Ещё один день Ивана Денисовича

  «Ещё один день…» - говорил себе Шухов, очнувшись при побудке и вспомнив, где находится.  Говорил, не открывая рта, в голове, но с интонацией и душевной силой. «Ещё один день…» - заклинание, самому себе молитва, приказ, задание, мера. Не забегай вперед. Проживи только этот день.  Без залётов, ссор и поступков, после которых  станет хуже, чем было вчера. 
«Ещё один день, - повторял он, вновь оказавшись на шконке после отбоя. И с облегчением вздыхал, словно сбросил со спины тяжесть. - Слава богу, прожил. Осталось на одну каплю меньше…»
Последние две недели к утренней молитве-заклинанию-приказу Шухов стал добавлять: «Не кипешись!»
Две недели назад, как газовая отрава в окопы, пополз слух об амнистии в честь пятидесятилетия Революции. Говорили, что начальство колонии составляет списки подпадающих под неё статей. Вроде, и статья (89; ч. 2) Шухова может там оказаться. Если, в самом деле? Тогда ему остался не год и два месяца, а совсем чуток. Вот это и терзало. Доводящими до дрожи, мешающими работать мечтами и страхом, что нет никакого «чутка», потому что амнистия его не коснётся. 
Работал Шухов на цементном узле, готовя смесь для барабана  - в колонии шёл долгострой: новая санчасть, новый корпус  начальству.  Основная сложность не в скорости, а в соблюдении пропорций, в счёте лопат цемента и песка. Забудешься, и раствор будет либо гуще, либо жиже необходимого. А это брак. Шухову плевать, но могут наказать. Например, перевести на разгрузку вагонов. Да ещё в ночную смену.
 В минуты перекура наваливалось с особой силой: он стоит за воротами зоны, сидит у окна в поезде, вылезает из автобуса у себя в Краснокамске…
Такие картинки опасны. Год назад кент Шухова Стёпка Воеводин за три месяца до своего освобождения (тоже облизывал язык и всё рассказывал Шухову что будет делать на воле) вдруг сорвался в бега. Не вынес, не дотерпел. Через день после концерта самодеятельности. Пел там один из восьмого отряда: «Я по-прежнему такой же нежный…»  Дурак парняга.  И ты не разгоняйся, тормози!
Шухову дали четыре с половиной года за спекуляцию крадеными запчастями и бензином.  Так оно выглядело в его деле. Хотя единственным нарушением закона было то, что он самовольно и вне рабочего времени совершил левый рейс. Польстился на четвертак. Что в кузове не проверял, поверив начальнику снабжения Гостюхину: «Всё, Ваня, согласно накладной!».  Бумагу показал, но не дал. Паскуда! Вывернулся, проходя в деле, как свидетель.  И покупатель, которому Шухов снежным вечером вёз ящики и бочку, был гостюхинский. Но не довёз – занесло в канаву. А заодно, на четыре с половиной года в ИТК общего режима.
Первый год был самым длинным. И самым тяжёлым: тоска, ошибки в поведении, за которые он получал по морде, обида и досада – он здесь. Где помимо распорядка, бесчисленных начальников и надзирателей имеются свои собственные правила и система подчинения. Первый год Шухов учился. Приспосабливался к существованию в тюрьме. А то, что это тюрьма, забыть нельзя ни на минуту. Как ни назови – «исправительное учреждение», «воспитательная колония».
Но приспособился, научился. Закрываться так, чтобы не выбили зубы и не попали по яйцам, давить в себе ненависть, молчать, не задавать вопросы. Или на вопросы отвечать. Коротко, скупо, без подробностей, дающих повод к новым вопросам.
Через год Шухов «ботал» (но в меру, не корча опытного зека), умел не показывать, что он чувствует, притворяться, обрёл чутьё на подвох и понял, что нет в лагерной жизни справедливости и правды. И быть не может! Есть хитрость, подлость и страх, заставляющий подличать и хитрить. Хитрость Шухова – постоянная «игра в болвана». Он – болван. Молчаливый, глуповатый, исполнительный, трудолюбивый.
Как Шухов ни замыкался, ни заворачивался в кокон, появились у него приятели. Молодой Стёпа и старик, которого все звали Аптекарь. Что он делал на воле, Шухов в точности не знал, но в медицине и химии дед разбирался. С ним Шухов сблизился после того, как тот вылечил ему понос, мучивший в начале срока. Другим Аптекарь тоже помогал – побитым, с порезами после разборок, всяким. Учил он и разным хитростям - нагнать температуру, вызвать на коже сыпь… И не обязательно тюремным - как дольше оставаться пьяным, что делать, чтобы стоял, сколько надо.
 А Шухову наоборот. Ему Аптекарь открыл секрет трезвости. В последнюю лагерную ночь.
***
Прожив в колонии около года, Шухов (теперь сильно постаревший, с мутным налётом седины на рыжеватых волосах и серой от цементной пыли кожей на лице) нашёл способ не мучить себя воспоминаниями и мыслями о доме. Способ простой – махать лопатой. Так, чтобы после работы ничего кроме ужина и сна не хотелось. Чтобы усталость придавила думание - лёг,  вздохнул: «Ещё один день…», зевнул, и... Без сновидений. Миг, и побудка.
Но думалось. Копошилось, извивалось мыслями-червями. В выходные, праздники и особенно в те дни, когда Шухов получал письмо или посылку. Писали Шухову трое – сын, жена и тётка. Посылки присылали бабы. Жена - папиросы, чай, консервы. Тётка – папиросы, портянки и носки.
Полгода назад посылки и письма от жены приходить перестали. И сын больше не пишет. С ним понятно – взяли в армию. Но жена?  Ждал месяц, второй… Ладно, посылки, мало ли что. Но почему Лида не пишет? Тут бы, не гадая, к ней, если освободят. Или тянуть ему полный срок?
Четвёртого ноября Шухова вызвали на «комиссию».
Вначале читали его характеристики. Одна короткая от бригадира, вторая на целый лист от начальника отряда.  Но суть та же - «трудолюбив», «выполняет норму», «в нарушениях режима замечен не был».
Потом начальник колонии зачитал «Указ Президиума Верховного Совета».  Шухов не понял ни слова – от радости и дрожи в ногах, которую он пытался унять.
- Готовься, Шухов, домой, - сказал ему хозяин, положив бумагу с указом на стол.
Тогда лагерный кум с хитрой рожей вынул из папки Шухова конверт.
– На! Что стоишь столбом? Письмо тебе.
Выйдя из УРО, счастливый Шухов о письме (оно было от тётки) забыл. Оно утонуло в мечтах.
На работе Шухова «поздравляли», с силой хлопая по спине и плечам, отпуская шуточки, выклянчивая вещи и продукты Шухова, которые он не возьмёт с собой. Смотрели на него с завистью, и от этого, к радости Шухова, добавилось ощущение, будто у него сегодня день рождения, и он получил подарок. Так и есть. Неужели свобода? Неужели он скоро будет дома?
Чтобы себя унять и не напортачить, готовя смесь, Шухов таскал и высыпал мешки. И они не казались ему тяжёлыми.
Но тяжесть пришла. После ужина, когда Шухов вернулся в общежитие и тёткино послание прочитал. Лучше бы он этого не делал. Лучше бы кум ему письма не давал – зачем теперь Шухову письма? Ведь специально гад вручил! Ладно сам прочёл, служба такая поганая, нет! Получи напоследок!
Тётка писала том, что у нее болят и пухнут ноги, что двоюродного брата Шухова отвезли в больницу с грыжей. И… о «бистыжай Лидке».
Как понял Шухов (малограмотная тётка писала бестолково, путая слова, теряя их окончания), его жена спуталась с  Жигаловой. Уже давно. Как пятидневку людям сделали, так и задурила – дома порой не ночует, пьянки-гулянки с мужиками. «Не хотела тебя огорчит но знать ты должон как муж. Храни  бог»
После последней строки у Шухова закрутило в животе и вспотели ладони. Кто такая Жигалова? Какие мужики, если бабе сорок на носу? Он допускал, что тётка сильно преувеличивает – его жена никогда ей не нравилась. Но зачем? Чтобы, как опер, плюнуть в душу? А письма, которые жена писать перестала, посылки? Выходит, амнистировали его в самое время. Чтобы он делал, если бы после такого письмеца оставался в колонии ещё год с хвостом? Не бывает худа без добра. Хотя, что здесь добро? Выпить бы!
Там, на воле, Шухов пил редко.  Боялся. Потому что дурел и становился бешеным. После первой-второй он смеялся, всех любил, но внезапно зверел, уцепившись за ничтожный повод. До драк или погрома не доходило – алкоголь забирал способность двигаться, Шухова шатало, он падал. Но орать и истошно материться мог. Чтобы буйного Шухова угомонить, ему наливали ещё, и тогда он отключался. Потом почти ничего не помнил. Нельзя ему пить. А как не вмазать, когда приедет? Как не выпить, если пошёл и купил. Это здесь не купишь, а там на каждом углу. Тем более никакие обещания и клятвы не помогали. Вот так же схватит за горло и держит, держит, не отпускает, пока не глотнёшь. А глотнул…
Мысли грызли, не давали заснуть. И если бы не измученное мешками тело, он так до утра бы и ворочался, страдая от тоски, ревности и желания курить.
Тётка любит делать из мухи слона. Может, с женой всё не так, на кой Лидке пускаться в бл...ство? Но и быть уверенным в её верности тоже невозможно. Хотя Шухов говорил мало, но уши не затыкал. И наслушался всякого. Суть такая: бабы долго без мужика не могут. И пока у них там не засохло, они независимо от возраста хотят. Зрелые даже особенно. Нет такой, чтобы не наставила своему мужику рога. Тем более, если он в заключении. 
Выходит, что может быть – Лидка живёт одна, сын служит.
Но прежде убедиться, выяснить. И тогда уже с полным правом устраивать разборки.  Это лагерный урок – не торопиться действовать, пока сам не убедился. Первая тюремная заповедь «Не верь!»
***
Последние дни в колонии, включая праздничное Седьмое, когда он дневалил, для печального Шухова слились в один. Серый и промозглый. То же было у него внутри.
- Что-то ты, Шухов, не особо рад, что откинулся, - говорили ему, когда он прощался.
- Зубы болят, - отвечал он.
- Хорошо, не хер.
- Кому как.
В лагерном, туго набитом автобусе, на котором Шухова и других освобождённых везли до станции, немного полегчало. В поезде (местный, составленный из заплёванных общих вагонов) стало ещё легче – всё-таки, он едет домой. Пять часов до узловой, там пересадка. Ещё полтора суток, и он в Краснокамске. Да где угодно! Нет теперь над ним надсмотрщиков и хозяев.
На «Кировском», как называлась пересадочная станция, возник соблазн – Шухова позвали в буфет отметить освобождение. Он было дёрнулся, но отказался, зная, чем для него это закончится.  Если пить, то у себя. И лишь после того, как сделает то, что советовал ему Аптекарь.  Конечно, в буфете можно было бы поесть, но аппетита у Шухова не было.
В плацкарте «пассажирского скорого» Шухов оказался в семь вечера. И только тогда окончательно ощутил, что зона для него закончилась. А он, пока сидел, от всего, что с ней не связано, отвык. Отвык от нормальных людей, наполовину состоящих из женщин, от их одежд и прочего; отвык от того, что к нему обращаются на «вы».  Косятся (возвращался Шухов, в том, в чём его задержали: в ватнике, сапогах, на штанах пятна машинного масла), но как к человеку. Отвык от занавесочек, чая в подстаканниках, от мелькающей за окном «жизни»: освещённых фонарями станций, машин на звенящих переездах, высоких берёз, корявых яблонь в палисадниках, домишек с печными дымками, дровяных поленниц... На одной из станций Шухов заметил велосипед, который кто-то прислонил к стене здания возле самых дверей: смотри-ка, велосипед! А я и забыл, что на свете есть велосипеды…
Народу в вагоне было немного, в отделении Шухова только бабка, проникшаяся к нему жалостью. Так Шухову показалось, потому что старуха угостила его капустным пирожком. Жевал и удивлялся тому, что пирожок (кисловатый, уже начавший подсыхать) такой вкусный – тоже, значит, отвык.
Но главный признак свободы, главное её доказательство – это отсутствие ограждающих пространство высоких стен и вышек с часовыми. Куда ни посмотри, как ни верти головой – всюду воля. До горизонта! 
Когда включили ночной свет. Шухов забрался на полку (белья брать не стал) и сразу уснул. И проспал почти двенадцать часов, в течение которых поезд довёз его Вологды. В Вологде добрая бабка сошла.
 Пока стояли, Шухов оправился в вокзальном сортире, ополоснул заросшее щетиной лицо, съел яйцо и кусок хлеба с килькой, с наслаждением запивая их лимонадом, накупил журналов и ещё успел до тошноты накуриться. Хорошо, мать честная, быть вольным! Вот только…
После Вологды Шухов (теперь в своём отсеке один) снова залёг и попытался смотреть журналы, но не смог. Мешали мысли о жене. О их прошлой жизни, когда они только поженились.
Лида вышла за него не то, чтобы без любви, но не с таким отношением, как у Шухова. Она-то для него была самой лучшей из всех знакомых девок, а вот он имел соревнователя. Гришку Солодова.  И быть ей точно Гришкиной, если бы не взяли его на флот. А он только что из армии вернулся. Увидел Лидку и сразу начал обхаживать. В Краснокамске Солодов больше не появлялся. Так, стало быть, изменила Лидка Солодову, не дождалась. Тогда Шухов был рад радёшенек, но теперь «измена» Гришке воспринималась им клеймом – не дождалась морячка и его не смогла дождаться.
Вспомнил Шухов их бедную закуской свадьбу. Зато была бутылка шампанского, за ним Шухов специально ездил в Пермь. Вот тогда и обнаружилась его слабость на спиртное. Он не бузил, но развезло его так, что уснул за столом. Проснулся рядом с голой Лидкой и сам голый.  Как оказался с ней в кровати, было или не было, не помнит. «Было -, сказала Лидка, обняла и шепнула - давай ещё…». Горячая баба его жена. Такая горячая, что теперь жжёт – а целкой ли она ему досталась?
Кроме злобной тоски воспоминания вызвали в Шухове усталость.  Такую сильную, что он повернулся к стенке (журналы полетели на пол) и снова уснул. И опять надолго.
Снилось Шухову детство: светит солнце, он сидит в лодке и ловит в Пальте рыбу. На берегу стоит отец и кричит: «Тащи, Ванька, тащи! Не видишь, клюёт?!». Шухов тянет, удилище гнётся, лодка кренится, но рыбина Шухову не под силу. Он начинает плакать, удочка превращается в лопату, а вода становится цементом. «Кидай, кидай! А то не будет тебе амнистии! – хрипло кричит Шухову батя, одетый в тюремную робу и неотличимо похожий на начальника отряда. – А бабы, они все бл...ди голодные. Акромя матери.  Держи, Ванька, от ней письмо!».  Потом Шухов ходил по вагону, ища выход. Выхода нигде не имелось, потому что это уже не вагон, а запутанный лабиринт…
Разбудил Шухова дробный железный стук – поезд гремел колёсами по мосту через Каму. Через сорок минут угрюмый, голодный Шухов стоял на перроне в Перми. Часы Шухова показывали девять часов Москвы. Значит, тут сейчас одиннадцать. Пятница…
***
Город встретил Шухова низкими тучами, холодом, многолюдьем, автомобильной толчеёй и проверкой документов. Мент, остановивший Шухова на выходе из вокзала, отвёл к себе в дежурку, где тоном следователя задавал ненужные вопросы и долго и дотошливо рассматривал «Справку об освобождении», её чуть не нюхая.   Не найдя, к чему докопаться, отпустил, бросив Шухову в спину: «Смотри у меня…»
В ближайшей от вокзала столовой Шухов о гнусном менте думать перестал. Он в прямом смысле слова чувствовал вкус новой жизни: стакан кефира, густой борщ со сметаной, пюре с подливой и куском мяса, опять же, мясной, заправленный майонезом салат. На запивку сладкий компот из сухофруктов.
От столовой до автостанции Шухов пошёл пешком. Для «привыкания» к тому, что он теперь, как все, и чтобы решить, что делать в Краснокамске.
Ещё недолго, и он будет дома, куда так рвался почти три года. Что его там ждёт?  И кто? И как? И куда ему направляться: к себе в квартиру, сразу к тётке? А кто ему откроет? До вечера все на работе. Тогда, к тётке. Или заглянуть к Носову (сосед-приятель Шухова по квартире) взять у него ключ, а заодно узнать о жене? А где сейчас работает Носов? Раньше в сапожной мастерской, а теперь? А Лидка? Всё там же?  Ладно, там видно будет. Главное, не торопиться, спешить больше некуда.
Имелась ещё одна причина топать ногами, а не ехать транспортом. Шухову надо зайти в аптеку за кофеином.
Способ, предложенный Аптекарем, был на удивление простым. Настолько, что, узнав его, Шухов, удивился:
-И всё?
-Всё. Но важна последовательность. Вначале разжуешь три таблетки кофеина, потом минут через пять глотни стопку постного масла. А чтобы не вырвало, закуси его куском рыбы. Лучше жареной. Затем полчасика подожди, и только тогда уже начинай пить. Хмелёк у тебя будет, а вот алкогольного одурения ничуть. Под стол не свалишься и в хлам не ужрёшься. Тебе же это надо? 
Ища аптеку, Шухов придумывал историю, чтобы кофеин ему продали так, без рецепта, если он необходим. Но рецепт на таблетки был не нужен.
Когда продрогший Шухов сел в краснокамский автобус, пошёл мелкий дождь, отчего «родные места» виделись им, как сквозь слёзы. И вновь подкатило – выпить!  Сразу по приезде. Хотя бы пивка. Для пробы, чтобы потом… Вот потом и опробует. Тогда не пить, терпеть. Но подмывает, подмывает, сука!
***
Дождь поумерился, став заметной лишь на лужах моросью. Не доезжая до Краснокамска (тащились почти час), автобус вдруг свернул и поехал незнакомыми Шухову местами – поддоны с кирпичами, краны, кучи песка, вагончики, какая-то улица, образованная новыми пятиэтажками, часть которых была уже заселена. Когда миновали строительство и со стороны Чапаева въехали на Большевистскую, Шухов понял, что новый квартал занял место заброшенных огородов и старых складов бумажного комбината.
До конечной Шухов не доехал и вышел у «Двойки». «Двойка» - гастроном, где он собрался купить папирос. Только их. Из магазина к тётке.
И вот там он встретил Кузьму Иорданова. Жил Кузьма недалеко от Шухова, а его дочь работала в одном цеху с Лидкой. Сам он ещё до ареста Шухова вышел на пенсию, занимая себя пропоем пенсионных денег или болтанием по городу в поиске того, с кем можно было бы выпить задарма.   
Иорданов вертелся у кассы, пересчитывая мелочь. Помятый, на похмелье, за время отсутствия Шухова сильно похудевший.
- Добавить, Кузя? – тихо спросил Шухов, подойдя сзади.
Кузя вздрогнул, обернулся и Шухова в первый момент не узнал.
- Ежели, конечно, можете. Это… Ты, что ли? Шухов?! Ванька?! А то я думаю, что за дед с бородой? Вышел?
-Выпустили.
-Ну, Ваня, ты и…
-Там не молодеют! - перебил Шухов и с тоской посмотрел в сторону винного отдела.
-Отметим? – через рот и язык вдруг вырвалось у него оттуда, где шевелилось желание. - Окончание моего рейса?
-Святое дело, Ваня. Святое дело! - осклабился Кузя, показав беззубый рот. – За такие события и не выпить. Амнистия… Во всех газетах писали. Как говорится, предупреждали народ.
Шухов уже жалел, что не сдержался и ляпнул. Можно было бы дать задний ход, сославшись на вечер или просто Кузю отшить, сунув ему трояк, но воли на это у Шухова не хватило.
-Только где? – спросил он. – Так, чтобы не помешали?
-Так это… В павильоне!
-Который у парка? Ещё цел? 
-А куда ему деться.
-И воблу к пивку дают?
-Не «дают», Ваня, а продают. До коммунизма пока не дожили.
-Тогда организуй, - Шухов вынул из-за пазухи предпоследний «зарплатный» червонец. – И чтоб вобла была. Или что рыбное. Себе закусь придумай сам, я скоро подойду.
-А это…
-Иди! – резко повысил голос Шухов.
Кузя чуть не бегом покинул магазин.
«Что это я ним, как с «шестёркой»? – злясь на себя, подумал Шухов. – Выходит, нахватался лагерных замашек. Полегче мне надо, полегче…»
В парковый павильон-разливуху Шухов заглядывал редко. И то, только с сыном, когда после качелей обоим хотелось пить, или его Сашке по большой нужде, поскольку к павильону был пристроен сортир.
Купив подсолнечного масла и папирос, Шухов пошёл к парку.
Кофеин стал жевать сразу. Вкус его походил на обжигающую язык горечь чифира, который Шухов один раз пробовал на зоне, но именно из-за горечи только один раз.
Масло Шухов глотнул, согласно инструкции Аптекаря, ровно через пять минут. В подъезде, оставив там же початую бутылку. Масло тошноты не вызвало. Но Шухову показалось, что он до предела объелся. У парка чувство тяжёлой сытости ушло. А вот сердце трепыхалось. То ли от кофеина, то ли от волнения.
Едва Шухов вошёл, снял кепку и обтёр о штаны ладони, как к нему подскочил Кузя:
- Здесь, Вань, это… С нами Лёха Егоров будет из твоего гаража. Прихожу, а он тут. Ничего?
-Ничего. Правильно сделал, Кузя. Мне старым дружкам пива не жалко.
-И беленькой. Я, Ваня, ещё и водочки взял. Ну иди садись, а мы сейчас.
-А рыбы?
-И воблы гору, и ставридии копчёной. Всё, Ваня, как ты просил. А себе…
-Кузя! Я ведь тебе не начальник. Не надо передо мной отчитываться – что взял, то взял. И не суетись, не суетись, Кузя.
-Так ведь такой день!
-Какой?
-Ну… Это…
-Ещё один?
-Не понял?
-Это я себе. Давай действуй, Кузя.
-Ага. А ты, Ваня, устраивайся.
Устраиваться Шухов не стал, и пока Кузя носил от буфета кружки с пивом и тарелки с закуской стоял в дверях. Нутро забегаловки чуток изменилось. Столики были только сидячими, свет на предлагаемые закуски бил из неоновой лампы, на стене появилась табличка «Приносить с собой и распивать спиртные напитка категорически запрещено!». Буфетчица (толстощёкая кудрявая баба) имела на брюхе белый фартук и в волосах кокошник - совсем, как ресторанная официантка.
Ещё Шухов успел заметить в углу зала пьющего пиво старика. Кроме него, Кузи и сидящего за столиком у окна Егорова в зале никого не было. Лёха ещё больше оплешивел, и судя по его распухшей физиономии баранку теперь не крутил.
В центре стола стояла тарелка с воблой и бутылка водки.
***
Шухов пожал Лёхе руку, сел, и чтобы, избежать ненужного приветственного трёпа, щёлкнул по бутылке:
- Разливай, Егоров. После потолкуем.
Пока Лёха наполнял стаканы, Шухов смотрел в окно, в небо, очистившееся от туч. А если средство Аптекаря сработает? Рыбы-то перед выпивкой не поел. Сейчас выпью, и... И что? Поздно теперь бздеть.
- Ну, это… Как говорится, с возвращением! – Кузя протянул Шухову стакан и поднял свой. - За тебя Ваня. Сегодня пьём только за тебя. Бывай, как говорится!
-Погодь.
Шухов взял с тарелки кусок ставриды, откусил и, не жуя, проглотил.
-Теперь можно.
Чокнулись. Выпили. Кузя жадными глотками, Лёха одним махом, Шухов с осторожностью, точно это не водка, а кипяток. Чуть запив её пивом, взялся чистить воблу.
Несколько минут сидели без слов. Ожидая воздействия и глядя, как чёрные ногти на грязных пальцах Шухова сдирают с ссохшейся рыбёшки чешую. Глядели Лёха и Кузя, Шухов смотрел в себя, чувствуя разливающийся по телу жар.
Началось… Пошло…Так всегда бывало и раньше – сначала становится жарко, потом ему становится весело, и попутно тяжелеют и слабеют ноги. Дальше теряют ловкость руки, а что потом, он уже не помнит.
- Ну, как у вас прошли праздники? – спросил Шухов, «запуская» разговор. – Ходили на демонстрацию? Давай ты первый, Кузя.
-Святое дело, Ваня! Вместе с дочкиной колонной. Там хохма вышла. Перед самой трибуной...
Шухов жевал пропитанные солью, жёсткие рыбные волокна, кивал и улыбался. Улыбался не от хохмы (в то, что рассказывает Кузя, он не вникал), улыбался тому, что способ подействовал. Спас его Аптекарь! Жар ушёл, но не было никакой слабости в ногах и глупого, весёлого благодушия. Наоборот. Было ясное понимание, что радоваться нечему. Но и рыдать от жалости к себе никаких позывов. Чего ему рыдать? Жил же он почти три года без жены? Обходился? И теперь будет жить один, пока сын не отслужит. И то под вопросом – может, она и не гуляет вовсе? Кто сказал? Так тётка из ума выживает, вот ей и мерещится. И не такое может. Нет причин для печали. Если глянуть с другой стороны, то одному даже легче. И скандалов не будет, и сам себе хозяин. Хорошо одному. И сейчас хорошо. Так, чуть-чуть. Греющий душу «хмелёк», как говорил Аптекарь. Без «печного» ощущения в голове, если сравнить её с печью и задвинутой заслонкой дымохода. И вялость его не накрыла. Одна лишь бодрость. Помог ему Аптекарь. Золотой старик.
Купили ещё. И водки, и пива. А Шухову хоть бы что! Как и не пил вовсе.
***
Из павильона (теперь зал был полон, плавал в густом табачном дыму, гудел голосами) Шухов вышел, когда стемнело. Оставив там вдрабадан пьяных Кузю, Лёху и свою кепку.
-Хо-о-о… - выдох Шухова сопровождался паром. Знать, здорово похолодало. Но ему тепло. И в голове нормально. И ноги крепко держат, хоть пляши. И в руках имеется сила. 
Так, ещё раз в нужник, на автобус, и домой – Лидка уже вернулась с работы. Может, она его даже и ждёт. Как узнала об амнистии, так и ждёт каждый вечер. А вот и он – три звоночка, хруст замочка:
-Здравствуй, жёнушка.
Как ни умел Шухов выведывать необходимое, но толком о Лидке ничего не выяснил. Работает там же. Живёт, как жила. Поддаёт или нет, неизвестно. Ни Кузя, ни Лёха пьяной её ни видели. И мужиков возле тоже не замечалось. Ни своих, ни строителей (они-то в павильон и привалили), никаких. Несколько раз Кузя жену Шухова встречал на улице. Последний раз на мосту через Ласьву. Расфуфыренная, с помадой на губах. Видать, направлялась в гости.
Жигалова – баба ещё та.  Вот она любит, когда вокруг неё вьются. Только подмигни. Работает на «Нефтегормаше». Там после автобазы работал и Лёха. Грузчиком. Жигалова в столовой поварихой.  Живёт в частном секторе. С кем, где точно, Лёха сказать не мог.
А начальник снабжения Гостюхин, из-за которого Шухов сел, уволился сразу после суда. Вроде сейчас на заводе металлосетки – Лёхе насрать, где Гостюхин сейчас.   
***
В парке, через который Шухов направился к остановке, он слега заплутал - не горели в парке фонари! И это неправильно. Могли бы зажечь, а не экономить. На зоне горят постоянно. И не лампы, а прожектора.
Автобуса долго не было. Поэтому набилось порядком. И это тоже Шухову не понравилось. И полз автобус еле-еле, подолгу замирая на остановках, чтобы одних выпустить и столько же впустить. Так и до утра можно ехать, а там Лидка ждёт.
Чтобы скорее её увидеть, выпрыгнув из автобуса, Шухов до дома решил пробежаться. И ещё как пробежался!
У подъезда покурил. Но не вошёл. А специально обошёл дом, чтобы взглянуть на своё окно - кольнула сердце Шухова тревога. 
Света не было… У Носовых горело, у Шульженки горело, во всём дома горело.  а у него чернота. Спит? На часах только начало девятого. Кто в такое время дрыхнет? Может, на кухню вышла? И вышла, а свет зачем гасить? Тоже экономит? А если нет Лидки дома? В гости убежала. Как Кузя говорил? «Расфуфыренная и с помадой на губах»? Он вернулся, как стекло трезвый, а она в гостях. Она у этой шалавы Жигаловой!
Сердце Шухова заколотилось, нагнетая в него обиду. И вместе с ней желание за обиду отплатить. Но не только Лидке. Не только Жигаловой, которой морду в кровь разбить мало, а прежде Гостюхину. С него, ушлой гниды, начались беды Шухова. Шухов в тюряге лопатой машет, а Гостюхин тут воровать продолжает. Должок с тебя, Гостюхин!
Гостюхина ещё во время следствия Шухов простил. Ведь видел в нём гниль, чувствовал, что связываться нельзя ни за какие деньги.  Но связался. Поэтому в полученном сроке виноват не он, а сам Шухов.
Нет. Не Шухов виноват – он! И в том, что Лидка дома не ночует, тоже виноват Гостюхин. И то, что сейчас Шухову хочется выть, тоже вина Гостюхина! А Сашка?! Сынок?  Ушёл в армию, без родного отца на проводах. Как Шухов. Но батю Шухова на фронте убили. А Шухов-то живой. Вот только сидит. А по чьей вине? К Гостюхину!
Адрес Шухов знал. В гостях не был, не довелось, но знал: Пушкина один, квартира двадцать три. Теперь настала пора в гости к Гостюхину заглянуть. И чем скорей, тем лучше.
Шухов вновь побежал на остановку. Хрипя грудью, ломая подмётками сапог ледяную пенку на лужах, порой поскальзываясь и громко матерясь. Не замечая обжигающего открытый рот ветра и не слыша, как отрываются на ватнике пуговицы.
С автобусом повезло – смог его Шухов остановить, выскочив перед ним на дорогу, растопырив руки:
- Стой, сволочь!
Потом он… Потом… Потом было что-то ещё, а после Шухов уже стоял на тусклой лестнице и давил в кнопку звонка.
Открыла бабка.
- Мать, позови мне Гостюхина, - чтобы бабка не прикрыла дверь, Шухов упёр в неё сапог. – Да ты не бойся, я тебя не трону, ты Гостюхина приведи. Скажи, рассчитаться хочу.
Бабка зашаркала по коридору. А Шухов, распахнул квартирную дверь настежь и сдвинулся из проёма в сторону, чтобы его не было видно. И хотя сердце его билось так, что с шумом отдавало в висках, смог услышать её скрипучий голос:
- Сергей Иванович, там к вам человек. Говорит, долг принёс.
-Какой человек?
-Да откуда мне знать.
-Сейчас.
Сколько длилось «сейчас» Шухов измерить не мог. Но показалось, что очень долго. Наконец Гостюхин вылез на лестницу, заметил Шухова, но не узнал.
-Что вам надо, товарищ?
-Ты мне не товарищ, - просипел изнемогший от нетерпения Шухов, сделал пальцами «вилку» и ткнул ею в свиные гостюхинские глазки. С наслаждением и что есть силы.
Гостюхин даже не завыл. И не схватился за лицо. Он рухнул, треснувшись башкой о ступени.
Теперь к Жигаловой! Теперь к Жигаловой!
***
Как Шухов оказался на другом берегу Ласьвы, как бегал по проулкам и переулкам, ускользнуло. Но как спрашивал, где её дом, помнит. У тётки, тащившей  вёдра с водой. Хорошая примета!
Жигалова обитала совсем недалеко от колонки. Домишко низкий, но комнат много, застеклённая веранда с горящей там лампочкой. Яблони, грядки, сарай, ограждающий территорию хозяйства штакетник, калитка на щеколде. Слабая щеколда – пнул и калитка распахнулась.
Веранда не заперта.  На ней перевёрнутый ящик, скамья, на которой курит молодой мужик. Пусть пока подымит.
В тёмных сенях Шухов споткнулся о половик и чуть не упал. В кухне тоже половики, топится печь, воняет жареным, в углу висит икона «Троицы». Такая же, как у тётки. Дальше комната. В комнате разгар пирушки – стол со жратвой, бутылки, рюмки, стаканы… За столом мужики в костюмах вперемешку с бабами в нарядных платьях, и его Лидка усевшись отдельно на оттоманке. От вина или чего иного до помидорного цвета румяная.
Шухов вошёл, компашка затихла. А как затихла, так Шухов и перестал её замечать. Только он и Лидка:
- Ну здравствуй, жёнушка. Вот и я.
- Ваня! - Лидка вздрогнула, рот её открылся, глаза наполнились ужасом.
-А что ты здесь делаешь? - спросил Шухов. Одними губами, потому что звука его  горло в тот момент не давало.
Но Лидка поняла.
-Я… Мы празднуем день рождения. У Кати сегодня день рождения. - Лидкин подбородок начал трястись.
- Рада? Что я вернулся? Что меня отпустили?
- Рада, Ванечка, очень рада.
-Так что ж ты не смеешься от радости? Чего не лыбишься? Что ж ты, падаль, не лыбишься мне? А?!
«А?!» Шухов гаркнул. Потом сделал шаг и скрюченными большими пальцами стал растягивать Лидкин рот. Шире (открылись зубы, десна, багровая дыра гортани), ещё шире. До тех пор, пока не порвались края губ, из которых на сложенные в мольбу Лидкины руки побежали струйки крови.
-Вот так. Теперь вижу, что рада.
-Эй! - кто-то сзади Шухова обхватил. Какая-то баба завизжала:
-Удерживай, удерживай его, Витя! Он нас всех! Этой ейный муж! Милиция! Зовите милицию! Помогите!  Коля, помоги Вите! Милиция, убивают! Коля!
Шухов лягнул стоящего сзади сапогом по голени, развернулся и…
И опять его понимание исчезло и вернулось только на берегу реки.
 В стоячей, подмороженной воде отражается луна, на той стороне Ласьвы мерцают огоньки домов, и лают собаки. Костяшки пальцев у Шухова разбиты, в правой руке столовый нож. Он стоит у самой кромки. Ватник распахнут, рубаха на груди разодрана. Губы горят, и страшно хочется пить.
«Это от воблы», - определил Шухов, сунул в карман ватника нож и нагнулся к воде, её зачерпнуть. Но не сохранив равновесие, упал в воду полностью. «Мырнул». Смеясь, встал (воды оказалось по колено) и, чавкая сапогами, вылез, чтобы беспробудно упасть в уколовшие лицо и шею кусты.
К утру он замёрз. Его тело. Но тот, который воспринимал себя Шуховым, оказался перед сидящим в высоком кресле длиннобородым стариком в балахоне. Его Шухов видел совсем недавно.
У бестелесного Шухова тоже было тело. Поэтому он смог у странного старца спросить:
-Ты кто?
-Я - Бог.
-Бог?
-Бог, Иван Денисович. Владыка жизней и мира.
- А вот и врёшь. Никакой ты не Бог. Ты – дьявол. Потому как, если б ты был Богом, то в мире царили бы любовь, радость и правда. А где они? Нету их. Кругом только ложь, несправедливость и горе.
Шухов прыгнул к креслу, схватил дьявола за бороду и, её задрав, полоснул по горлу. Столовым ножом Жигаловой. Вот тогда для него всё закончилось…
 
24.02.26
*Ваше здоровье, Александр Мартыныч. 1967, Игорь Попов