Дорога туарега

Эль-Хадж шёл по бескрайнему рыжему полотну пустыни, выжженному солнцем до цвета старой меди. Он был туарег, человек пустоты. Рядом семенил мальчик лет десяти, чьи глаза ещё не научились видеть в песке ничего, кроме песка.

– Отец, – голос мальчика был тонким, как звенящая на ветру проволока. – Мы идем уже три луны. Куда?

– Туда, куда ведёт песок, – ответил Эль-Хадж, не замедляя шага. Его взгляд скользнул по лицу сына. – Дом туарега в биении сердца, в движении ног. Остановись, и пустыня съест тебя. Укоренись – и ветер вырвет с корнем.

Они шли и шли, и только ветер пересыпал дюны с места на место, шепча свою монотонную песню забвения.

Сначала это были просто тени, искажённые маревом. Потом – скелеты верблюдов, белые и ломкие, как старый пергамент. А среди них – люди. Вернее, то, что от них осталось: истлевшие кожаные мешки, обтянувшие кости, бесцветное тряпьё шатров, вросшее в песок. Мёртвый караван. Он лежал, будто застыв в бессильном отчаянии: вот скелет погонщика, всё ещё сжимающий в пальцах пустой бурдюк, вот разбитые сундуки, из которых ветер давно выдул весь шёлк и все надежды.

Мальчик замер, его дыхание перехватило. Смерть в пустыне была абстрактным понятием, пока не упиралась в пустые глазницы, смотрящие в вечно синее небо.

– Они умерли от жажды? – спросил он.

Эль-Хадж опустился на колени рядом с одним из скелетов. Его пальцы, твёрдые как корни саксаула, осторожно провели по песку, откопали полусгнивший ремень, на котором висела маленькая, почерневшая от времени табличка. На ней угадывались буквы.

Туарег поднял голову, и его глаза обрели глубину, в которой копилась мудрость бесчисленных переходов.

– Видишь ли ты здесь колодец, сын? Видишь ли ты хоть один камень, на котором можно было бы закрепить верёвку? Нет. Потому что его здесь никогда не было. Но они думали, что он есть. Они шли по старой карте, вышитой на коже их дедами. Карте, которая говорила: здесь, у скалы, похожей на спящего верблюда, есть оазис. Живая вода. Пальмы.

Он взял горсть песка и медленно, как священнодействие, выпустил её сквозь пальцы. Песчинки, подхваченные ветерком, тут же умчались прочь, сливаясь с бескрайним рыжим морем.

– Скала-верблюд ушла, её съели ветер и песок. Оазис исчез. Потому что пустыня, сын мой, жива. Она дышит движением. Песок перемещается – и растение не пускает корни, ибо завтра его корни окажутся на поверхности. Животное не приходит, ибо сегодняшний источник завтра станет сухой впадиной. Пустыня мертва в своём постоянстве лишь для того, кто хочет, чтобы она была постоянной. Для того, кто ищет дом там, где дома быть не может.

Мальчик смотрел то на скелеты, то на лицо отца.

– Дом на песке… – начал он.

– …не устоит, – закончил Эль-Хадж. – Не потому что песок ненадёжен. А потому что сам дом – это глупая попытка остановить песок. Всё в этом мире движется, сын. Реки ищут море. Звёзды плывут по небу. Даже вечные горы растут и стареют.

Он встал, отряхнул с колен песок, который уже через мгновение был не тем песком.

– Караван погубила не жажда. Людей погубила вера в то, что мир должен соответствовать их памяти о нём. Они искали постоянства в царстве вечного движения. И нашли только постоянство смерти.

Они двинулись дальше, оставив караван на попечение ветру. Через час пути мальчик спросил:

– А как же понять, куда идти, если карты лгут?

Эль-Хадж положил руку на плечо сына. Рука была тёплой и твёрдой.

– Карта – в ногах, мой мальчик. И в звёздах, которые тоже не стоят на месте. И в ветре, который знает вкус далёкой воды. Двигайся. Расти. Слушай песок под ногами. Если с тобой ничего не происходит – как ты поймёшь, что жив? Как услышишь шёпот своего предназначения, если вокруг лишь гробовая тишина остановившегося времени?

Впереди, на самом краю горизонта, начинало смеркаться. Первые, самые смелые звёзды проступали в лиловом небе. Они были не точками, а маяками, стоящими на обочинах неизведанных дорог. И Эль-Хадж знал, что завтра они с сыном продолжат путь по одной из них. Не потому, что она приведёт их к воде. А потому, что она есть.