Зап-ки сл-ля. Кн3. Горький хлеб сл-ля. Хабаровск -

Часть 4. Хабаровск
Красивы прибрежные скалы, особенно на закате, но заходящие в порт корабли обходят их стороной. Скалы пугают их своей неприступностью. А на самом деле скалы вовсе не так неприступны. Каждая из них втайне мечтает о своем корабле, который придет когда-нибудь и останется с ней навеки. Но вы же знаете, какие сейчас корабли! Им подавай Причальную Тумбу, покорную Тумбу, для которой любой корабль заслоняет все море. Приходят и уходят корабли, приходят и уходят. Где-то там, посреди океана, они забывают о тех, кого оставили на берегу, и мечтают о других берегах - далеких и незнакомых. Но в трудную минуту, когда налетают штормы, и океан разевает черную пасть, корабли вспоминают... И не Тумбу, нет, не Тумбу вспоминают они. Корабли вспоминают неприступные скалы родного берега...
Феликс Кривин, «Полусказки», «Скалы»

Как те корабли Феликса Кривина, которые вспоминают неприступные скалы родного берега, о которых можно разбиться, вспоминаю я хабаровский период своей службы.
Это не был период моего «признанного доминирования», каким был период Краснодарский. Не сыпались на меня поощрения. Лишь одна «робкая» благодарность «за добросовестное и ответственное отношение к служебным обязанностям и высокие результаты в работе» в декабре 1986 года, когда огромное дело Афонского и др. было направлено мною в суд. А через год и три месяца после этого поощрения – суровое взыскание за то же дело после его рассмотрения в суде (предупреждение о неполном служебном соответствии за «безответственное отношение к исполнению служебных обязанностей»).

Дела здесь были огромные.
Собственно, дела были разные. Но была и своя (дальневосточная) специфика. Пару таких дел прогремели тогда не только на весь округ, но и на всю страну.
Первое дело было в Приморье. Командир какой-то части, проведя построение, и отправив подчинённых исполнять свои обязанности, шёл по домам этих подчинённых «проверять бытовые условия». Все женщины тогда мечтали уехать с необустроенного Дальнего Востока в Европейскую часть страны. Этим и пользовался негодяй-полковник. Он требовал от жён своих подчинённых близости, предлагая помощь в переводе куда-либо в благоприятный регион. Несколько лет он так «процветал», пока не напоролся на женщину, которая не только не приняла его домогательств, но и подняла вокруг его «походов» шум. В итоге было возбуждено уголовное дело, вскрылась вся грязь, и негодяй был осужден.

Другое дело об убийстве в таёжном лётном гарнизоне в Хабаровском крае.
В тайге стояло несколько пятиэтажных домов, где жили офицеры и прапорщики лётного полка и приданных ему подразделений (батальона обслуживания и дивизиона связи).
Потерян путь в ту снежную страну,
Где ветры раздвигали тишину,
Где пять домов, глядевших на восток,
Составили военный городок.
Там пахла торфом талая вода.
Оттуда жёны рвались в города.
Но даже до районного села
Там ни одна дорога не вела…

Короче, глухомань. Скука в гарнизоне была страшная. Молодёжь особенно маялась, не знала, чем себя занять. Вот и нашли несколько человек развлечение, несовместимое с моралью и нравственностью. Один подъезд такого дома занимали семьи молодых офицеров, ещё бездетных. Додумались они семьями «играть в карусель» - меняться между собой жёнами на неделю. Жена офицера с первого этажа шла на неделю жить к офицеру на второй этаж. Жена того – на третий и т.д. То есть по кругу. А стало известно обо всём этом, когда один офицер убил другого после того, как тот «плохо отозвался о его жене». Дескать, та плоха в постели. Оскорблённый муж убил обидчика. На «разборки» приезжала комиссия из самого ГлавПУра (Главного политического управления Советской армии).

Но эти дела были несложными в расследовании, и меня к ним не привлекали.
«Моей» была другая «специфика» округа: массовая бесхозяйственность и хищения государственных средства. Материальные и финансовые средства для обустройства войск отпускали сюда щедрой рукой. Но осваивать выделенные средства из-за слабой материально-технической базы, отсутствия нужных кадров и по другим причинам не успевали, не было и должного контроля. Этим пользовались в целях обогащения многие командиры. Уголовные дела возбуждались, но эти дела были очень трудоёмки и сложны в доказывании. Расследовать их было некому.
Такими делами мне в основном и пришлось заниматься на Дальнем Востоке. Это было очень и очень трудно.
Расследование растягивалось на месяцы и года и требовало самоотверженного отношения к делу.
Ой, как было, за что поощрять! Но руководство «осторожничало»: «Вот закончишь дело, потом поощрим уж сразу за всё!» Потом пластинка менялась: «Рассмотрит дело суд, тогда уж…» При этом забывались и те достижения, которые были в процессе расследования, и начальство менялось, и приоритеты (да, и они тоже!) менялись. Рассмотрение больших дел в судах – особая статья. Та ещё «тягомотина». Трибуналы трудиться не любили, и старались поскорее избавиться от таких дел. Безжалостно «рубили лишнее» (по их мнению), а прокуратура была согласна: «Лишь бы рассмотрели». Бушевала «перестройка», и было хорошим тоном проявлять «либерализм» к оступившимся членам общества. И «заработать» на рассмотрении «больших» дел можно было. В частности, говорили, что председательствующий по делу Афонского и др. член военного трибунала округа подполковник Козлов получил во время рассмотрения дела прекрасную трёхкомнатную квартиру в центре города. Безусловно, это было простое совпадение (как он утверждал). Ну, да Бог с ним, с Козловым.

Тяжёлый для меня был период. Я приехал в Хабаровск серьёзно больным. В абсолютно чужой край и прокуратуру (в СКВО-то мне всё было родным). Дел был невпроворот, всё необустроено. Я утром мог получить одно задание (принять к производству какое-то дело и выехать в командировку). К обеду это приказание заменялось другим. А в итоге вечером я вылетал совсем в другое место и по другому делу. Всё тот же армейский принцип: «Стой сюда, иди на месте».
И от расследования больших дел, и от надзора за ними все руководители пытались дистанцироваться. Никто не хотел вникать, никто не хотел брать ответственность.

Здесь надо сказать и ещё об одной специфике службы здесь. Это я был выдвинут сюда за хорошую работу. Многих же сюда просто «ссылали» за то или иное прегрешение: за пьянку, развал семьи и т.п.
Например, начслед ВП СКВО Крят А.А. оказался здесь после того, как расторг брак и женился на девушке лет на двадцать младше его. Таких было много. Все они мечтали поскорее реабилитироваться, «дать показатели» и возвратиться «в Европу». Рисковать они не хотели, всячески сторонились «опасных» тем и дел. От расследования больших дел с непонятными перспективами они всячески дистанцировались.
Никто не хотел организовывать и обеспечивать процесс. Ни людьми, ни транспортом, ни помещениями, ни техникой, ни материальными средствами.
Когда я арестовал майора Резника и пришёл к первому заместителю прокурора округа полковнику юстиции Кирьянову просить автомобиль для доставки арестованного в следственный изолятор, Кирьянов возмутился:
- Чтоб на моём автомобиле ездил какой-то зэк?!
- Но на чём же мне его туда везти?!
- Да хоть трамваем вези! Мне какое дело!
Всё для расследования должен был «добывать» сам следователь. Перед убытием из Хабаровска я в своём объяснении на имя Главного военного прокурора о расследовании дела Афонского и др. с горечью констатировал: «Мало кто из руководителей до сих пор представляет, какое материальное обеспечение требуется во время работы по большим делам… После расследования этого дела, не знаю, как следователем, а завхозом я могу работать смело, освоил эту работу в совершенстве…»

Если дело Афонского и др., да и все другие мои хабаровские дела всё же «состоялись», то есть дошли до суда, то в этом, в основном, моя заслуга. Результат моего упорства и ответственного отношения к своему служебному долгу. Так меня воспитали в интернате. Это не пустые слова. Всё в человека закладывается в детстве.
Как-то прочёл слова немецкого учёного Оскара Пешеля по поводу победы прусской армии над австрийской в 1866 году, где он сказал: «Народное образование играет решающую роль в войне. Когда пруссаки победили австрийцев, то это была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем».
Дело при этом не только в объёме знаний, хотя и в них тоже. Школа формирует человека. Перед Великой Отечественной войной наши школьные учители подготовили прекрасных патриотов своей страны, поэтому мы и победили такого сильного противника. Мы были сильнее него духовно.
И у меня были в школе прекрасные преподаватели. Они сформировали меня, как человека.

В Хабаровске ко мне как-то неожиданно пришло осознание, что безоглядное следование «вперёд и вверх» закончилось, что жизнь вообще-то конечна, и её апогей пройден. Грустное осознание. В Махачкале и Краснодаре преодолевать трудности с «телячьим оптимизмом» было легче.
Почему же тогда меня так притягивают воспоминания о том времени?! - Я был значим, деятелен и непримирим в достижении поставленной цели. Со мной считались. И руководство прокуратуры, и командование. У меня был надёжный тыл, и я в нём нисколько не сомневался. Мысли такой не было. Мне было всё интересно. Я познавал новый край, новую культуру. Я полюбил эти места, и, смотря перед кинофильмом в кинотеатре информационный ролик о новостях дня, всегда отыскивал на карте страны угол, образованный впадением Уссури в Амур (здесь расположен Хабаровск), как что-то родное. Здесь меня вылечили от тяжёлой болезни. Здесь родилась моя дочь. Здесь… да много чего было там за шесть лет моей службы. Да и мои тамошние заслуги всё-таки оказались востребованы. Когда позднее решался вопрос о моём переводе по службе в Главную военную прокуратуру, сыграл свою роль и тот довод, что я специалист по расследованию крупных хозяйственных дел.

Прибыл я в Хабаровск поздно вечером. Из аэропорта приехал по указанному мне адресу на такси. Прокуратура округа уже была закрыта. Оперативный дежурный подполковник Григоренко Г.А. (кадровик) направил меня в расположенную по ул. Ленина неподалеку от ВП ДВО гостиницу «Амур». Утром я представился прокурору округа генерал-майору юстиции Новикову, и моя служба на Дальнем Востоке началась.

Новиков распинался о прелестях службы на Дальнем Востоке, о его просторах, и очень обиделся, не встретив должной реакции с моей стороны. А я ему честно признался, что приехал сюда отнюдь не по доброй воле, недолеченным, и, отслужив здесь положенный срок (10 лет), буду добиваться возвращения на Северный Кавказ.
- Ну, как с таким «сопливым» настроением можно начинать службу здесь?! – Сокрушался генерал. Правда, сам он месяца через два укатил в Москву. И «сменщик» Новикова полковник Субочев И.Ф., получив «генерала», тоже укатил отсюда в Москву. Не оставались здесь люди. Тянуло на родину. Хотя край этот, действительно, исключительный. Это я понял и почувствовал чуть позже.

У генерала Новикова я попросил автомобиль, чтобы съездить в гарнизонную поликлинику (встать там на обслуживание). И тут же проехал в местный технологический техникум и договорился о переводе сюда из одноименного Краснодарского техникума Татьяны.
В этот же день получил и своё первое дело – о недостаче материальных средств на складе где-то в окрестностях Белогорска в Амурской области (в отношении начальника склада прапорщика Родина).

Кабинеты следователей прокуратуры округа располагались в помещении военной прокуратуры Хабаровского гарнизона (метрах в двухстах от ВП ДВО). Отдельно был кабинет для следователя по особо важным делам майора Горелика Владимира Яковлевича. Другой кабинет должны были делить два старших следователя следственного отдела ВП ДВО: майор юстиции Матус Владимир Павлович и я.
Хоть Володя Горелик и подчеркивал свою «особость» («Я не старший следователь, я – по особо важным»), на деле эта «особость» ни в чём не проявлялась. Дела давали тому, кто был в данный момент свободен.
С Гореликом познакомился сразу (он был на месте), а вот Матус, получив для расследования дело на Камчатке, там и пребывал несколько лет, практически до своего перевода в Москву. Но лучшее рабочее место (у окна) с исправной мебелью им было «застолблено». Мне в мой тёмный угол напротив были стащены два сломанных стола, такое же кресло и четыре двойных металлических ящика с неисправными замками. Кабинет был обшарпан, света не было.
На моё возмущение таким положением начслед округа полковник юстиции Крят Александр Александрович сказал:
- А чего ты ожидал? Чини, получай новое. Здесь слуг нет.
И мне пришлось заниматься обустройством самому, правда, несколько позднее, когда позволили обстоятельства. В КЭУ (квартирно-эксплуатационном управлении) ДВО я договорился о получении в кабинет новой мебели (два стола, кресло, несколько стульев, несгораемый сейф и несколько металлических ящиков). Мне выписали наряд на получение мебели, но получать это всё на торгово-закупочной базе должен был опять же я сам. И собирать потом мебель должен был сам. И ремонт кабинета организовывать и т.д. и т.п.
Приехал я к начальнику базы (если не изменяет память, это был полковник Кузнецов), пообщались, он распорядился выдать мне выделенное. А меня спросил, не смогу ли я выступить перед личным составом базы на какую-либо правовую тему. В то время это практиковалось. И с командования, и в прокуратуры спрашивали за организацию правовой пропаганды. Я согласился. Он сделал пометку у себя в календаре, договорились созвониться, да так ничего и не провели. Может, я уехал в командировку. Может, он забыл. Мало ли что. А потом… Потом в отношении этого начальника базы было возбуждено уголовное дело. И, рассказывали, что таким образом прокурор округа Иван Фёдорович Субочев сводил с этим человеком свои счёты. Как-то на прокуратуру округа «выделили» на продажу два японских магнитофона. Они и достались прокурору округа генерал-майору юстиции Новикову и первому заместителю прокурора округа полковнику юстиции Кирьянову. Ивану Фёдоровичу, который был заместителем прокурора округа по следствию, магнитофона не досталось, а так хотелось его иметь (а кому тогда этого не хотелось?!). Он просил начальника базы «выделить ещё один», но тот остался непреклонным. Когда Иван Фёдорович стал прокурором округа, он предпринял меры, чтобы наказать строптивца. Уж к чему там придрались, не знаю. Я об этой истории вспомнил вот почему. У начальника базы провели цикл обысков. На обыске в кабинете изъяли перекидные календари за несколько лет. На одном из листков увидели мою фамилию.
Казалось бы, фамилию нашли в календаре на рабочем месте. То есть «контакт» был по служебной линии, более того, несколько лет назад. И, раз уж стало интересно, спроси у меня. Я ведь всё равно ничего уже не смогу изменить, а Кузнецов арестован. Но, нет. Стали «колоть» Кузнецова. Уж очень хотелось «раздуть» дело до коррупции в прокуратуре округа. Мне потом рассказали, как это было. Кстати, в кабинете Горелика В.Я. (это уже в новом здании прокуратуры округа), по другую сторону коридора в нашем (трёх следователей) «отсеке» на третьем этаже (все остальные подразделения ВП ДВО располагались на втором этаже). Сюда, на улицу Шеронова, прокуратура переехала в 1984-1985-ом.
- Какие дела Вас связывали с майором юстиции Завгородним А.И.?
- Я не знаю такого.
- Ну, как же не знаете?! Его фамилия записана в Вашем перекидном календаре за 1983 год.
- Я не помню, в связи с чем это было сделано. Я каждый день общался с десятками людей.
- Ну, Вы с ним встречались?
- Да я его даже представить не могу. Может, по телефону только и общались.
- Ну, вспомните. Невысокий такой. Шустрый. Чернявый!
(Тогда ещё волосы у меня были чёрными)
- Нет, не помню.
Инициатором этой возни был какой-то рьяный майор, прикомандированный из гарнизона. Фамилию уже не помню. Уже зная об этой его недружественной акции, я при встречах с ним внимательно вглядывался ему в глаза. Выдавать свой источник информации я не мог и не мог напрямую спросить, зачем, из каких побуждений он это делал. А негодяй никакого дискомфорта при встречах со мной не испытывал. Разговора типа того, что «я вот о тебе какое-то время назад плохо думал, извини», не произошло.
К сожалению, это был не единственный случай проявления непорядочности наших (работников прокуратуры) работников, в том числе и по отношению ко мне. Я уже говорил, что Дальний Восток в то время был «местом ссылки» для проштрафившихся. Ехали сюда и аферисты, надеявшиеся использовать службу здесь в качестве трамплина для быстрого продвижения «вверх».

Но я очень уж отвлёкся от описания начала своей службы в ДВО.
Как я уже упомянул, в первый же день мне было предложено принять к производству заволокиченное в ВП Белогорского гарнизона дело прапорщика Родина (оно от меня никуда и не делось, позднее я его и заканчивал). Причём, полковник Крят А.А. предлагал ехать знакомиться с материалами дела и принимать его к производству в Белогорск.
У прокурора округа были свои «виды» на меня. Он предложил меня направить в другой какой-то гарнизон и принять к производству другое заволокиченное хозяйственное дело (уж не помню, какое).
Не поехал я ни туда, ни туда. Вмешался его величество случай. Вместе с комиссией политуправления округа я вылетел в таёжный посёлок Чугуевку Приморского края, и моим первым делом на Дальнем Востоке стало руководство следственной группой о групповом изнасиловании в тамошнем гарнизоне (ч.3 ст.117 УК РСФСР).
Само дело ничем не примечательно. В ВП Краснодарского гарнизона я такие успешно расследовал. Специфика этого дела заключалась в том, что здесь мне пришлось преодолевать противодействие с неожиданной для меня стороны: не виновных и их родных, и не командования и политорганов, а работников военной юстиции, то есть как бы своих. А это как раз хуже всего.
К уголовной ответственности по этому делу было привлечено семь человек: Ахмедов (11 лет лишения свободы), Салманов (7 лет лишения свободы), Мамедов (6 лет лишения свободы), Нагиев (7 лет лишения свободы), Багиров (3 года лишения свободы), Каладжиди (3 года лишения свободы), Гараев (7 лет лишения свободы).
Плюс пять лет лишения свободы получил старший помощник начальника следственного отдела ВП ДВО подполковник юстиции Ганченков В.П., который вместе со мной выезжал на происшествие.
Как стало известно позднее, Ганченков В.П., уже направляясь в Чугуевку и имея первичную информацию о происшествии, решил на этом деле «поправить своё материальное благосостояние». По приезде в Чугуевку он сразу же встретился с родными виновных (в основном это были «денежные» азербайджанцы) и предложил за довольно внушительное (в несколько тысяч рублей) вознаграждение дело прекратить.
Он был опытный волчара. Знал, как сложно доказывать состав преступления по таким делам. Уверен был, что командование и политорганы «с пониманием» отнесутся к ситуации, когда после «тщательной проверки всех доводов» вина военнослужащих установлена не будет.
В состав следственной группы были включены практически все работники ВП Сысоевского гарнизона, начиная от прокурора гарнизона подполковника юстиции Мухаметова Шамиля Салаховича и заканчивая следователем лейтенантом Волеводзом Александром Григорьевичем, который и служил-то всего ничего – месяца три и не то что таких сложных в доказывании дел, но и рядовых дел расследовать не научился.
В этих людях (в их лояльности) Ганченков не сомневался. Противостоять ему мог я, никак ему не подчинённый и малознакомый, поэтому в самолёте он попытался установить со мной дружеские отношения: обращался ко мне исключительно по имени (Толя), обещал мне всяческое содействие в получении путёвок в санатории (ему было известно о том, с какой болезнью я прибыл на Дальний Восток) и по всем другим вопросам.
На ночлег всех работников группы командование гарнизона расположило в трёхкомнатной квартире, используемой в качестве гостиницы. Ганченков В.П. перед командованием и политорганами позицировал себя как руководитель группы, и я этому не противился. Когда он сказал, что обсуждать дело и намечать план действий мы будем вечером в гостинице (дескать, там удобнее), я согласился. Был резон в этом, в штабе нам трудно было «уединиться». Но когда в гостиницу Ганченков В.П. притащил водку и стал разливать по стаканам, я воспротивился:
- Я вообще против спиртного на работе. Тем более по такому острому делу. Мы на виду и у обеих процессуальных сторон, и потенциальных свидетелей, командования, политорганов. Это раз. А, во-1-х, если уж без водки нельзя, то только после проведения совещания и не в таком количестве!
Ганченков В.П., молча, выпил (как бы подавая пример другим) и, не вступая в пререкания со мной, стал слушать, как «народ» стал возмущаться:
- Мы устали и нам надо расслабиться. Здесь мы на отдыхе, и никто нас не видит. А помешать обсуждению спиртное никак не может. Да и что тут обсуждать?! Картина предельно ясная: ****ь получила то, что хотела. Конечно, её жалко. Жалко её родителей. Но, за что мы будем судить солдат?!
Эту мысль высказал прокурор Сысоевского гарнизона. Понятно, ему не хотелось иметь у себя такое дело, и гораздо спокойнее было его «загубить». Он понимал, что в таком составе группа будет работать пару-тройку дней, а потом «гарнизону» придётся тянуть дело самому.
Естественно, слова прокурора гарнизона бурно поддержали его подчинённые (заместитель майор юстиции Стукало Борис Иванович, старший следователь Бабушкин Владимир Васильевич и уже названный мной лейтенант Волеводз).
Ганченков молчал, и тогда я взял инициативу на себя и стал со ссылкой на имеющиеся материалы доказывать, что постулат «сама виновата» «не катит». Предложил план неотложных следственных действий и свою раскладку сил и средств (кто завтра чем будет заниматься).
Ганченков В.П. словесно мне не противоречил. Он, молча пил водку, разливал по стаканам и другим, как бы призывая к возлиянию. Мои оппоненты пили, хмелели, и обоснованно расценивая поведение Ганченкова В.П., как одобрение, подвергали критике всё, что я говорил.
Я понимал, что я для них – пришлый человек, что слово Ганченкова В.П. (значимого члена следственной вертикали) для них весомее, поэтому, наконец, обратился к нему с предложением принять участие в обсуждении и высказать своё видение ситуации и наших действий. И тогда произошло неожиданное. Ганченков В.П. подошёл ко мне, встал передо мной на колени (а был он внушительного роста и комплекции) и, дурашливо улыбаясь, молча, стал смотреть мне в лицо. Это вызвало шквал смеха у «сысоевцев». Совещание превращалось в клоунаду, на что, собственно, и рассчитывал Ганченков В.П.
Я понял, что остался в меньшинстве, и тогда объявил группе своё решение:
- Занимайтесь, кто, чем считает нужным. Мне оставить потерпевшую и подозреваемых.
На следующий день я переехал из этой «гостинцы» в медпункт полка и до конца расследования жил там. «Группа» постепенно рассосалась сама. Работы-то было довольно и в гарнизоне, и в ВП ДВО, а оказать воздействие на потерпевшую и подозреваемых они уже не могли, я жестко держал эти контакты в своих руках.
Подобрав группу толковых дознавателей, я «прошерстил» весь гарнизон. Нашёл доказательства «работы» по очернению потерпевшей со стороны командования и родных виновных и пресёк их действия. Провёл очные ставки и изобличил всех семерых в совершении преступления, после чего выехал с делом для доклада и получения санкции на арест виновных в ВП ДВО.

Во время нахождения в Чугуевке у меня произошёл один важный, далеко идущий разговор с дежурной медсестрой. Вечером мы пили чай, зашёл разговор «за жизнь». Она спросила, есть ли дети. Узнав, что у меня есть сын, поинтересовалась: «А дочку почему не хотите родить?!» Я ей честно сказал, что никак жену не могу убедить в этом. Напуганная тяжёлыми родами сына, она делает один аборт за другим.
- А Вы не давайте ей такой возможности?!
- Это как?! Следить за ней что ли!
- Именно следить. Так делал мой муж. Я ведь тоже не хотела рожать второго ребёнка. Сейчас понимаю, какая глупая была! А муж, умница, не позволил мне прервать беременность. Следом за мной ходил, следил, чтобы я не выпила чего-то «не того», чтобы не парилась. Так и «дотянул» меня до того периода, когда прерывать беременность уже было нельзя. Мне пришлось рожать, и я счастлива и благодарна мужу за это.
Я, уже смирившийся с тем, что других детей у нас не будет, «воспрял духом». В результате через год у нас родилась дочь.
И ещё запомнилась Чугуевка рассказами о побеге в Японию нашего военного лётчика Беленко.
Здесь располагался военный аэродром, с которого 6 сентября 1976 года старший лейтенант Виктор Беленко угнал в Японию новейший советский самолёт МИГ-25. Я беседовал с лётчиками, которые ещё помнили его. Сам командир полка был его однополчанином.

Приехал я в Хабаровск очень вовремя. В моё отсутствие прилетели Татьяна с Денисом. Их поместили в гостиницу «Амур», но к моменту моего приезда у них не осталось денег ни на то, чтобы оплатить гостиницу, ни на еду. Я сразу повёл их в ресторан. А потом поднял перед Крятом А.А. вопрос о поисках для меня общежития.
В доме по улице Серышева, где жил Горелик В.Я., один этаж занимала гостиница строителей. Поскольку Горелик В.Я. как раз расследовал какое-то дело у строителей, Крят А.А. и поручил ему решить этот вопрос. Нам была выделена комната в этом общежитии. Мы тут же туда и вселились.
30 декабря 1982 года из окон гостиницы мы наблюдали салют в честь 60-летия СССР. Это сейчас, в Москве, я равнодушно смотрю на него. Привык. А тогда! И не только я. Домой с гордостью писал об этом: вот в каком месте я служу! Так же я радовался в Волгограде (городе-герое, где по большим датам тоже «давали салют»). Там салют со специальной баржи, которую ставили на якорь у центральной набережной города, давал со своей батареей мой сосед по комнате в общежитии Георгий. 

А Новый (1983) год мы встретили в семье Горелика В.Я. Вообще-то на новогоднюю ночь по какой-то изуверской традиции поставили дежурить меня. Но нашёлся офицер (уже не помню, кто), который должен был нести службу с первого на второе января. Он был без семьи. Вот он и предложил мне «поменяться» нарядами: и ему было проще провести новогоднюю ночь «при деле», а не в одиночестве, и мне было приятно быть на праздник со своей семьёй.

Горелик В.Я. мной заинтересовался. Помню, как Матусу В.П. он удивлённо говорил:
- Слушай, Владимир Павлович! Анатолий Иванович, оказывается, тоже был на совещании лучших следователей военной прокуратуры в Ленинграде!
Горелик был книголюбом. Книги, что называется, «собирал». Вёл их каталог. Мы с ним обменивались книгами. Он меня навещал даже во время моего нахождения на излечении в инфекционном отделении окружного госпиталя. Татьяну ко мне не пропускали, а вот он «проникал».
Правда, дружбы между нами так и не завязалась. С его женой Людой (замечательный человек) перезванивались. Она работала в одной из библиотек, и я её порой спрашивал о той или иной книге, авторе. Она с готовностью консультировала. Умерла она года через два от рака горла. Остались три девочки. Володя в это время служил уже в Комсомольске-на-Амуре прокурором одного из тамошних гарнизонов. Как он пережил смерть супруги, не знаю. Даже в его приезды в Хабаровск, он в гости, да даже в кабинет в прокуратуре, не заходил.
Встретились мы с ним снова уже в ГВП. Он подходил ко мне в качестве ходатая за «авиационных промышленников» (просил «бережно относиться к ним»). В частности, просил за начальника управления капитально-восстановительного ремонта ВВС РФ генерал-майора авиации Морозова Д.А. Познакомился с ними во время службы в Комсомольске-на-Амуре, где расположены три крупных оборонных предприятия. Там строят подводные лодки, надводные корабли и самолёты МиГ. Эти связи помогли ему после увольнения в запас безбедно существовать. На него была оформлена компания, которая была «в цепочке».
Чем он занимался, не знаю. Хоть мы и жили (да и сейчас живём) в одном с ним подъезде, общения между нами не было. Часто видел, как он «распаренный» и расслабленный шёл из нашего дорогого фитнес-клуба «Олимпик-Стар». Причём, в рабочее время.
Мне с трудоустройством после моего увольнения в запас ни он, ни его друзья не помогли.
Какое-то время я занимался страхованием и один раз (22.12.2005 г.) страховал автоответственность водителя Горелика В.Я.
26.06.2006 г. Володя совершил аварию, в результате которой другому автомобилю причинены повреждения, оценённые в размере 23 388 руб. 30.08.2006 г. компанией произведена страховая выплата пострадавшему.
То есть у Володи при следующем страховании был штрафной тариф в «1.4» единицы.
Он это обстоятельство обошёл очень просто. На следующий год застраховал автомобиль в другой страховой компании. Тогда ещё не было единого банка данных о страховых выплатах. А когда я в конце декабря подошёл к нему, чтобы пролонгировать договор, он сделал удивлённое лицо и заявил, что не придал значения, у кого далее страховать автомобиль, и застраховал его в другой компании.
Я уж сам, посмотрев по базе данных нашей страховой компании соответствующую информацию, узнал, почему он это сделал. Володя был всегда расчётливым человеком. Даже в мелочах. Еврей есть еврей.
Больше мы с ним «не пересекались». Иногда встречаемся в лифте или у дома. Причём он не всегда меня «узнаёт». Контактов нет.

Моё письмо в Развильное (01.01.83 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей, Лариса. Привет Володе и Сане с семьями, а также Люде и её семье, когда будете писать (я ей и сам напишу, когда смогу выбрать время).
Сейчас я на дежурстве, сижу у телефонов. Сменяюсь завтра вечером.
Новый год встретил с семьёй. Пока я был в Чугуевке, приехала Таня с Денисом. Подлечила она мне горло. Сейчас себя чувствую значительно легче. Давление приближается к норме, но, как говорят врачи, акклиматизация будет длиться около полугода. Это касается и меня, и Тани, да и Дениса, наверное. У Тани также перепады давления по утрам и вечерам, слабость. Трудно переносится перемещение в пространстве на такое большое расстояние, тем более, если лететь самолётом, и в зиму.
Мороз у нас до 20 градусов, но нет ветра, поэтому хабаровчане говорят, что зима в этом году тёплая.
Живём мы пока в гостинице строителей, где нам дали комнату. Затем обещают дать квартиру. Но квартира эта неважная, в пятиэтажном хрущёвском доме. Комнат две, но они, да и кухня, маленькие. Подсобных помещений и балкона нет вовсе. В доме много мышей и тараканов, так как на первом этаже магазин. Квартира на 5-м этаже, правда, с телефоном (военным или гражданским, ещё н знаю) и в самом центре города у набережной Амура. Как быть (соглашаться на неё или нет) не знаю. Боюсь, что, если откажусь, дадут где-либо на окраине, или долго придётся ждать другой. А от этой квартиры до работы минут 20 ходьбы, магазины все рядом, садик рядом, да и Татьяне работу можно найти поблизости. В техникум здесь она устроилась, и в марте у неё будет сессия.
Денис рад зиме, прыгает на улице, бросается снегом, катается на льду. Правда, на улицу мы его одного не отпускаем и стараемся, чтобы он долго на улице не был. так как у него (да и у нас с Татьяной) насморк – одежда не по климату. К следующей зиме надо постараться хорошо экипироваться, купить Тане шубу, валенки, тёплую одежду, Денису – полушубок, шапку, свитер и т.п. Мне выдали полушубок, валенки, должны выдать ещё рукавицы. Никак не оборудую полушубок, поэтому пока лежит без применения. Надо мне купить шапку хорошую (полушубок без погон можно носить и с гражданской одеждой, равно как и валенки).
Работы много. После праздников, может даже через несколько дней, опять в командировку. Не знаю, куда ехать (в ту или другую сторону, надо туда и туда).
В связи с большим объёмом работы, быстрой утомляемостью и морозом, никуда не ходим. После работы сразу бегу в гостиницу. Там тепло, семья ждёт.
Магазины такие же бедные, как и у нас (и промтоварные, и продовольственные). Например, тёплых носков, шапок и других тёплых вещей и здесь нет. Плохо с молочными товарами (творог ел один раз за всё время, да и то в ресторане при гостинице). Хлеб здесь не сравнить с нашим краснодарским. Зато есть ананасы и бананы. Таня однажды покупала, и мы их кушали. Молоко здесь порошковое, также раз Таня брала. Столовые здесь дешевле, чем в Европе, но грязнее. Много в городе бездельников (здесь их называют бичами). Пьют здесь и бродяжничают много. Занимаются этим, как мужчины, так и женщины. Водку, спирт пьют, как воду, не закусывая, прямо на улице, доставая бутылку из внутреннего кармана пальто и прикладываясь к горлышку, как к фляжке с водой.
Ну. вот пока и все мои наблюдения на нынешний день.
Какого-либо своего адреса сообщить не могу, в гостинице ненадолго, а куда дальше, не известно. На прокуратуру писать тоже не дело. Могут прочесть, здесь такая молотилка, что не уследишь.
Поздравляю вас всех с наступившим Новым годом. Папу, Володю и Саню поздравляю, кроме того, с днём рождения. Желаю всем крепкого здоровья и всяческих успехов.
Вот пока и всё.
Пора ложиться спать.
До свидания.
Толик
P.S. Привет от Тани и Дениса. 30 декабря мы из гостиницы смотрели салют. Денису так понравилось, что пообещал, как научится писать, напишет об этом своим бабушкам.

 


 

 

 

 



Почти сразу после дежурства по ВП ДВО я выехал в командировку в город Уссурийск, чтобы арестовать своих «злодеев»-насильников из Чугуевки. Санкция на их арест мной была получена. Руководство прокуратуры с моими доводами согласилось, добытые доказательства посчитало достаточными. Ганченков в обсуждение не вмешивался, держался в стороне. Я, со своей стороны, сторонился его.
Я успею арестовать всю «братию» и поместить её в Уссурийский следственный изолятор и свалюсь.
Я и перед поездкой уже чувствовал себя неважно. Приехал я в Хабаровск с таблетками и месяц проработал с ними. Но если в Краснодаре у организма моего с болезнью установился какой-то паритет (организм не мог победить болезнь, но и распространяться ей не давал), то усиленные нервные, психические и физические нагрузки на новом месте службы этот «баланс» нарушили. Болезнь взяла своё. К тому же я ведь пил таблетки совсем от другой болезни! Истинную причину болезни мне в Краснодарском госпитале так и не определили. И питался я соответственно диете «придуманного» Краснодарскими врачами диагноза, то есть неправильно. Организм ослаб.

Ещё перед Новым годом (31.12.1982 г.) я вынужден был обратился в 368 гарнизонную поликлинику с жалобами на слабость, головную боль, головокружение, периодические боли в эпигастре. Но мне поставили диагноз, далёкий от реального: остаточные явления острого респираторного заболевания.
Перед убытием в командировку (04.01.1983 года) я вновь обратился в поликлинику с жалобами на плохое самочувствие, но в поликлинике повторили прежний диагноз.

В Уссурийске помощник военного прокурора гарнизона майор Имамеев предупредил меня о том, что Ганченков от родных обвиняемых получил взятку. Он сам узнал об этом от одного из адвокатов, которых наняли родственники виновных. Теперь мне поведение этого негодяя стало понятным. Надо было продумать, как противостоять его попыткам оказать воздействие на следствие, ибо чувствовал, что заканчивать дело придётся уже не мне.
Усилием воли я выполнил все намеченные мероприятия. Чувство долга помогло мне. И как только всё сделал, слёг в постель. Меня трясло, я был в поту. Ко мне в номер пришёл мой бывший однокурсник Женя Мезенцев. Он после выпуска был распределён на Дальний Восток в ВП Сысоевского гарнизона. Служба не сложилась, и он был уволен, работал где-то экспедитором, а проживал в городе Арсеньеве Приморского края.
Он меня увидел в городской столовой. Долго не мог решиться подойти. Договорились встретиться позднее. Вот он вечером меня и нашёл. Просил спуститься с ним в ресторан и посидеть-поговорить. Я не то, что в ресторане, даже в номере не мог с ним общаться, не мог подняться с постели и, признаюсь, его слова воспринимал с трудом. Мы с ним так больше и не встретились. На следующий день я с трудом «втиснулся» в поезд, доехал до Хабаровска и далее – до общежития. Но в поликлинику сам уже пойти не мог. Врача Татьяна вызвала на дом, и прямо из общежития меня автомобилем скорой помощи доставили в инфекционное отделение окружного госпиталя.
С 10.01.1983 года по 16.02.1983 г. находился в одиночном боксе, полностью изолированный от внешнего мира. Даже стекла обычного в окне не было, а вместо него было какое-то толстое слюдяное полотно. Через него я только видел день на улице или ночь, да огни расположенного по соседству стадиона им. Ленина, когда там шли матчи по хоккею. Слышал шум трибун. Вот и всё доступные мне атрибуты внешнего мира.
Татьяну ко мне не пускали (а как она рвалась ко мне!). Минуя КПП, она протискивалась в проём в заборе и тогда этот проём вымазали гудроном. Но даже, когда ей удавалось пробиться к инфекционному отделению, её ко мне не пропускали.
Она в то время была очень привязана ко мне. Оставаться одной (пусть и с Денисом) в чужом городе ей было тяжело. А тут ещё моя болезнь.
Ниже снимок её с Денисом в тот день, когда меня поместили в госпиталь. Кто фотографировал, не знаю. Просто на снимке указана дата – 10.01.1983.
 
Однажды ко мне в бокс проник Горелик В.Я., и я его попросил передать что-то почитать. Вторые посетители, которым удалось пробиться ко мне (заместитель военного прокурора Сысоевского гарнизона и зональный «следственник» ВП ДВО), меня удивили. Они пришли удостовериться, так ли мне плохо, и как долго я пробуду в госпитале. Виновные в групповом изнасиловании в Чугуевке мной были арестованы, надо было завершать дело а им так не хотелось браться за него. Они рассчитывали дождаться моего выздоровления.
Я им сказал, что свои дела я крайне неохотно передаю, кому бы то ни было. Но… вряд ли я скоро выйду. Дело надо завершать, и могу только настоятельно советовать, исключить какое-либо влияние на дело подполковника Ганченкова.
Забегая вперёд, скажу, что, когда дело поступило в суд и виновные были осуждены, родственники обвиняемых заявили, что они Ганченкову В.П. дали взятку, и он обещал, что их сыновей судить не будут.
В отношении Ганченкова В.П. возбудили уголовное дело. Расследовать его приехал мой будущий сослуживец по ГВП Юрий Муратович Баграев (тогда ещё подполковник). Ганченкова арестовали. Мои показания о поведении Ганченкова на следствии были важным доказательством объективной стороны совершённого им преступления.
Баграев очень высоко оценил мою «гражданскую позицию» и проявленный профессионализм. Говорил, что меня обязательно поощрят за это. Но… никто меня никак не поощрил. Уже много-много позднее, в ГВП Баграев пояснил почему:
- Понимаете, Анатолий Иванович! Противная сторона могла воспользоваться этим обстоятельством и попытаться объявить Вас «купленным» руководством ГВП. То есть, что таким образом ГВП хотела сделать Вас лояльным.
Чепуха несусветная! Я своим поведение на следствии ещё до всякого возбуждения дела в отношении Ганченкова доказал, что действовал исключительно в интересах торжества законности и справедливости. Просто не было того, кто бы эту идею (о поощрении) провёл в жизнь («Да он и так работает!»).
Но факт остаётся фактом: именно на мне «споткнулся» Ганченков В.П. Я единственный, кто воспротивился его незаконным действиям. Без меня этого дела не было бы.

С лечащим врачом (а взял меня сам начальник отделения полковник мед/службы Шишко Валерий Павлович) мне повезло. Нестандартный, думающий человек он был. Он решил разобраться, какая хворь во мне бушует. Диагнозу Краснодарских врачей, да и хабаровчан из гарнизонной поликлиники, он не поверил. Он стал делать пробы-анализы на заболевания, которые я мог «подцепить» в Краснодаре. А пока никаких лекарств мне не давали. Я «полыхал».
- Мне нельзя сбивать картину! – Пояснял мне Шишко своё поведение.
Так он обнаружил у меня в печени лептоспиры и только тогда принялся за лечение. Но таблетки на меня уже не действовали. Оставалось только колоть уколы: каждые четыре часа десять дней меня кололи-кололи-кололи. Мало того, что было больно, так я и уснуть нормально не мог. Уже тогда Шишко В.П. мне поставил диагноз «неврастения». Но он вылечил меня. А я, честно сказать, и не чаял, что выздоровею. Он снял с меня убивающий (убийственный) диагноз «халицисто-панкреатит», и это был ещё один окрыляющий фактор. Мне будто после смертного приговора сказали: «Живи!».
Когда меня по завершении лечения повели в соседний корпус на военно-врачебную комиссию, и я увидел солнышко, голубое небо, высокие сосны, трудно описать мои чувства тогда: «Я живу!». Ради одного этого стоило ехать на Дальний Восток.

Выписан из госпиталя я был с рекомендацией для руководства прокуратуры предоставить мне отпуск по болезни сроком на 30 суток. Я, действительно, был очень слаб. Каждая мелочь меня раздражала, сон был поверхностный. Мне надо было прийти в себя.
За время моего нахождения в госпитале произошла смена руководства. Генерал Новиков уехал в Москву. Прокурором округа назначен Субочев И.Ф.
Ознакомившись с моим свидетельством о болезни, он сказал: «Идите домой. Приходите в себя. Какой толк сейчас держать вас на службе. Это называется «ни себе, ни людям».



 


 

Домой – это означало в квартиру № 14 по ул. Калинина, дом 111 (угол улиц Серышева и Калинина). Во время нахождения меня в госпитале Таня переехала в эту квартиру. Занимавший ранее эту квартиру Крят А.А. переехал в «генеральский» (более престижный) дом напротив. Нам досталась эта его бывшая квартира. У неё была масса минусов, но, если до моего госпиталя мы ещё раздумывали (брать-не брать), то когда я попал в госпиталь, думать не приходилось. Надо было брать, что дают. И это решение оказалось правильным. Около трёх с половиной лет мы прожили в ней, а потом переехали в освободившуюся трёхкомнатную квартиру в девятиэтажный дом, расположенный в том же дворе. Очень удобно было ходить на службу, гулять на набережную реки Амур или стадион им. Ленина. Да и вообще всё здесь было рядом. Мы жили на одной из главных улиц города в его историческом центре.
О Хабаровске в шутку говорили, что он «три горы, две дыры), имея в виду три его главные улицы, расположенные на холмах (Серышева, Карла Маркса и Ленина) и два бульвара (Уссурийский и Амурский) в долинах осушенных рек Плюснинки и Чердымовки, ранее впадавших в Амур.

 
По этим набережным я когда-то гонял на лыжах. Наша первая квартира (дом) только «угадывается», а вот «башня» - девятиэтажка по ул. Истомина (наша вторая квартира) видна отчётливо в квартале от другой высотки (ближе к Амуру), где располагался окружной военный универмаг. Всё в левой части снимка.

На улице Серышева располагался штаб округа, окружной госпиталь и гарнизонная поликлиника, военторговские магазины.
Улица Карла Маркса была главной. На ней располагались правительственные учреждения (крайисполком и крайком партии), самый большой кинотеатр, различные магазины.

Кстати, несмотря на то, что я, по существу, не успел «влиться в коллектив», коллектив меня не забывал. Поздравления шли и мне на День Советской армии, и Татьяне на день 8-го марта. За этим тогда строго следили. Открытки-поздравления у меня сохранились.
 
Чем я занимался в свой отпуск по болезни? Да ничем серьёзным. Приходил в себя. Восстанавливал сон. Читал книги о регионе, куда попал служить, об истории его освоения. С того времени в моей библиотеке трилогия о капитане Невельском, много другой исторической и краеведческой литературы местного издательства.
До этого у меня не было возможности заниматься зимними видами спорта (коньками, лыжами). Здесь сразу после выписки из госпиталя я пошёл в спортивный магазин и купил и лыжи, и коньки. Коньки были беговые (уж какие оказались в магазине). Но они у меня до сих пор сохранились. И в Москве на них бегал.
А вот «хабаровские» лыжи давно сломались. Я в них бегал по набережной реки Амур. Постепенно так и освоил лыжи. По крайней мере, здесь, в Москве меня на лыжне в лесу на даче принимают за «профессионала».
Позднее, здесь же в Хабаровске, я начну серьёзно заниматься плаванием. И плаваю до сих пор. За исключением баттерфляя, освоил все способы. Ещё недавно плавал два километра в час, сейчас на 10-15 минут больше.
Там же, на стадионе им. Ленина освоил азы игры в большой теннис. Приобрёл ракетку и при наличии такой возможности играл сам с собой «у стенки», а когда этой игре обучились дети, то играл с ними.
В Хабаровске же начал бегать по утрам, долго, по часу. Прекрасная набережная в парке этому способствовала. Эта привычка осталась у меня надолго. Находясь около четырёх месяцев в командировке от ВП СКВО в Новороссийске, я бегал по прекрасной набережной этого города. В Москве я по утрам в выходные обегал все районы проживания (на Сходне, в Бирюлёве, на Рублёвке), места, где мы с Галкой отдыхали (Малеевка, Марфино). Причём, бегал уже не по часу, а гораздо больше. Галка спала, а я бегал.
Короче, Хабаровск стал отправной точкой для моего обращения к спорту (правильнее сказать, к активным занятиям физической культурой). И созрел до понимания важности этого, и природные и климатические условия благоприятствовали, и мощная спортивная база была «под боком».
А вот Деню и Татьяну втянуть в эти занятия как-то не смог.

В тот месяц мы с Татьяной и Денисом много гуляли. Погода располагала. Мороз, конечно, но мороз сухой. Без влаги. Много солнца. Зелёные сосны в голубом небе. – Красота!
Татьяна радовалась, что я дома. И ей хотелось сделать для меня что-то приятное. На вспышки раздражения она смотрела с пониманием. Всячески старалась пробудить во мне какие-то позитивные интересы.
В детстве я собирал марки. Как-то, гуляя по городу, мы зашли в магазин «Филателия». Там продавался набор марок и почтовых блоков на сумму аж 125 рублей. Это больше половины моей месячной зарплаты. Но, увидев, как я с интересом разглядываю марки, Татьяна предложила:
- Толик, купи их себе! – И, видя мой недоумённый взгляд, добавила: Тебе ведь интересно!
Это был, пожалуй, единственный случай, когда я покупал марки. Уж крупный такой – точно единственный.
Восстановиться за один месяц после такой болезни было проблематично. Поэтому сразу после окончания отпуска по болезни я убыл в очередной отпуск за 1983 год.
- Оставлять Вас сейчас на службе - это всё то же «ни себе - ни людям». Поезжайте в санаторий, отдыхайте. – Заявил прокурор округа И.Ф. Субочев.
В медуправлении округа мне выделили семейную (на себя и Татьяну) путёвку в окружной санаторий.
С 27 марта по 21 апреля 1983 года я находился в военном санатории «Океанский» в городе Владивостоке с диагнозом «астеническое состояние после перенесённого лептоспироза.
Здесь я не только и не столько лечился, сколько продолжал приходить в себя: много читал, спал, гулял, Тем паче, что наступала весна. Моё возрождение и воскресение природы шли как бы в унисон.
Я много фотографировал. Вновь пробудился интерес.

 
Территория у санатория была огромная. Было много ручных белок. Деничка любил кормить их орешками.

Моё письмо в Развильное (10.04.83 г.): Здравствуйте, мои родные! Вот уже две недели мы в океанском санатории под Владивостоком. Деню устроили в круглосуточные ясли поблизости от санатория и по средам и пятницам забираем его к себе. Вообще-то с детьми сюда не пропускают. Проводим тайно. Лист, на котором пишу, изрисовал Деня. Это он пробует писать, чертить, рисовать. День проходит в беготне по процедурам. В свободное время несколько раз ездили во Владивосток. Город очень красивый. Дене понравилось, что здесь пушки, корабли, подводные лодки. Едим бананы. Они здесь по 2 рубля килограмм. Очень хорошие. Денино лакомство. Кроме того, много всякого другого: кедровые орехи, мёд разный, всевозможная рыба, крабы, кальмары и т.п. Богатый край. Богаче Хабаровского. И сам город больше Хабаровска и красивее. С трёх сторон его омывает море (или океан, как здесь говорят). Со всех сторон и внутри города бухты с кораблями. Красиво. Правда, часто бывают туманы и сыро. Погода тёплая. Такая, как в это время в Краснодаре. Вода в океане очень солёная. Солоней, чем в Каспийском, Чёрном и Балтийском морях. Об Азовском я и не говорю. Мы купаемся в бассейне с подогретой водой прямо в санатории. Кормят в санатории не очень хорошо, но мы купили мёд, макаем хлеб и сыты всегда. Через полторы недели заканчивается наше пребывание в санатории. 22 апреля уже будем в Хабаровске, и через неделю мне выходить на службу. Надеюсь, к нашему приезду в Хабаровск получить ваше письмо, обещанные фотографии. Да и интересно узнать, как дела у Сергея, выздоровел ли папа, как дела у Люды. На этом заканчиваю. Едем во Владивосток в гости к моим однокурсникам. До свидания. Толик

 
 
 
 
Мы на отдыхе и лечении в санатории «Океанский». И здесь я с книгой, как, собственно, и всегда.
А однокурсниками, о которых идёт речь в письме, и к которым я ездил в гости во время пребывания в санатории «Океанский», были Афанасьев Василий Захарович, тогда помощник военного прокурора Владивостокского гарнизона ВП ТОФ и Юкиш Петр Васильевич – помощник военного прокурора Уссурийского гарнизона ВП ДВО на участке во Владивостоке.
С Афанасьевым В.З. и его женой Самарской Тамарой я учился в университете в одной группе, одной подгруппе по немецкому языку, и даже одно время жил вместе на квартире. С Юкишем П.В. каких-либо тесных отношений не было. Тем более, было приятно, что оба очень обрадовались встрече. В одну из поездок в город я зашёл в прокуратуру гарнизона. У меня была такая привычка. Я был общительным и всегда на новом месте искал знакомых. Встретился с Афанасьевым, он пригласил к себе в гости в ближайший выходной, и они с Тамарой довольно тепло встретили нас. Жили они скромненько, как собственно и все мы тогда (основная масса офицеров). Рассказывали о проделках своих сыновей, о прелестях Владивостока. Позвонили Пете Юкишу. Тот на следующие выходные пригласил в гости к себе. Я тогда думал, что нас объединило университетское братство, «подогретое» удалённостью мест нашей службы от наших малых родин (Ростовской области для меня и Тамары, Ставропольского края для Василя и Украины – для Пети с женой). Романтик я был. Да, мы были в одном звании, и бытовые условия у нас были примерно одинаковы, да и служба примерно одинакова. Но (и я это как-то тогда не «просчитал») я был уже не гарнизонного, как они, а второго (окружного) уровня. И если они были на майорских должностях, то я – на подполковничьей. Общаться со мной было «не западло», престижно. Стали бы они так же общаться с Женей Мезенцевым, уволенным со службы, вопрос. Собственно, вопроса нет. Конечно же, нет. Не зря же, когда я его спросил, общается ли он «с кем-то из наших», он заявил: «Да что ты?! Конечно же, нет!». То есть, как я понял, они с ним не изъявляли желания общаться. Общаться с ним было «не комильфо». Он и ко мне-то, когда увидел меня в столовой, долго не мог решиться подойти. Как он сам признался, «боялся, что ты не захочешь со мной общаться».
Через восемь лет мы с Афанасьевым В.З. встретимся уже в СКВО, и ни он, ни Тамара меня уже в гости не пригласят. Теперь уже я был на «первичном» (гарнизонном) уровне (помощник военного прокурора Махачкалинского гарнизона), а он – на втором (окружном), причём на должности первого заместителя военного прокурора округа. И в завязавшемся у меня с прокурором гарнизона Сапожниковым В.Е. конфликте он будет не на моей стороне. Вопреки закону.

Петя Юкиш прокололся» ещё раньше. Он как истинный хохол жаждал продвижения по службе.
О хохлах-службистах в то время ходила в армии масса анекдотов.

Парня-кавказца призвали в армию. Долго от него не было писем, а когда пришло, потребовался переводчик. Вот что писал сын:
- Здоровеньки булы, батько та маты! У мэнэ всэ хорошо, и ничого мэни нэ трэба. А якшо есть лышни гроши, то купить на базари порося, откормить, назвить його «прапорщик Сидарэнка». Прииду домой – зарижу!

Петя Юкиш и не скрывал, что хотел бы иметь «своего» человека в прокуратуре округа, который бы замолвил бы него в нужное время словечко, проинформировал о ситуации. Я и «замолвил», и «информировал». Вскоре Петя был уже в штате ВП ДВО. Его избрали секретарём партбюро следственного отдела, и он рьяно стал «врастать» в новые реалии. Первое время он ещё обращался ко мне с различными бытовыми вопросами: дать ему электрочайник, что-то ещё. Бывал у меня дома. Но когда сам получил квартиру, к себе в гости уже не пригласил. Отношения между нами постепенно становились «официальными».

Как-то в моё отсутствие в следственном отделе проводилось партсобрание или оперативное совещание, на котором Крят А.А. в чём-то необоснованно «прошёлся по мне». Я и спросил его:
- Петя! Ты же знаешь, что это совсем не так! Почему ты не поправил Крята?
Ответ его меня обескуражил:
- А я в вопросы, которые меня не касаются, не лезу.
То есть вся его «партийность» была лишь официальною (не от души). Он покорно говорил и готовил для обсуждения то, на что указывало начальство. Лишь бы продвигали. Благодаря этому, он вскоре был выдвинут на должность прокурора гарнизона в одну из небольших прокуратур в Приморье, а потом и вообще перевёлся куда-то на Украину. В НОВЫЕ ВРЕМЕНА, наверняка, был среди «свидомых» и вновь продвинулся куда-либо по служебной лестнице.

Как-то Субочев И.Ф. вызвал к себе в кабинет весь личный состав, чтобы устроить публичную порку Горелику В.Я. Незаслуженную, кстати. Я молчал, но, видимо, моё негативное отношение к происходящему было написано у меня на лице. Поэтому Субочев И.Ф. переключился на меня. Конкретных претензий не было. Всё было типа «Вы чем-то недовольны?», «мы Вашу гордыню искореним!» и «Мы заставим Вас голову склонить!», «не дадим зазнаться!».
Он забыл уже о Горелике В.Я. Как в том анекдоте о сцене в мавзолее Ленина.
Выходят из мавзолея два работяги и один из них говорит другому:
-Ильич-то наш, ё.. … мать, как огурчик!
-Гражданин! Вы где находитесь?! – Гневно спрашивает его постовой милиционер.
Работяга струхнул и извиняющимся тоном спрашивает:
- А что я такого сказал?! Что Ильич наш, родной, как огурчик…
- Я у тебя спрашиваю: где ты находишься! - Прерывает его милиционер.
Тот уже со страхом начинает причитать:
- А что я такого сказал?! Я сказал, что Ильич наш, Ленин…
- Да, х.. с ним, с Лениным! – Не выдерживает милиционер. – Я тебя спрашиваю, где ты находишься!

Короче, весь свой заряд негативной энергии Субочев И.Ф. выплеснул на меня, очень своеобразно поясняя мотив своих действий:
- Это мы Вам помогаем! Если Вас не осекать, так с Вами вообще сладу не будет!
Да, не хватало у Ивана Фёдоровича мудрости Александра Григорьевича Заиченко (мой первый Махачкалинский прокурор). Хотя тот тоже поначалу безбожно «давил» меня «за гонор». Но потом, наоборот, воспринимал моё непокорство, мои возражения как проявление ответственности за порученное дело. Единомышленники ведь не те, кто думает одинаково, а те, кто думает об одном и тот же. И для Заиченко А.Г. моя собственная позиция по каждому вопросу говорила о неравнодушии, о том, что я порученное дело считаю «своим».

Ну, так вот, выслушал я несправедливые тирады прокурора округа, пришёл в свой кабинет «отдышаться». Тут - Петя Юкиш. Думал, что выкажет поддержку, посоветует «не принимать близко к сердцу». Все ведь понимали, что честил Субочев меня ни за что, просто я «под настроение» или «под руку» попался. Но Петя с каменным лицом предложил мне:
- Анатолий Иванович! Подготовьтесь к заслушиванию Вас на партбюро отдела о выполнении Вами партийного и служебного долга!
- А что случилось, Петя? – Не понял я.
Не принимая общения на ты, Юкиш ещё раз тем же «официальным» тоном и «на Вы» повторил своё предложение. Последующие события показали, что это было не указание ему, а его собственная инициатива. Он таким образом пытался «угадать» дальнейшие пожелания прокурора.
Но вышло совсем по-другому. Буквально через день Субочев И.Ф. вновь всех собрал в своём кабинете. Теперь уже «драли» кого-то из зональных прокуроров. Кажется, Юру Рязанова, прибывшего откуда-то с Запада. Юкиш этого заранее не знал. Пришел со своей папочкой, с каменным лицом и, не подумав поприветствовать, протиснулся мимо меня поближе к прокурору. Видимо, чтобы быть готовым доложить о предпринятых им мерах в отношении меня (если спросят, конечно).
Но просчитался. Меня как раз поставили в пример. Да ещё как!
- Вы тут нас, дальневосточников, считаете какими-то дикарями. Свысока смотрите на нас. А Вы попробуйте, хоть часть того, что делает Анатолий Иванович Завгородний сделать! Ему смело можно кандидатскую степень без защиты диссертации присваивать. Какую аналитическую и организационную работу приходится ему проводить, сотни расследуемых эпизодов держать в памяти, какое упорство в достижении цели надо иметь!
 И вновь он уже забыл о Рязанове, а сосредоточился исключительно на мне. Теперь только в положительном ключе.
Когда после совещания я выходил из кабинета, Петя подкатился ко мне, чтобы «поприветствовать». И о «заслушивании меня на партбюро отдела о выполнении мной партийного и служебного долга» речь больше не заходила.
Перевёртыш был Пётр Васильевич. Что-то у него и с Афанасьевым В.З. произошло, что тот о нём даже слышать позднее не хотел.