавань».


Через год всё окончательно рухнуло. Кардинал Томмазо Руффо запретил ему въезд в Феррару, где должна была идти его новая опера «Фарначе» — из-за того, что священник не служит мессу и «дружит» слишком близко с певицей Анной Жиро и её сестрой Паолиной. Шесть тысяч дукатов убытков, отменённые постановки, а вскоре и Piet;, где он проработал почти сорок лет, не продлила контракт. Его девочки-сироты остались без него, оркестр умолк. Анна и Паолина… увы, их следы потерялись после этого удара — сплетни, запреты и холод церкви разлучили их навсегда. Он остался один, с рукописями, которые никто больше не хотел ставить.


По прошествии двух лет досужие слухи окончательно победили правду и здравый смысл. Распродав рукописи по бросовым ценам, Антонио уехал в Вену — надеясь на покровительство императора Карла. Анна и Паолина, как всегда, но уже только в его мыслях, были рядом в пути — через Грац, в поисках новой сцены. Но Вена встретила их равнодушно. Его покровитель император внезапно умер, театры закрылись на траур, надвигалась война за наследство. Денег не стало, а астма душила все сильнее.


Воздух в венской комнате под крышей был густым и спертым, пахнущим лекарственными травами, пылью и немощью. Сквозь маленькое окно лился безжалостный солнечный свет, в котором танцевали мириады пылинок — словно фуги, распавшиеся на атомы.
Антонио лежал, и ему казалось, что он слышит репетицию. Где-то за стеной неуверенно, с фальшью, тянули ноту альты. Он попытался приподняться, чтобы поправить, но тело не слушалось, издавая лишь слабый стон.
— Тише, маэстро, — мягко, но твердо произнесла Паолина, прикладывая ко лбу прохладную тряпицу. — Никто не играет. Это у вас в голове.
— В голове? — прошептал он. — Нет, Паолина. Это там в нотах. Они кричат, что я их бросил.
Его взгляд упал на ветхий столик, где лежала стопка исписанной нотной бумаги. На верхнем листе — гениальный, стремительный зачин концерта для флейты. И обрыв —чернильное пятно, словно клякса забвения, съедала такт на пятой строке.

Антонио снова впал в воспоминания… Венецианская регата. Вода Гранд-канала под солнцем как ртуть, дробящаяся на миллионы бликов. Бархат и золото гондол, крики толпы, грохот пушек с церемониальной галеры Бучинторо… И среди всей этой феерии – их гондола, выделяющаяся не пышностью, а дерзкой скоростью и слаженностью ровного хода.
Он не сидел в ложе с патрициями, он был на маленькой служебной барке рядом с трассой, сжимая в руках не смычок, а край сиденья, его сердце билось в бешеном ритме, который мог бы лечь в основу нового большого концерта для барабана и тамбуринов.
— Анна! Паолина! Смотрите вперед, а не по сторонам! – кричал он, но ветер уносил его слова. Но им не нужно было его руководство, они были единым механизмом: Анна на носу, задающая неистовый темп и траекторию, ее поза была подобна статуе богини Победы. Паолина на корме, ее гребки – точные, мощные, будто отбивающие такт его самой яростной музыки.
— Forza, sorelle! – пронеслось над водой, и это был голос одной знатной венецианки.
Паолина, обычно сдержанная, одарила соседнюю лодку яростной, победной улыбкой.
— La musica vincer;!  – крикнула она в ответ, и их гондола рванула вперед.
И они победили. Не как женщины в мужском мире, не как артистки среди аристократов, а как его ученицы. Когда их лодка первой врезалась носом в размотанную шелковую ленту финиша, восторг толпы слился с восторгом звучавшей в его голове музыки – ликующий унисон всего оркестра.
Позже, на берегу, сверкающие на солнце от влаги и трепета, они обнимали его, смеясь и перебивая друг друга:
— Учитель, вы видели лицо графа Мочениго, когда мы его обошли?
— Антонио, а я слышала, как вы кричали: «Forte! Pi; forte! », когда мы брали последний поворот!
Он смотрел на них, этих своих муз и героинь, и чувствовал, что это и есть его настоящая опера, его самая живая и победоносная симфония. Он поднял бокал: — Дорогие мои, вы сыграли сегодня самый совершенный концерт без единой фальшивой ноты. За вас! За Венецию, которая еще умеет удивлять!

Это воспоминание, яркое и сочное, как мазок Тьеполо, на миг заполнило все пространство его угасающего сознания. Запах соленой воды смешался с запахом лекарств, крики толпы – с тихим шорохом платья Анны в углу комнаты.
Он повернул голову, и губы его шевельнулись, выговаривая не слово, а слог:
— …Рега… — Но сил не хватило. Только в уголках глаз, сухих от жары, выступила одна-единственная, чистая, как венецианская лагуна в тот день, слеза. Она скатилась по виску и исчезла в седине волос — последняя нота того далекого, ликующего финала.
Анна, увидев эту слезу, поняла все. Она тихо подошла, взяла его руку и прошептала, уже не для него, а для самой себя и для сестры, стоявшей у окна: — Мы победили, Антонио. Помнишь? Мы победили.
Но на этот раз гонка была окончена, и лента тишины разорвалась безвозвратно.


Это была не пышная церемония в соборе, а тайный сговор в полумраке частной капеллы, пропахшей ладаном и тиной. Вивальди, официально оставаясь «Рыжим священником», совершал обряд, который церковь никогда бы не признала. Он стоял между ними, держа их за руки. Паолина дрожала, её пальцы были холодными, как вода в каналах зимой; рука Анны, напротив, горела лихорадочным жаром. Вместо золотых колец на аналое  лежала чистая партитура, на которой Антонио быстрым росчерком пера вывел их имена под заголовком новой кантаты.
— Перед Богом, который дал мне музыку, и перед музыкой, которая стала моим богом, — негромко произнес он, и его голос, обычно резкий, сейчас вибрировал от нежности. — Я не могу разделить свою жизнь на части. Паолина, ты — моя опора и мой хлеб. Анна, ты — мое дыхание и мой огонь. В этом союзе нет греха, ибо без одной из вас мое сердце замолкнет, а без другой — перестанет биться.
Он поочередно прикоснулся губами к их ладоням. Паолина первой накрыла его руку своей, молча принимая свою долю в этой странной семье, а Анна, вопреки торжественности момента, дерзко прошептала:
— Теперь мы — твой главный аккорд, маэстро. Смотри не сфальшивь.
Они вышли из капеллы в серый венецианский туман, три тени, сливающиеся в одну. С этого дня во всех путешествиях по Европе они будут неразлучны, вызывая шепот и зависть, связанные клятвой, которая была крепче любого церковного брака, потому что была записана нотами.


Пресвитер Мартин из местной приходской церкви, молодой и незнакомый, слушал его предсмертную исповедь с отрешенной вежливостью.
— …И в чем же вы каетесь, сын мой?
Вивальди смотрел сквозь него, видя не потолок, а своды венецианской церкви, где его когда-то рукоположили.
— Каюсь… что не успел… — его речь стала обрывистой, но странно ясной. — Что слишком много говорил… музыкой… и слишком мало — молитвой… Что любил… аплодисменты… как солнечное тепло… Что оставил своих девочек… когда ветер переменился… Что привез сюда Анну и Паолину… в эту нищету…
Священник ждал покаянных формул, а слышал исповедь художника. Он решил направить:
— Вы раскаиваетесь в гордыне? В связях с этими женщинами?
На губах Вивальди появилась слабая, кривая улыбка.
— Гордыня… да. Она была моим двигателем… а женщины… — он перевел взгляд на окно. — Они были… моими нотами. Самыми чистыми… Самыми верными… Скажите… отец… неужели Тот, Кто создал… такую красоту… как человеческий голос… осудит меня… за то, что я всю жизнь… пытался Ему подражать?..
Священник растерялся. Это был не вопрос кающегося, а вызов богослову от творца.
— Бог милостив, — пробормотал он стандартную формулу.
— Милостив… — повторил Вивальди, и глаза его закрылись. — Значит… простит… и то, что я так и не дописал… тот концерт… Простит… что мелодия… обрывается…
Его дыхание стало тихим, ровным, похожим на далекий, затухающий звук пиццикато . Рука, лежавшая на одеяле, сделала последнее, едва заметное движение — будто дирижировал невидимому оркестру, вступающему на пианиссимо.


И когда через несколько часов всё кончилось, в комнате воцарилась та самая тишина, которую Вивальди так ненавидел. Тишина без музыки.
Его похоронили скромно, на кладбище для бедных — шесть носильщиков, шесть хористов, минимум колоколов. Никто не пришёл, а могилу затеряли. Но Антонио ошибался в главном. Тишина после Allegro — не конец, это пауза перед новым вступлением.
И когда спустя века флейта подхватывает его трель — это он сам, Антонио Вивальди, нашедший ускользнувшие ноты, дописывает вечный концерт в сердцах слушателей. И когда первые такты концерта для скрипки с оркестром в ми мажоре «La Primavera» взрываются ликующим соло — это его голос, спорящий со священником, это смелая нота девочки-сироты, это страстная защита Анны, это незаконченное признание любви к миру.
Да, он умер в безвестности, но буря, закованная в ноты, победила забвение и теперь Антонио каждый раз стоит рядом с дирижером, когда оркестр исполняет его музыку, поднимает смычок и шепчет: «Представь, что это не палец, а капля дождя…» и вызывает вечную, неукротимую и неподвластную ничему весну.