Прикосновение к прекрасному

      Отмечать день рождения с приятелями – дело привычное и весьма приятное. Столик в кафе, сервированный закусками под стать напиткам, а следом горячим, десертом, и все это в вперемежку с проникновенными речами – в общем, все как положено. Хотя, в отношении напитков и закусок каждый имеет свои предпочтения. Зыков – тот все больше по части пива, а потому перед ним поначалу просто бокал с лениво оседающей пеной.
      Что до Петровича – тому подавай коньячок, а в отношении закусок он не особо привередлив. И в ход идет всё, что под рукой. А поскольку под рукой мы с Гарусовым, приверженцы исконно русских традиций, наша селедочка под лучком улетает весьма бойко. Зыков к ней тоже не прочь приложиться. Поэтому до подхода основного блюда этой нехитрой и универсальной во всех отношениях снеди явно не продержаться.
      Мы это хорошо знаем и заказываем сразу четыре порции. 

      Но сегодня устоявшийся регламент злостно нарушен. По моей вине. Не знаю – что это меня вдруг торкнуло? Наверное, годы...
      – Петрович, – говорю я приятелю по телефону накануне – завтра встречаемся не в семь, а в четыре, причем не у кафе, а у Русского музея. 
      В ответ сопение.
      – Перед основным мероприятием полагаю прикоснуться к прекрасному, — поясняю свою идею. – Чтобы задать нужный настрой. 
      – Можно, – говорит он после некоторой паузы. Но как-то неуверенно. 
      – Там, – добавляю я для пущей убедительности, – каждый третий четверг бесплатный проход для нашей категории посетителей. 

      Это я случайно узнал, по радио передавали.
      Контрольный в голову срабатывает.
      – Неплохая идея.
      Считай, согласен – я Петровича знаю.
      – Зыкова оповестишь? – спрашиваю, чтобы убедиться окончательно. – Или мене позвонить?

      Зыков тоже из нашей категории, с Бурлакой у него особые отношения. И нужные слова Петрович найдет всегда.
      – Я договорюсь, тем более, он ждет от меня подтверждение о времени встречи, и, насколько я знаю, у него день свободный.
      – Тогда завтра в четыре.
      – Решено.

      Гарусову о музее я даже не заикаюсь. Алик трудится до шести, и у него с работой всё строго. Но вечером обещает подъехать.

      При входе в музей проверка — а вдруг динамит?
Ставлю рюкзак на ленту сканера. В рюкзаке подарки для друзей. Мне идея Зыкова – дарить друзьям сувениры в свой день рождения — пришлась по душе. С какого-то момента начинаешь получать удовольствие не от того, что берешь, а отдаешь.

      – У вас там что, нож? – недоуменно спрашивает меня охранник.
Товарищи удивленно смотрят на меня – зачем это я в музей с ножом наладился?
Точно, вспоминаю я. Для Зыкова. И как быть?
      – Да он небольшой, грибной. У него ещё щеточка есть и калибратор для размера шляпки, – зачем-то оправдываюсь я. Как будто щетка гарантирует безобидность моих намерений. 

      Лицо у охранника вытягивается еще больше. Это объяснимо – за окнами февраль. Но он быстро приходит в себя — наверное, повидал здесь и не такое.
Он оценивающе окидывает меня взором. Наверное, из бывших – холодок в глазах выдает. Впрочем, с виду на злоумышленника я не очень-то похож. Хотя, кто знает – с годами скулы как-то уж больно подозрительно стали выпячивать...

      – Ладно, вы его в гардеробе только оставьте, вместе с рюкзаком, – успокаивает меня он, словно читая мои мысли. 
      – Конечно-конечно.
      Пронесло, не развернули! Теперь остается попасть в сам музей.

      В кассе нас ждет разочарование.
      – Есть ли у вас билетики?
      – Ну что вы, гражданин, – устало произносит кассирша, холодно взглянув на мое пенсионное удостоверение. – Льготные билеты у нас обычно раскупаются через интернет в электронном виде за две недели до даты посещения. Раньше нужно было позаботиться.

      В этой фразе прекрасно всё. Особенно слово «раскупаются» при цене вопроса в «ноль рублей». А что вы ожидали от «Русского музея»? Типичный поведенческий паттерн обличенного зачатками власти жителя северных неудобий в совокупности с парадоксальностью использования языковых конструкций. Типа  Впрочем, я бы легко простил ей сейчас «начинают заканчиваться», произнеси она это…

      — А я на вашем сайте читал, что в день посещения выделяется квота на физические версий билетов для таких, как мы, необинтернеченных (эк я загнул – неужели поверит, что в природе существуют и такие, тем более, что сам себе противоречу: читал на сайте).
      Она, не моргнув глазом (поверила?) продолжает:
      – Есть такое. Но после открытия касс они раскупаются за пятнадцать минут.
      Опять «раскупаются». Ну, да ладно, не будем придираться – в любом случае плохо.
      – Печально. А так хотелось прикоснуться…

      Ценник на билеты не то, чтобы кусается, но особой радости не генерит. И ради этого самого прикосновения можно и пойти на жертву. Но приятелей я знаю – эти ни за что не заплатят за то, что по праву принадлежит им на безвозмездной основе. А жаль! Не платить же еще за них — что за аукцион щедрости, малодушно рассуждаю я! Хватит и того, что лежит в рюкзаке. Презенты пусть и символические в большинстве своем, но всё же. Праздничный стол, опять же. С другой стороны, как справедливо полагают они, Питер — и без того бесплатный музей под открытым небом. И тут трудно не согласиться. Да и погода вполне располагает к моциону.

      – А вы обратитесь к администратору, – кассирша указывает рукой куда-то в сторону. 
      Нет, напрасно я так про нее. Угасшая было надежда разгорается вновь.

      Женщина-администратор повторяет уже услышанное и разводит руками. Но тут мной овладевает спортивный азарт — признаюсь, есть у меня такая слабость. Потому как, просто развернуться и уйти равносильно поражению. А это не по-нашему.
      Я киваю ей на Бурлаку.
      – Этот достойный гражданин – известный деятель культуры (я не кривлю душой: Петрович – маститый рок-журналист, а кто утверждает, что рок-культура – вовсе не культура?). Но вы же знаете, как она у нас нынче финансируется.
Ей не знать! Она переводит взгляд на Бурлаку. Петрович действительно не выглядит этаким денди, щедро обласканным власть предержащими. Но, с другой стороны, не в рубище и не в лаптях, и вид вполне себе интеллигентный. Очки, опять же. Хотя, это мало что доказывает. Я не унимаюсь.

      – А был он здесь последний раз еще в школе.
      Петрович злобно смотрит на меня. Явно недоволен таким разворотом событий. Но меня продолжает нести.

      – Петрович, у тебя есть с собой удостоверение члена Союза журналистов?
Он тут же приосанивается, как Киса Воробьянинов у Провала, и набирает в лёгкие воздух. Не знаю, что он сейчас собирается изречь, но по глазам вижу, что уже на взводе. Наверное, далеко не самую изящную сентенцию в мой адрес. Дескать, заманил сюда, такой-сякой, а теперь куражится – он уже на взводе. Вот это был бы номер – известный деятель культуры!

      Хотя, зря я так: к друзьям он терпим, в отличие о политиков. И досталось бы, скорее всего, губернатору, если не кому повыше. Но тоже далеко не лицеприятно. Он это любит.
      К счастью, администраторша опережает его.
      – У вас же есть пенсионные удостоверения?
      – Конечно! – с готовностью подтверждаю я и лезу в карман.
      – Не надо, покажите их контролеру, и вас пропустят.

      Ну да, строгость наших законов, как водится, имеет свою оборотную сторону. Для нужных людей. Нет, русский дух неистребим, и где, как не в "Русском" он тоже должен быть достойно представлен?

      Я машу рукой приятелям – всё улажено – и увлекаю их в гардероб.

      Музей оказывается полупустым. Нет, с экспонатами все обстоит прекрасно – все на своих местах и в должной кондиции. Немногочисленной оказывается лишь публика, причем, как ни странно, откровенно моложавая. И где же эти третьи четверги и пресловутые квоты?

      Петрович сыплет фамилиями и названиями картин, едва лишь завидев что-то знакомое. Хотя, с названиями подчас неточен – а что вы хотите от человека, последний раз побывавшего здесь в детстве? Как ни странно, в своей гиперболизации я не столь недалёк от истины!

      В какой-то момент мы с Зыковым теряем его. Обнаруживается он в зале с портретами государственных деятелей времен царствования Ивана 3-го и Смуты. Петрович что-то внушает смотрительнице — не то о порядке полотен в зале, не то о своих предках, переселившихся в Новгород из Смоленской губернии после изгнания оттуда поляков. Дама почтительно слушает его и кивает. 

      Петровича всегда распирает, когда он обнаруживает хронологическую неточность. Или улавливает совпадение фамилий исторических персонажей с фамилиями своих знакомых (а у него только ВK друзей, как у дурака фантиков, – несколько тысяч). И тут его фантазию прорывает. Умеет же человек потешить самого себя! 
      – Так вот откуда у братьев Сологубов упаднические настроения в песнях. Этот   – наверняка их предок, – говорит он, глядя на портрет какого-то дядьки с аналогичной фамилией. Из надписи следует, что он был одним из основоположников декадентства и символизма в России.
      
      Музыканты Петровича любят и многое ему прощают. Потому как в его хрониках про них всё честно и почти без прикрас.

      Зыков периодически пристает ко мне – сделай снимок, вот здесь и здесь. Он встает в позу и делает серьёзное лицо. И даже размытость его физиономии на фоне пылающего Везувия и рушащихся Помпей (ну как ты умудряешься так снимать!) не сильно огорчает его. Потому, как просить об этом Петровича и вовсе бесполезно.
      А запечатлеться надо, и хорошо бы почётче — дочка в Австралии, сын в Германии. И все они лишены возможности насладиться шедеврами русского искусства. А он такой возможностью обладает, и может реализовывать ее чуть ли не семь дней в неделю! Доказательства прилагаются. Так что, нечего там задаваться! Зыков усердствует. Но лицо опять размыто. Он морщится и снова сует мне телефон.

      — Повтори, пожалуйста. И без суеты.
      А я и не суечусь вовсе. Как-то само так получается.

      Наконец снимок удается, и приятель удовлетворен. Хотя он тут же придирчиво обнаруживает эффект «красного глаза» на портрете какого-то вельможи на заднике. Но пересъемку не требует, потому как находит этому достойно оправдание – надо же, умели ведь писать в свое время! Как живые!
      Мы идем дальше. 

      Внезапно среди товарищей разгорается спор.
      – Рассуди нас, – обращается ко мне Зыков, указывая на статую Крамского.
      Я польщен, хотя, не еще понимаю, в чем суть спора.
      – Петрович полагает, что это художник. А мне кажется – композитор.
      – Ну да, – говорю я с видом знатока, – был такой передвижник.

      Большинством голосов решение принято. Мы перемещаемся в следующий зал. Но Зыкова что-то гложет.
      – Надо бы с именем разобраться. И с отчеством. Потому как, всё же, был и композитор.
      Ну, не возвращаться же!

      Петрович роется в памяти. А она у него многослойная, как добротная строительная фанера. И доступ к ее глубинам не прост, хотя, часто ассоциативно обусловлен. Петрович этим пользуется.

      – Точно, был музыкант. Правда, у него, кажется, была двойная фамилия. Как у Римского. То бишь Корсакова. И жил он в прошлом веке, а не в девятнадцатом. Но могла ли тогда казаться здесь его статуя? Может, и могла...

      В любом случае компромисс найден, и Зыков удовлетворен. Впрочем, я припоминаю, что на табличке фамилия была одиночная. Но молчу, иначе оставшееся время уйдет на проверку ассоциативно выуженной из памяти Петровича версии. Уж больно падки приятели до истины. А времени в обрез — впереди еще не охваченный нашим вниманием цоколь музея.

      Наконец, все залы пройдены.
      – Не желаешь ли оставить запись в книге отзывов, – спрашиваю я у Зыкова в шутку, – чтобы пожаловаться на освещение? А то четкость страдает.
      – Не валил бы с больной на здоровую, – парирует он.
     Наверное, это он про голову. Рядом в этот момент проходят тщедушная бабулька со своей дородной внучкой. Хорошо, что не слышат. 

      Зыков продолжает:
      – Впрочем, можно и оставить, в генеральском стиле: "Музей осмотрен, замечаний нет." 
      Мы идем в гардероб.
      – Да, Александру 3-му за это многое можно простить, – вздыхает Петрович. – Уж на что ретроградом был и душителем свободы, но коллекцию заложил славную.
      – Точно, и с Третьяковым мог нередко схлестнуться в торге за тот или иной шедевр, – соглашаюсь я. – Наверное, еще и потому, что Москву не сильно жаловал. Хоть был и прижимистым по части казённых расходов, но денег на живопись не жалел.

      Мы выходим не площадь Искусств и направляемся в сторону метро.

      Гарусов уже поджидает нас у ресторанчика.
      – Ну что, прикоснулись к прекрасному? – иронизирует он. Наверное, завидует.
      – Ты же знаешь, – в тон ему отвечает Зыков, – там тактильные контакты запрещены. Ну, так, поснимались немного.

      Он с укоризной смотрит в мою сторону. 
      – Жаль, что тебя не было.
      И это правда. Алик - известный мастак по части удачных ракурсов. И не только в отношении снимков, но и во взглядах на привычные вещи. Иногда умеет так представить их, что даже автор снимает шляпу. Например, как тот же   лидер группы "Воскресенье" после исполнения Аликом одной из его вещиц. 

      – У тебя она даже лучше получается, чем у меня, – признался ему как-то Алексей Романов в гримерке после концерта. Наверное, в шутку, хотя доля справедливости здесь тоже присутствовала. Алик хоть и не профессионал в этом деле, но блеснуть умеет. За что его и уважаем. 

      Но кое в чём Зыков не точен. Одному из нас всё же удалось в полной мере прикоснуться к прекрасному. А именно, мне!

      В какой-то момент в музее у меня заломило колено – старая травма, тоже последствие спортивного азарта. И я решил подойти к роскошному мраморному подоконнику в одном из залов и прислониться к нему. Ожидаемо полегчало.
      Но об этом факте я предпочитаю умалчивать. Да и мысли уже о другом. О предстоящем и не менее прекрасном.