Ниновка далёкая и близкая. Глава 52

В Ниновке к Троице начинали готовиться загодя, едва только первая поросль на Осколе входила в полную силу.

На этот раз после примирения, когда в Ниновке вновь воцарились мир и покой, сельчане готовились с особым воодушевлением, помогая друг другу и поддерживая общее благополучие.

Для каждой хозяйки это было время «большого очищения»: мазали заново печи, белили стены так, чтобы хата светилась изнутри, точно пасхальное яичко. Но главное волшебство начиналось в субботу, накануне праздника.

Еще затемно ребятня гурьбой убегала в ближайшие перелески. Тащили охапки молодой березы, клена и душистой липы.

Ниновка в эти часы преображалась: у каждого порога, у каждых ворот зеленели воткнутые в землю ветви. Казалось, сама деревня за ночь превратилась в один сплошной сад.

— Нила, гляди, у  нашей Матрёны березки-то какие статные! — шептались соседки, завидев украшенные ворота. 

— Да, что скажешь, всё у неё спорится да ладится! Зашла вчера к ней, а пол-то, пол как пахнет!

Да, пол в хатах был особенным. Его густо застилали «майской травой» — аиром, чабрецом и мятой. Наступишь босой ногой — и по комнате разливается такой дух, что кружится голова: пахнет и речной прохладой, и прогретым черноземом. Это был запах самой жизни.

В доме Лукичёвых подготовка к Троице шла чинно, по заведенному дедами порядку. Лука, как глава рода, с самого рассвета обходил хозяйство, с довольным видом приглаживая бороду: всё в исправности, всё по совести.

— Евдокия, — прикрикнул он в открытую дверь хаты, — аира-то не жалей! На Осколе нынче Бог дал травы знатной, пусть в доме дух речной стоит.

Евдокия ловко хозяйничала у печи. На ней лежала главная забота — праздничный стол. В печи уже доходила традиционная троицкая яичница — символ солнца и жизни, а на столе остывали пышные караваи.

Тихон, во всём старался подражать отцу. Вместе с женой, Прасковьей, они украшали ворота березками. Прасковья, повязывая на ветки алые ленты, нет-нет да и поглядывала на мужа с тихой нежностью — для молодой семьи это была первая совместная Троица в статусе полноправных хозяев.

— Тиша, глянь, — смеялась она, — березка-то наша как невеста стоит, вся в кудрях!

А за забором уже слышался свист и топот — это неугомонная малышня, носилась по деревенской улице.

Утро праздника возвещалось торжественным звоном колоколов ниновской церкви. Мужики надевали чистые рубахи, подпоясывались праздничными кушаками. Женщины доставали из сундуков лучшие платки, расшитые местными умелицами.

Вся Ниновка, от мала до велика, тянулась к храму с букетиками полевых цветов и  полыни, чтобы освятить их и потом хранить за иконами, как оберег от всякой беды.

И вот уже Лукичёвы всей семьей дружно двинулись к церкви. Впереди — статный Лука с Евдокией, за ними — Тихон с Прасковьей, а позади, стараясь сохранять степенный вид, вышагивал Яшка.  Яшке, в его годы, Троица виделась не только службой в храме, но и предстоящим гуляньем на лугу, где можно было и силой помериться, и на девчонок в ярких сарафанах посмотреть.

Под ногами шелестел свежий чабрец, которым была усыпана дорога к храму, и казалось, что всё село окутано невидимым облаком радости и божественной благодати.

После службы, разговевшись за праздничным столом, Лукичёвы вышли на крыльцо.

— Ну, сыны, — пробасил Лука, глядя на залитые светом луга, — сегодня празднуем, а завтра — косы в руки. Троица лето открыла!

А праздник продолжался, он выплескивался на улицы. На лугу у реки затевались гулянья. Девчата, наплетая венки из одуванчиков и речной травы, высматривали суженых, а гармонь где-то на окраине уже начинала свой задиристый разговор с тишиной июньского полдня...

А ближе к вечеру сельчане от мала до велика спешили на пологий берег реки Оскол.

Тихон осторожно поддерживал Прасковью за локоть, когда они спускались к берегу Оскола. Она шла медленно, непривычно осторожно ставя ногу, будто прислушиваясь к чему-то новому, что затаилось внутри. Месяц, как открылась их тайна, и теперь вся семья — от строгого Луки до хлопотливой Евдокии — окружила её заботой.

— Ты не спеши, Панюша, — тихо проговорил Тихон, заглядывая ей в глаза. — Хочешь, у ракит присядем? Там тень густая, от Оскола прохладой тянет.

— Полно тебе, Тиша, — улыбнулась Прасковья, поправляя платок. — Я же не хворая, я радостная. Смотри, вода какая чистая нынче, всё дно видать.

Тихон лишь крепче сжал её руку. В его душе поселилась гордость: скоро в доме Лукичёвых прибавится народу, пойдет корень дальше.

А Яшка, младший брат, уже вовсю «парубковал» среди сверстников. Ему было не до степенных разговоров. В своей лучшей рубахе, с лихо сбитым чубом, он так и вился вокруг девчат, стараясь перекричать гармонь. Но даже он порой замирал, поглядывая в сторону лесного питомника, откуда доносилась совсем иная музыка.

Там, в тенистых аллеях, заложенных стараниями помещика Власова, шумел свой праздник.

Власов, гордый своим детищем-питомником, созвал к Троице всю уездную знать. Запах речной мяты отступал перед волнами музыки. Сияя на солнце, медные трубы духового оркестра выдували нежные вальсы.

Дягель и Белянский, вальяжно прогуливаясь под ручку с дамами в шуршащих шелках, обсуждали дела и виды на урожай. Дамы прятались под кружевными зонтиками, и их смех казался ниновским ребятишкам звоном хрустальных колокольчиков.

Яшка с друзьями, а также ватага деревенских мальчишек, затаив дыхание, наблюдали за этим чудным миром из-за густого, колючего терновника.

— Гляди, гляди! — шептал Яшка, указывая на офицера в эполетах. — А вино-то у них, говорят, из самого власовского погреба…

Из-за старой ракиты, щурясь на блеск лакированных экипажей, вышел дед Прокоп. От него, как всегда, веяло не праздным весельем, а тонким, густым духом воска и прополиса. Пасечник он был знатный — говорили, пчелы его не жалят, а признают за своего, нашептывают ему тайны земного цветения.

Прокоп поправил выцветшую шапку- валенку и, опершись на узловатую палку, долго смотрел, как дамы в шелках осторожно ступают по дорожкам питомника, боясь замарать подолы. К нему тут же подлетел Яшка, надеясь услышать какую-нибудь колкость.

— Ну что, дед Прокоп, — подмигнул парень, — красиво господа гуляют? Трубы-то как поют, аж в ушах звенит!

Дед медленно перевел взгляд с оркестра на затихающий за рекой луг, где Прасковья с Тихоном о чем-то тихо ворковали, и едва заметно усмехнулся в седые усы.

— Красиво, Яшка, — раздумчиво пробасил старик. — Шелк — он глаз радует, да только холоден он. А оркестр… Труба, она медью кричит, а земля — душой дышит. Посмотри-ка на пчелу: она ни в шелка, ни в бархат не рядится, а всё дело знает. И в питомнике власовском, и у нас на огородах цветок один и тот же. Господа уедут, трубы смолкнут, а земля останется. И Ниновка наша останется.

Он повернулся к Яшке и вдруг строго добавил:

— Ты, малец, за терновником не прячься. Свою землю люби не за то, что на ней оркестры играют, а за то, что она тебя кормит и дедов твоих помнит. Вон, гляди, Тихон жену бережет — вот где настоящая жизнь-то зачинается, поважнее всех господских вальсов.

Прокоп еще раз посмотрел на сияющее марево праздника, вздохнул о чем-то своем, пасечном, и побрел обратно к своим колодам — там у него шло свое, не затихающее даже в Троицу, великое дело жизни.

                продолжение тут:http://proza.ru/2026/02/28/1586