Сказание о Дишасаге

Сказание о Дишасаге

(Из уст хранителя башен, записано внуками)

Когда в доме вспыхивает спор, что жарче горского очага, или когда младые, чьи глаза еще не присыпаны пылью дорог, начинают пытать старших вопросами, чья мудрость выше башен Эрзи, — мы идем к Нему. К Нашему Деду.

Мы не ведаем, сколько зим укрыло его голову снегом седины. Кажется, он помнит те времена, когда эти камни еще не знали кладки, а лежали просто так, ожидая своего часа в руках Творца. Мы никогда не звали его просто «Деда» или по имени, ибо имя его сокрыто в веках. Мы звали его Дишасаг. «Ученый человек», «Тот, кто знает Свет».

И он всегда, с тех пор как я себя помню, начинает свой рассказ одинаково. Голос его подобен шороху сухих листьев, срываемых ветром с векового дерева:

— В прошлом... в прошлом «диша’нах» говорили...

---

В тот вечер он сидел у подножия родовой башни. Солнце уже коснулось зубцов камня, и седая борода старца переливалась расплавленным серебром на ветру. Мы пришли к нему с вопросом, что жалил наши сердца острее кинжала.

— Скажи нам,  Дишасаг, — начал самый смелый из нас, — почему у народа нашего столько имен, сколько звезд на небе ? Мы зовем себя Г1алг1а, но соседи-грузины кличат нас кистами, древние летописи полны именем дзурдзуков, а книжные люди говорят, что мы — вейнахи. Неужели нас так много, что на всех не хватит одного имени, или имени нашего одного — мало?

Дишасаг улыбнулся. Улыбка его скользнула в седые усы, точно луч солнца в горное ущелье. Он поправил папаху, что помнила, наверное, еще шерсть тура, и перевел взгляд туда, где догорающий свет лизал макушки башенного замка.

— Э-э, доттаг;ий, слушайте не ушами, а сердцем. И запоминайте не умом, а костями, чтоб передать своим детям. Всё, о чем вы спросили — это лишь отголоски, эхо нашей великой и древней как мир Веры.

Он помолчал, будто собирая воедино нити времен.

— Знайте: до того, как мы стали народом, пашущим землю и пасущим овец, ингуши были Религией. Мы были верой земледельцев, помнящих заветы самого Нуха (мир ему!). Потому, в отличие от прочих племен, что гнули спину перед царями и феодалами, нами правили иные. Нами правили не по крови, а по духу! Страной нашей вершили 12 Судей Страны, Мехка-Кхел, что заседали при Храме. И правили они не от себя — от имени самого Дала!

Дед сделал паузу. Тишина повисла в воздухе такая, что было слышно, как потрескивает шерсть на его бешмете.

— В Коране, в священной книге, описан народ, подобный нам. Бессословный народ, ведомый двенадцатью Судьями. Но ваша школьная история, та, что пахнет типографской краской, не ведает этой древней правды. Не ведает тех времен, когда нами, как живой молитвой, управлял Сам Бог через избранников. Свободу, что была дарована нам как исключительное право от Всевышнего, люди сегодня путают с анархией, с ордынским беспределом, где правит вожак-кровопийца.

Мы переглянулись. В наших глазах плескалось изумление, гуще горного озера. Ни один учебник не говорил такого.

— Вы знаете, — продолжил Дишасаг, и голос его окреп, — что слог «Ди» на нашем священном наречии означает Религию, Культ, Веру? Отсюда и слово «динал» — характер и воля. Ибо вера, словно молот кузнеца, кует характер, делает человека тверже кремня. Так вот, у Бога, как и сейчас у Аллаха (Велик Он и Славен!), как и в те далекие времена, было много имен. Много священных смыслов, недоступных простому смертному. И люди должны были запомнить эти имена, чтобы в час нужды воззвать к Нему правильно, чтоб молитва их долетела до Престола.

Дишасаг поднял сухой, жилистый палец к багровеющему небу, приковывая наше внимание, точно пророк, получающий откровение.

— И разные наши общества, разные тейпы, разные ущелья, где селились наши предки, брали себе эти священные имена. Это был не просто выбор, это был обет. Они брали имя Бога, чтобы стать ближе к Нему, чтобы дышать с Ним одним воздухом. Одни называли себя в честь Г1ал и Г1а — так родилось имя Г1алг1а, что стало щитом нашим. Другие помнили имя Кий, имя Фяп — и называли себя Кисты, Фяппи, и были они крепки, как башни. Третьи славили имя Вей — так появились Вейнахи, чей дух был необъятен, как эти горы. А грузины, наши мудрые соседи, услышав от далеких предков имя Дзаур, прозвали всех нас Дзурдзуками. Запомните, дети Бога : это не просто клички, навешанные торопливыми чужеземцами. Это — молитва, застывшая в имени. Это — слеза благодарности, превратившаяся в жемчуг.

Мы затаили дыхание. Казалось, даже ветер стих, слушая Деда. А он обвел рукой горизонт, где, словно стражи вечности, стояли силуэты старых башен и белели на холмах каменные склепы — малхакаши.

— А видите эти камни? — голос его дрогнул от любви. — Башни и склепы — это тоже плоть от плоти нашей старой веры. Это не просто дома, спасающие от непогоды, и не просто могилы, спасающие от тлена. В те времена каждый род брал на себя великое, почти непосильное обязательство перед Богом. Род давал обет. И в честь одного из священных имен Всевышнего, в один священный год, зачинал он родовую башню. Строили ровно год — ни днем больше, ни днем меньше. Клали камень к камню не столько руками, сколько душой, вкладывая в стены силу рода, его честь и его молитву. И называли башню божественным именем. Это был символ веры рода, его пуповина, связующая с Небом. Поэтому вы не найдете здесь крепостей, что строятся веками. Крепость строит страх. А наша башня строилась как вспышка веры, как обет, исполненный ровно за один оборот солнца вокруг наших гор.

Он вздохнул, и вздох этот был полон горечи и гордости.

— А склепы... Наши «малхакаши» , «солнечные»... Сегодня в таких склепах хоронят элиту духа — святых, пророков, устазов и мудрецов. Тех, кто при жизни был достоин вечного покоя в божественном доме. А в древности склеп был продолжением храма, знаком отличия всего нашего народа — народа ученых храмовиков, диша’нах. Мертвые там не просто спали — они сторожили живых, напоминая о завете.

Дишасаг умолк. Умолкли и мы, потрясенные до глубины души. Тишину, упавшую на аул, нарушал лишь стрекот цикад, похожий на звон звезд, да где-то внизу, в долине, блеял овцами запоздалый пастух, загоняющий солнце в загон ночи.

— Вот так, — подытожил старец, и голос его звучал уже тихо, как эхо в пустом склепе. — В наши дни вы видите ингушские башни в новостях из далеких столиц. Их ставят на площадях, и они стоят там со времен Рима и даже раньше — как памятники Богу. Люди смотрят на них сквозь стекла машин и думают: «Какая древняя архитектура». А мы теперь с вами знаем тайну. Мы знаем, что там, за этими камнями, стоит — символ Всевышнего, застывшая молитва наших предков, их крик любви, обращенный в небо. Так что, когда вас спросят, почему у ингушей много имен, почему их башни так высоки, а склепы так святы — отвечайте. Отвечайте гордо: это не путаница и не случайность. Это — эхо Бога, разлетевшееся по горам. И звучит оно на языке-матрице, на нежном, как шелк, и твердом, как сталь, языке Нана-мотт.

Мы снова посмотрели на закат. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в цвет граната и крови. Дед говорил, что в древности верили: по небу его везет огненная верховая лошадь. И поэтому «день» у нас до сих пор зовется «Ди» — в честь того самого Света, что скачет по небу на коне.

Мы посмотрели на Деда. Наш Дишасаг, седой и мудрый, как тысячелетняя гора, сидел неподвижно. И мы поняли: он и есть тот самый ди-конь. Тот самый небесный скакун, что несет нам свет истины из глубины веков, освещая нам путь сквозь тьму забытых времен, чтобы мы, не дай Бог, не споткнулись и не упали в пропасть беспамятства.