Эндоярус

      Вдоль заброшенных новостроек женщина в комбинезоне тащила за собой маленького мальчишку в рваной зимней куртке.
      Щурясь и прикрывая лицо рукой, ребенок боролся с колючим снегопадом и без всякого желания семенил по скользкому асфальту, забавно фыркая от холода. Когда мальчик начинал упираться и останавливался посреди дороги, Иллиак отвешивала ему крепкий подзатыльник. После чего ошарашенный ребенок сплёвывал несколько грязных матерных ругательств и, озадаченно насупившись, продолжал идти.
      – Эй, а почему в тех домах никто не живет?
      За последние полчаса мальчишка успел надоесть своим любопытством, заваливая Иллиак глупыми вопросами, на большую часть которых она даже и не знала ответа.
      «Почему не живут? Да, потому что живых в городе осталось не больше тысячи»
      – Стой! А куда ты меня тащишь? – вместо ответа по улице разнесся голосящий вопль вьюги. – Я не хочу, чтобы меня разбирали на запчасти! Я домой хочу!
      – Никто не спрашивает тебя, чего ты хочешь.
      Холодный, бесчувственный голос Иллиак заставил ребенка поёжиться. После таких слов ветер, забивающий ноздри снегом, уже не казался главной проблемой.
      – А что со мной будет? Потом? А? Ну, потом, когда разберут?
      – Ничего не будет. От разобранных остаётся один только эндоскелет, который выбрасывают.
      – Ууу! – неправдоподобно заскулил мальчишка. И снова стал вырываться. – Нет у меня никакого эмдосхелета! Нет! Отпусти! Мне руку больно!
      Не выпуская ручонку ребенка, женщина остановилась, вздохнула и лениво замахнулась на него кулаком. Мальчик зажмурился, ожидая расправы. Снежные бисеринки приземлялись на его грязных, замусоленных волосах, напоминавших жеваную бумагу. Вместо наказания, Илл ухватила своего спутника за подбородок и повернула правой стороной лица к себе. Волнистая полоска ржавчины под глазом спускалась до краешка губы. Глаза черные, зрачки неестественно большой формы, и взгляд стеклянный.
      – Не корчись. Почти добрались, – спокойно сказала женщина и потащила ребенка в арку между пятиэтажными домами.
      Узкий проулок, в который они вышли из арки, освещался небольшой неоновой вывеской: «Прием, скупка бионических деталей, нерабочих тел. Круглосуточно. Вход с обратной стороны». На железной двери под вывеской табличка: «Внимание! Вход только для сотрудников»
      Илл извлекла из кармана комбинезона звенящую связку ключей и принялась поочередно проверять каждый ключ, проворачивая его в замке. Только сейчас женщина вспомнила о необходимости сообщать Шефу о «найдёнышах» ещё на месте их обнаружения. Как всегда, может не найтись свободной комнаты. Или все механики для разборки окажутся заняты.
      – Ладно, посажу его в свой кабинет пока что, – чуть слышно пробормотала Илл, наконец, справившись с ключами и дверью.
      Отопительная система померла на прошлой неделе, поэтому внутри, просочившись через щели и дыры в стенах, собрался весь уличный холод. Мальчик, шлёпавший следом за Иллиак, кутался в воротник своей курточки, чтобы отогреть замерзшее лицо.
      – Здесь ждать будешь, – Сказала Илл, запуская ребенка в тускло освещенную комнату с небольшим решетчатым окном, из которого открывался вид на центральную телебашню. Точнее, на обугленный металлический остов, оставшийся от нее.
Мальчик робко обошёл заваленный бумагами стол и залез с ногами на стул без спинки.
      «Почему именно я, – подумала Илл. – Должна возиться с этими ржавятами?»
      Пару месяцев назад кто-то из сослуживцев Иллиак в шутку назвал бионических кукол, запчасти с которых соскребала их контора, уменьшительно-ласкательным «ржавята». Почему-то дурацкое слово надолго засело в её голове, словно бы что-то значило.

      Насвистывая импровизированную мелодию, Джира ампутировал конечности бракованных кукол, с которых в соседнем отделе цеха предварительно снимали кожу. Справляться с такой работой, имея при себе только одну руку, было непросто, но за двадцать лет Джира неплохо приспособился управляться со своей культёй, не замечая инвалидности.
      По его лицу медленно стекал пот, гладко выбритый подбородок и щеки покрывала мелко нарезанная металлическая стружка. Глаза защищали прозрачные поликарбонатные очки.
      Перед разделочным столом располагались три пластмассовых контейнера: руки складывались в контейнер с красным рисунком, ноги – в контейнер с синим рисунком, голова и туловище – в последний контейнер.
      Из громкоговорителей раздался раздражающий вой, информирующий об окончании смены. Джира отключил пилу, наблюдая, как режущий диск замедляется и засыпает. Сняв очки, мужчина вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Он перебросил последнюю партию металлических рук и ног в соответствующие контейнеры. Затем подтащил контейнер без рисунка поближе к обезглавленному телу, обхватил безголовое туловище одной рукой, приподнял его, спустил со стола, собрался с последними силами, и забросил туловище в контейнер.
      От подъема тяжестей у Джиры загудела спина. Мужчина выпрямился, выгнул ноющую спину, несколько раз потянулся вверх, привстав на носки. Перед уходом, он взглянул в один из контейнеров, на дне которого около десятка искусственных голов таращили пустые стеклянные глаза. Пересчитав и сверив их количество с числом на информационном планшете, мужчина снял с себя рабочий халат.
      Джира помассировал ладонь, на которой образовался прозрачный мозолистый пузырь. Затем затолкал контейнеры с конечностями роботов на специальную транспортировочную тележку и покатил запчасти в сторону приемного пункта.

      – Ладно, сиди тихо. Я скоро вернусь.
      – Я кричать буду! – заявил ребенок, словно совсем не услышал слов женщины.
      – Рот заклею, – спокойно сказала Иллиак.
      Но угроза не подействовала:
      – Драться буду! Вопить буду!
      В подтверждение своих слов мальчишка истошно закричал и заткнулся только, когда его прихлопнули папкой с бумагами. Илл вытащила из-под стола проектор, включила его, направив объектив на стену. Лампочки светодиодов быстро разгорались: рядом с листом безопасности замерцало окно со списком видеофильмов.
      – А это что такое? – спросил мальчик, раскручивая в руке оставленную кем-то из инженеров стальную щетку для зачистки металла.
      – Щетка, чтобы ржавчину с таких, как ты, счищать после демонтажа.
      Женщина покрутила колесико проектора, настраивая четкость изображения. Затем запустила первый попавшийся фильм.
      – Шкряб, шкряб делает щеточка! – весело произнес ребенок. А затем разозлился и начал снова кричать, обливая Илл некультурными эпитетами. А потом завис на полуслове, тряхнул головой и улыбнулся во весь рот.
      После такого поведения Иллиак уже не сомневалась в наличии у него поврежденных микросхем.
      – Я тебя запру. Сиди тихо и смотри фильм. Вернусь через пятнадцать минут.
      – Ничего не слышно в твоем фильме! – тявкнул мальчишка, выпятив губы.
      Женщина подсоединила колонки к проектору и сразу же комната огласилась бархатным голосом диктора:
      «… должен вам сказать, что мы вовсе не хотим завоевывать никакой Космос. Мы хотим расширить Землю до его границ. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Нам нужно зеркало… Мы в глупом положении человека, рвущегося к цели, которой он боится, которая ему не нужна...»
      Когда Иллиак закрыла дверь и заперла её на ключ, то из кабинета донеслись приглушенные матерные ругательства вперемешку с риторическими вопросами, которые ребенок задавал невидимому рассказчику документального фильма. Илл искренне надеялась, что никто не услышит воплей ненормального «ржавёнка», пока она не вернётся сюда вместе с механиками.
      Прежде чем направиться к Шефу, Иллиак завернула в уборную. Она строго взглянула на свое отражение в зеркале. Высокий темноволосый силуэт. Тощее симметричное лицо с выражением, как у мертвеца. И застывший, ничего не выражающий взгляд.
      На зеркальную поверхность приземлилась крохотная ночная бабочка, уставшая биться в люминесцентную трубку на потолке. Илл аккуратно раздавила её большим пальцем. На стекле остался мутный кровавый след, а придавленная тушка насекомого свалилась за раковину.

      Снег не прекращался всю ночь. Утром метель усилилась. Дорогу, по которой Джира всегда ходил домой после ночной смены, напрочь замело. Пришлось пробираться по сугробам до входа в метрополитен. Хотя метро и не работало уже лет десять, как Джира себя помнил, зато по подземным переходам можно было нехило срезать до жилых кварталов. Главное, не нужно бороться с сугробами.
      Свет в переходе не горел. Джира знал об этом, поэтому носил с собой фонарик. А ещё раскладной походный нож, жгут, бинты, и нательный бронежилет. Очень легкий.
      Вдалеке маячили чьи-то силуэты – бездомные, наверное. Джира не боялся – у него есть нож. А у ножа есть Джира. И они взаимодополняли друг друга всегда. 
      Свет фонаря выхватывал разрисованные стены подземного перехода, на которые беспорядочно налепили вырезки из газет, рекламные листовки с распродажами и акциями, а также объявления о пропажах людей. В стене углубление и дверь. За ней спуск в бомбоубежище. Джира вспомнил, как однажды, ещё до того, как мир окончательно рухнул, они с женой прятались внутри. Длинная лестница вниз, несколько железных дверей и комнаты, стены которых обиты металлом.
      Мест всегда не хватало, стоять запрещалось, поэтому люди, спустившиеся самыми последними вместо того, чтобы сидеть на прикрученных к полу стульях, лежали на грязном полу. В тот раз «лежачих» оказалось слишком много, и Лиза, сидевшая рядом, предложила Джире уступить своё место кому-нибудь из «лежачих». Просто так, чтобы сохранить человеческое достоинство.
      Лизе всегда было важно, чтобы люди смотрели на неё с достоинством. Восхищением. Джира старался в прямом смысле слова «выбить» эту привычку из своей жены. И правда, трудно смотреть с восхищением на женщину с разбитым лицом.
      Пережёвывая воспоминания, Джира не заметил, как за спиной замельтешили тени. Даже звук шагов не услышал. Налетели вдвоём: один крепко схватил сзади за шею, второй начал бить.
      Джира пытался сдернуть удушающую руку, укусить её. Пока он клацал зубами, ему попали в живот. Но броник под курткой погасил жёсткую атаку. Человек, вложивший всю силу в этот удар, застонал от боли. Кажется, он сломал себе пару костяшек, если не кисть целиком. Второй противник душил всё сильнее. Джира наотмашь пытался отбиться локтем, бил ему по голове фонарем, зажатым в руке. Бесполезно. Он выбросил фонарь, нащупал лицо нападавшего, и ткнул прямо в глаз большим пальцем, стараясь затолкать его под верхнее веко и глубже в глазницу. Человек ослабил хватку, и Джира умудрился вывернуться.
      Он бросился бежать, на бегу доставая раскладной нож. Преследователи гнались следом. Чтобы его снова не «задушили» Джира прижался вплотную к стене, крепко сжал в единственной руке рукоять ножа, выставил перед собой.
      «Здесь меня и прикончат»
      Один из нападавших бросился на мужчину, но был остановлен резким выпадом. В темноте невозможно различить лезвие ножа, пока оно не пройдётся по твоему лицу. Раненный противник отшатнулся, не издав ни звука. Джира бешено резал воздух вокруг себя и несколько раз попал. Стараясь оставаться как можно ближе к стенке, он рванул к тому месту, где остался лежать брошенный фонарь. Мужчина весь вспотел от борьбы и бега, у него неистово болела шея и ноги.
      Вернув себе фонарь, он замер. Прислушался, ожидая продолжения драки, но никто больше не нападал.
      «Вот же хрень! Я реально ещё живой!»
      На прежнем месте, где Джира размахивал ножом, на корточках сидел человек. Он пытался встать, держась одной рукой за голову, второй – за стену. Второй нападавший, вероятно, сбежал.
      Джира проверил нож, кое-как закрепил фонарик на куртке, и направился к человеку у стены. Тот уже поднялся на ноги и, услышав быстрые шаги в свою сторону, поковылял прочь. Но Джира догнал его и припёр к стене, приставив нож к шее.
      «Это точно тот ублюдок, которого я полоснул первым!»
      В подтверждение своей догадки Джира различил на лице у мужчины свежий шрам, проходящий от правого виска до переносицы. Глубокий порез задел глазное яблоко, теперь стекавшее по щеке. Но крови не было.
      Джира нервно сглотнул, осознав, что перед ним не-человек. И что-то с ним не так. Всё из-за взгляда. То, как этот не-человек смотрел здоровым глазом, не на шутку встревожило Джиру. В этом взгляде ощущался страх. Самый настоящий. Откуда? Они даже боли не чувствуют! Для них такого рода чувство не естественно!          
      – Ты что, боишься? Как ты можешь чего-то бояться?
      – Прошу, не надо, умоляю… – голос мужчины, как у загнанной собаки.
      – Скажи мне, куда второй мудак делся? Где мне его найти?! Скажешь, я тебя отпущу.
      Не-человек вполголоса промямлил адрес. Джира спросил снисходительно:
      – И что мне теперь делать? Ты же первый напал.
      – Прошу…
      Недолго думая, Джира выколол ему второй глаз.

      Закончив с оформлением необходимых бумаг на «ржавёнка», Иллиак вышла покурить во внутренний двор. Несколько человек в таких же комбинезонах, как у неё, волокли по снегу брыкавшегося мальчишку. Того самого, которого она заперла в своём кабинете десять минут назад. Или не заперла? Иллиак сконфуженно посмотрела на связку ключей, пытаясь вспомнить, закрыла она дверь или нет.
      Ребёнок пытался попасть по ногам своих обидчиков, тащивших его в здание. Мужчины посмеивались над его нелепыми попытками. Вдруг один из них заметил приближавшуюся Иллиак. Улыбки слетели с их лиц, они замерли, словно замеченные за бездельем рядовые перед старшим по званию.
      – Что за чертовщина тут происходит? – спросила она, делая вид, что не знает мальчика.
      Мужчины переглянулись. Самый смелый заговорил:
      – Вот… нашли на территории… – Он кивнул в сторону мальчишки. – Шатался здесь, хрен знает, откуда вообще.
      – И куда вы его ведёте?
      – В корпус к механикам.
      – Берите его – и к шефу в кабинет сначала.
      – Так он здесь… на территории. Возле складов.
      Ребёнка поволокли к складам. Иллиак шла следом за мужчинами, которые то и дело встряхивали падающего пацанёнка, и курила одну сигарету за другой. Снегопад закончился. Медленно разгорался рассвет, и на внутреннем дворе выключили прожекторы.
      Шеф в черной байковой куртке руководил загрузкой каких-то коробок в прицеп грузовика. Скорее мешал, чем помогал. Топтался и кричал на подчинённых. В итоге одну коробку уронили – Шеф обматерил всех, кто был рядом.
      Матерная ругань разнеслась по всему двору и очень обрадовала «ржавёнка», которого подвели к Шефу. Невысокий, толстый, с проседью в волосах. Тот посмотрел на мужчин, смерил их суровым взглядом. Затем приметил за их спинами Иллиак, которая пристально смотрела на него – взглотнул, поправил очки, разразился новой руганью, пытаясь за злостью скрыть тревогу и беспокойство. 
      – Чего притащились, недоумки?! Распорядок не знаете?!
      – Знаем... эта вот, – мужчина кивнул за спину, где стояла Илл, – сказала к вам привести сначала.
      – На кой чёрт? – Удивился Шеф.
      В разговор вмешалась Иллиак. От её безэмоционального, высеченного из голой стали голоса у присутствующих мурашки по коже побежали.
      – Вы сами просили сообщать об обнаруженных «найдёнышах», – сказала она.
      – Просил? Да. Но до того как притаскивать их на базу! – Шеф не смотрел на Иллиак. Избегал её стеклянных глаз, словно у мертвой рыбы. Женщина промолчала. – Значит ты у нас «новенький»? – Шеф присел на корточки, обращаясь к ребёнку.
      – Осторожно, Шеф, он вроде дефектный, – предупредил один из мужчин, – у него всё лицо в ржави!
      Шеф спокойно посмотрел на мальчишку, разглядывая безобразную полоску ржавчины на его лице. Он заговорил с ним ласково, как с бродячим кутёнком, которого подкармливал на улице:
      – Эх ты, негодник, где ж так запаршивился? – Шеф достал маленькую иголочку, и взял руку ребёнка, который к удивлению Илл, даже не противился этому. – Небольшая проверочка. Раз, и всё.
      Крепко сжав руку мальчика, он уколол ему палец, слегка надавил. Ребёнок вскрикнул, отдергивая руку, но Шеф продолжал держать её. На поверхности кожи показалась застенчивая капля крови. Это обстоятельство повергло Шефа в ступор.
      Со злости он закричал:
      – Кто?! Кто из вас недоумков привёл сюда этого?!
      Мужчины расступились. Иллиак курила и смотрела на утреннее небо, крики начальника её никак не волновали.
      – Ты кого притащила?! Дура безмозглая! Ты что, не видишь, глупая кукла?! Это маленький ребенок!! Я тебя спрашиваю, безмозглая жестянка?! Ты не видишь?!!
      – При всём уважении, Шеф, – Иллиак бросила сигарету и пошла в сторону начальника, – во мне нет ни грамма железа или металла, я состою почти из такого же биоматериала, как и вы.
      Шеф попятился, неровным голосом крикнул:
      – Стой! Стой на месте!! – Иллиак послушно остановилась. – Сейчас берёшь мальчика и отводишь назад, откуда ты его взяла! Сейчас же!! Это приказ! Слышишь?!
      – А ржавчина у него на лице? Что, по-вашему?
      – Дура! Это не ржавчина, а пятно родимое! Это человек! Обыкновенный человек!! Поняла?!
      – Поняла.
      Ребёнок радостно захихикал. Женщина резко взяла его под мышку и пошла прочь.
      – Отпусти! Отпусти! – кричал мальчик. Снова оказавшись в руках Иллиак, больше он не смеялся.

      Поднимаясь по лестнице, Джира перебирал в голове возможные выходки, которые в этот раз может выкинуть больная супруга. Сначала, как и всегда, она несколько минут будет игнорировать стук во входную дверь, которую всегда запирает изнутри на два замка. Затем, догадавшись, что стучатся именно в ее квартиру, подойдет на цыпочках ко входу, прислушиваясь к незнакомому голосу Джиры.
      Если повезет, мужчина потратит не больше десяти минут, объясняя, что он её муж, и что у зеркала в прихожей висит их совместная фотография. Лиза в замешательстве возьмёт фотографию, приклеится к дверному глазку, и в течение нескольких томительных минут будет сравнивать жалкую, осунувшуюся, усталую морду своего мужа за дверью с живым, резким и по-мальчишески наглым лицом Джиры десятилетней давности. Рядом с которым стоит та самая необъяснимо знакомая и совсем далёкая от сегодняшнего дня худенькая девушка с длинными до плеч русыми косами.
      Джира одолел лестницу, остановился у входной двери и постучал. Он поддел ногтем облупившуюся краску, в очередной раз вспомнив, что «надо бы выбрать время и покрасить дверь».
      Шея продолжала болеть. Так сильно его душили.
      «Меня ведь могло и не быть уже» – Подумал мужчина.
      Он прислушался – за дверью квартиры никаких телодвижений. Он постучал сильнее.
      Если бы не везение, запросто меня бы прикончили. Там бы лежать и остался. В той темени ни мертвого, ни живого не разглядишь... Всё, больше тем путём ходить не буду. Плевать на погоду, плевать на сугробы. Лопату с собой буду брать. Да, чёрт, там же столько навалило за ночь. Гребаного снега по пояс... Ну, где там она бродит?
      Джира постучал ещё сильнее. Это и стуком уже не назовёшь – грохот. В этот раз жена не могла не услышать.
      Но тот ублюдок, который пятился от меня... Это же не правильно. Это хрень какая-то! Они не могут бояться. У них просто такого чувства нет! Чего он мог бояться? Моего ножа? Боли не чувствует, а страх испытывает? Страх... Что для них страх, а что страх для нас. Совершенно разные вещи… Не могут они бояться, я в это не верю... Лиза, твою мать, открывай!
      Лиза не открывала, и Джира побрёл в сторону мусоропровода. Там за трубой в чёрном непроницаемом свёртке он хранил запасной ключ от квартиры. Поползав на четвереньках вокруг мусоропровода, мужчина, наконец, обнаружил свёрток.
      – Фух, сам же запрятал – сам же не могу найти!
В квартире, как обычно, стены сотрясал раскатистый голос телевизора, который никогда не выключали, а только приглушали ему звук, когда надоедал. Снимая с себя куртку, скидывая нательный броник, и стягивая берцы, Джира вслед за диктором повторял заученные фразы, встречавшие его каждое утро и провожавшие каждый вечер:
      «...и головного мозга вполовину меньше нашего хватило бы с лихвой для того, чтобы уничтожить всех возможных врагов человека. Кроме самого человека...»
      В холодильнике ещё осталось пол кастрюли рыбного супа. Джира сунул его на газовую плиту. Включил газ, поднёс зажигалку – огонь весело заплясал вокруг конфорки.
      «...человек достойный противник – его просто так не победить. И без войны не было бы современной медицины, химии, физики, баллистики, и много чего ещё! Мы обязаны войне, подарившей нам прогресс!» 
      – Херню несёшь ты, дядя… – сказал Джира, подводя итог умозаключениям диктора, и вышел из кухни.
      Лиза лежала в своей комнате. И даже не посмотрела на вошедшего мужа. Глаза открыты, уставлены в потолок.
      – Привет, я вернулся, – женщина никак не отреагировала на голос Джиры. – Там супа немного осталось, хочешь? Не хочешь, я тогда сам доем. Отдохну немного и приготовлю потом чего-нибудь на ужин. Кашу будешь? – Лиза молча смотрела в потолок. – Тогда гречку сварю с тушёнкой. Вроде бы тушёнка ещё не испортилась.
      Джира постоял молча в дверном проёме, собираясь уходить, но ему показалось, что жена повернула голову. Он обернулся. Нет, это шевелилась не Лиза. Муха.
      Мужчина подошёл к кровати и прогнал муху, сидевшую на губе жены. Изо рта вылетела ещё одна.
      – И как ты в этой вони спать умудряешься? Чёрт, уже даже мухи наплодились… – Лиза молча смотрела в потолок. – Не гляди на меня так, милая моя. Скоро мы всё умрём. Скоро...
      «...война развивает речь и социальные навыки, учит отличать своих от чужих, строить планы, придумывать оружие, разрабатывать стратегии – она мобилизует все способности человека… И еще война прекрасно развивает фантазию…»
      Джира вернулся к плите, вспомнив, что забыл накрыть суп крышкой. Потолок на кухне отсырел из-за прохудившейся крыши, потихоньку обваливался, то и дело сыпался на пол. Однажды, Джира оставил вариться на конфорке вермишель, а когда вернулся, нашёл среди лапши кусочки осыпавшейся штукатурки. Теперь, он всегда накрывал кастрюлю крышкой.
      В гостиной мужчина достал с антресоли шкафа лопату – специальную, с приделанной к основанию черенка небольшой пластмассовой трубкой, куда прекрасно ложился обрубок руки и затягивался ремешком, даже если отпустить – лопата оставалась висеть на культе. Джира убавил звук телевизора, начинавшего порядком раздражать, и открыл дверь на балкон.
      – Эх, не видать нам хорошей погоды... – пробубнил он, откапывая балкон от снега.
      После ночных смен особенно доставляло удовольствие курить, свесившись с пятого этажа, и смотреть, как просыпаются пасмурные окраины. Впервые за несколько недель на небо выползло солнце. Но Джира знал, это ненадолго. Не успеет он покончить с сигаретой, как небо снова затянет серое марево.
      Расчистив себе место, мужчина отложил лопату, закурил и вернулся к рефлексии.
      Он смотрел на меня, словно это я был мучителем. Хотя сукин сын напал первым. На что он надеялся после этого? А мог ли надеяться? Надежда – такая же эмоция, взращиваемая из клубка других противоречивых чувств. А у них не может быть чувств!
      Но, черт меня дери, в выражении его лица, одноглазого тупого рыла отражалось нечто, делающее его вовсе не похожим на просто играющую роль куклу. Нечто, не похожее на заурядную симуляцию чувств. Я бы ещё понял, если бы они чувствовали боль…
      Настоящие эмоции?
      Хмм…
      Но что если они мастерски копируют чувства других, даже не понимая их прямого назначения? Тогда всё объяснимо, и никакой высшей математики не нужно. Я в тот момент не просто испугался, я чуть не обделался от страха! Он заглянул мне в глаза и просто скопировал этот взгляд.
      А лицо второго я даже не увидел.
      И сейчас этот ублюдок свободно шарахается где-то. Безнаказанно. Как будто, так и должно быть.
      Джира вспомнил адрес, который ему назвал не-человек. Теперь он крутил этот адрес в голове, не в силах отделаться от мысли о том, что он должен сделать. Что он собирается сделать.
      За диваном в гостиной в металлическом ящике с кодовым замком лежал старый поломанный ручной протез. Джира перестал его носить, когда искусственная рука стала причинять невыносимую боль плечевому суставу. Зачем-то он снова вспомнил о нём.
      Как бы сильно ему хотелось уехать из этого города. Бросить всё, забрать жену и покинуть это гиблое место. Если бы только существовало место, в которое они могли сбежать. Но срок годности их мира давно вышел, а сейчас никем не выброшенный на свалку, он продолжает медленно гнить. Ещё не до конца мертвый, но и не очень живой.
      Единственное, что повторял себе Джира в такие моменты приходившего отчаяния, держал в голове словно мантру: «всё, что не делается – всё, к лучшему». Часто это спасало его. Но в этот раз простых слов не достаточно.
      «Я никаким уродам, будь они настоящими людьми или нет, не позволю обращаться с собой, как с крысой, которую можно забить ботинком в темноте!»
      Солнце скрылось за локомотивом черных туч. Стало грустно. Джира докурил, раздувая остатки табачного дыма, затушил сигарету о железный фасад балкона. Бросив окурок в самодельную пепельницу из отрезанного дна стеклянной вазы, он вернулся в квартиру, плотно закрыв балконную дверь. Отодвинув диван, мужчина вытащил ящик, с хранившимся внутри протезом.
      При соединении c плечом искусственная рука некоторое время настраивала чувствительность, отчего по руке чуть выше локтя растекалась мелкая пульсирующая боль.
      «К тому же, справедливость должна восторжествовать. Хотя бы какая-нибудь...»
      Джира выключил газ в кухне, надел бронежилет, натянул берцы, застегнул куртку. И только после того, как удостоверился в моторике пальцев подсоединённой руки, натянул на неё перчатку. Мужчина взял нож и сделал им несколько плавных взмахов. Плечо разболелось, рука казалась чужой.   
      – Лиза, я выйду ненадолго. Как вернусь, будем обедать.

      Крамер сидел в наполненной компьютерным гулом мастерской, многочисленные стеллажи которой наполняли остатки от его «клиентов», которые по какой-то причине не составили список номенклатуры. Каждая комната механиков совмещала в себе операционную, мастерскую и миниатюрный морг, полностью предназначенные для разборки и потрошения доставленных кукол.
      Мужчина ел растворимую лапшу из пластикового стаканчика, параллельно сверяя какие-то данные с экрана компьютера со своими записями в тетради. От позднего завтрака и аналитической работы над числами его отвлёк неожиданный детский голос:
      – Ого, как круто!
      В дверях мастерской стояла Иллиак, держа за руку вертлявого мальчишку. Ребёнок с восхищением рассматривал громоздившиеся на полках стеллажей разобранные искусственные головы, со вскрытыми черепами, без носов, ушей и глаз. Мужчина отложил стаканчик с лапшой, поднялся со стула. Старые знакомые обменялись рукопожатиями. Крамер был единственным, кто не видел ничего странного в том, чтобы пожимать руку Илл.
      За окном наступало утро. Крамер зевнул, понимая, что опять всю ночь провёл за работой.
      – Кто такой? – спросил мужчина, указывая на мальчика.
      – Ты свободен сейчас? – вопросом на вопрос ответила Илл.
      – Спать собирался. Но для тебя всегда найду время.
      Она кивнула в сторону, приглашая для разговора тет-а-тет. Крамер и Иллиак зашли за стеллажи, отделявшие «операционную» от «комнаты отдыха». Мальчишка остался один, отдаленно улавливая разговоры взрослых:
      – Шеф так сказал? Но ты привела его сюда.
      – Старый рехнулся… родимое пятно или нет...
      – Какое кому дело до родимых пятен… ладно, дай подумать.
      – Никто не видел, как я зашла к тебе, если ты об этом.
      – А что ты шефу скажешь?
      – Он обязан знать? Никто пока не заметил разницы. И это твои слова, не мои.
      – Конечно, не заметили. Они дальше графиков на слайдах ничего не замечают!
      – Я в этом не сильна… мне плевать вообще.
      – А план за месяц сам себя не выполнит! С меня требуют, чтобы показатели росли, а как они будут расти, если всё вокруг умирает!
      Иллиак устало вздохнула.
      – И не вздыхай так. Ты его оформила в конторе?
      – Да, все нужные бумаги у меня.
      – Ладно, поможешь мне. Подержишь мальчика.
      – Только, прошу тебя, сделай общий, а не местный.
      – Ты переживаешь, за какого-то бродячего найденыша?
      – Я так же устала, как и ты.
      – Ага, только в отличие от меня тебе спать не нужно.
      Мужчина и женщина вернулись в «операционную». У одного лицо задумчивое, словно он вычислял логарифмы в уме, лицо второй ничего не выражало, как и прежде. Крамер пожал руку мальчику, улыбнулся, и усадил его на свой стул.
      – Так, бандит, рассказывай, откуда ты такой взялся? – спросил Крамер, раскладывая рядом на столе свои инструменты. – У тебя ведь нет родителей, да?
      – Неа! Я безродительный! Мне и одному хорошо.
      – Похвально. В таком возрасте и уже такой самостоятельный. Таким и должен быть настоящий мужчина. А где ты живёшь, кстати?
      – У нас своя база! Во, громадная! Лиза говорит, что это раньше было бомбоубежищем. А теперь наша база! Круто ведь?
      – Нереально круто, – покачав головой, сказал Крамер. Он вскрыл упаковку со шприцем, подсоединил к шприцу иглу. – А что за Лиза? Ты говорил, что тебе и одному хорошо? Хитришь, бандит?
      Мальчишка радовался беседе с этим высоким, худым дядькой. Он его не раздражал, не пугал, и разговаривал, как с равным. Мужчина ему нравился, он приветлив и доброжелателен, в отличие от глупой женщины, притащившей его.
      Иллиак стояла у стены, скрестив руки на груди. Ей хотелось снова курить. Но она знала, что Крамер ненавидел табачный дым. Он не разрешал ей курить даже в те короткие ночи, когда всё заканчивалось, и она слезала с него. Голая устраивалась на его плече, а он трогал её кожу и тщетно пытался понять, в чём же между ними разница.
      – Я не хитрю! Мне хорошо одному, но с Лизой ещё лучше!
      – Надеюсь, Лиза не твоя воображаемая подруга? – пошутил Крамер, встряхивая ампулу и наблюдая, как раствор из узкой части ампулы перетекает в широкую.
      – Нет! Лиза настоящая! Моя лучшая подруга! А ещё… а ещё мы договорились, когда вырастим – поженимся!
      – Муж и жена — одна сатана… — сказал мужчина.
      – Да, поженимся. Но только когда я вернусь из путешествия, раньше этого нельзя.
      – Так почему бы тебе не взять Лизу вместе с собой в путешествие?
      – Нельзя! Это опасное путешествие. Я поеду сражаться с нашими врагами! С теми, кто уничтожил мир!
      Крамер отложил пустую ампулу в сторону, спрятал иглу за спиной и повернулся к собеседнику:
      – А кто, по-твоему, наш враг?
      Мальчик не был готов к такому вопросу.
      – А не знаю… но когда отправлюсь в путешествие точно выясню!
      – Запомни, бандит, единственный наш враг – человек, – голос Крамера преобразился, не осталось в нём ни капли той искренности, которая так понравилась ребёнку. Голос человека, который вынужден делать свою работу, не спрашивая себя, нравится ли ему это или нет. — Слушай, у тебя хоть имя то есть?
      Перемена в голосе мужчины озадачила «ржавёнка», он стал смотреть по сторонам. Предчувствуя, что-то неправильное в происходящем, он серьёзно посмотрел на Крамера и ответил:
      – Джира. Меня так зовут.
      – Хм… странное какое имя.
      В разговор вступила до этого молчавшая Иллиак:
      – Зачем ты их имена запоминаешь?
      – Чтобы не забывать, – рассеяно сказал Крамер, затем повернулся к подруге. – Помоги мне, пожалуйста, подержи его.
      Прежде, чем мальчишка понял смысл сказанного, женщина схватила его, не давая возможности встать со стула. Крамер взял руку ребёнка, перетянул жгутом, протёр спиртовым шариком кожу. Ржавёнок пытался бороться, но руки Иллиак, словно стальные клещи сжали его. Не сбежать, не пошевелиться. Он почувствовал резкую боль. Игла вошла в вену.
      Крамер вдавил поршень шприца – боль усилилась, и Джира закричал.
Мужчине хотелось избежать ненужных страданий «клиента», и он делал инъекцию максимально профессионально, как умел. Но проблема в том, что Крамер никогда не учился на доктора.
      Даже когда иглу вытащили, Джира продолжал весь трястись от боли. Он никогда раньше с таким не имел дела. Он не мог ничего подобного представить. За что они причиняют ему такую боль?
      Что-то неправильное происходило. Джира уже не мог расслышать голоса взрослых, которые перенесли его на стол. Он ничего не понимал. Сначала терпел боль, как и подобает мужчине, но когда Крамер со скальпелем в руке стал ощупывать его тонкие руки, заплакал.
      Боль стихала, её место занимал страх. Мальчик перестал ощущать конечности. Его никто не держал, но, как бы сильно он не хотел сбежать, тело ему не поддавалось больше. Страх неизвестности в этот момент страшнее любой боли.
Из-за слёз всё перед глазами расплывалось. А пытка всё тянется, ей не видно конца.
      Джире хотелось кричать. Сил кричать не было. Чтобы справиться с происходящим, он стал думать о своей любимой подруге.
      «Мне страшно, Лиза! Что они хотят сделать со мной?!»
      Ржавёнок точно не понял, кто и когда выключил свет. Но в какой-то неопределённый момент люди исчезли, боль исчезла, и страх куда-то делся. Он провалился в темноту, более плотную, чем во всех снах вместе взятых. Неправильный мир взрослых остался далеко-далеко. Ему приснилась Лиза, полностью обнаженная, тонкая, упругая и манящая…

      …когда к Джире вернулась способность чувствовать собственное тело, он понял, что лежит на спине, выдохшийся до такой степени, что даже головы не поднять. Осторожно открыв глаза, он понял, что находится там же, где и мгновение назад.
      Тело казалось неимоверно тяжёлым, сил едва хватало, чтобы крутить головой. Что-то не так. Мальчик не сразу это заметил. Медленно возвращаясь в сознание, отходя от наркоза, он пробовал шевелить пальцами. Они изучали гладкую поверхность стола, затем кожу бёдер и живота. И тут Джира понял. Он чувствует только пять пальцев.
      Ужас засел в голове, прогоняя остатки сна.
      Он не чувствовал одну из рук. То есть он ощущал её, но как бы изнутри, чувствовал лишь свое запястье. Но начиналось это запястье высоко-высоко, у самого плеча.
      Начиная постепенно бороться со слабостью, Джира привстал на локоть, повернул голову набок. У него отсутствовала рука. Осталось только плечо, плотно перетянутое насквозь пропитавшимися кровью бинтами.
      Моя рука! Моя рука! Они отрезали мою руку...
      В панике он крутил головой по сторонам. В комнате никого, но инструменты не убраны, брошены, как попало, словно доктор в спешке покинул операционную.
      «Они не успели полностью порезать меня на кусочки, что-то у них случилось, и они ушли. Ублюдки! Как же так, зачем они это сделали?! А ведь могут вернуться! Обязательно придут назад и закончат!»
      С этими мыслями мальчишка, прорываясь сквозь боль и тяжесть собственного изуродованного тела, поднялся и сел на столе. Стараясь не смотреть в сторону отрезанной руки, стараясь даже не думать о том, что ему отрезали руку, он аккуратно спустил ноги, нащупав пальцами холодный бетонный пол. 
      «Они сейчас придут назад!»
      Страх подгонял Джиру действовать как можно быстрее, не смотря на боль и головокружение.
      «Они придут и продолжат меня резать!»
      Всё ещё покачиваясь из стороны в сторону из-за наркоза, изнеможённый и напуганный мальчишка разыскал свою одежду, куртку и ботинки. Он резко замирал, как маленькая зверушка, прислушиваясь к каждому шороху, отдаленному голосу, или звуку, похожему на чей-то голос.
      Плечо ампутированной руки невыносимо горело, разливаясь тупой, мучительной болью. От этой боли Джира снова заплакал.
      «Надо бежать! Бежать!»
      Задыхаясь в слезах, еле шевеля ослабшими ногами, словно зомби, мальчик вышел из комнаты и побрёл по пустым длинным коридорам с бесчисленным количеством дверей. К счастью, он запомнил путь, по которому та женщина вела его.
      Где-то вдалеке зазвучали голоса. Джира остановился. Боль колотила тело, ноги тряслись.
      Прежде чем его обнаружили, мальчишка нырнул в ближайший проход и спрятался под удачно подвернувшейся лестницей. Сдерживая слёзы, он зажал рот рукой, чтобы не выдать себя.
      Сердце бешено стучало.
      Когда снова стало тихо, он выскочил назад в коридор. Тяжело дыша, спотыкаясь на ровном месте, направился к выходу. И вскоре за одной из дверей выбрался на улицу, провалившись в снег.
      Солнце спряталось, лениво падал снег. Холод приветливо щекотал кожу. Но даже на таком холоде плечо горело, словно облитое кипятком.
      «Да мне ведь работать этой рукой, зачем же вы ее отрезали? Зачем вы это сделали, зачем это, зачем?!..»
      Пряча лицо в воротник куртки, раненный Джира, постоянно оборачиваясь и проверяя, что никто не преследует его, бросился бежать подальше от места пытки.
      «За что?! За что они так?!»
      До самого бомбоубежища ему казалось, что за ним кто-то гонится.

      Бледное солнце, такое редкое в эти дни, снова выглянуло из-за туч. Бедолага бездомный, привалившийся спиной к стене, лежал в позе эмбриона, подтянув колени к самому подбородку.
      Проходя мимо, Джира машинально покосился на бомжа, ожидая, что тот попросит закурить или ещё чего-то. Но высохший, свернувшийся человечек в старой рваной куртке не обратил внимания на мужчину, бряцавшего искусственным протезом руки. Джира опустился на корточки рядом, чтобы рассмотреть бездомного поближе. Похоже, тот замёрз до смерти.
      Оказалось, не нужно идти в темноту подземных переходов, чтобы обнаружить трупы. Они уже здесь прямо посреди коридора на одном из этажей многоквартирной развалюхи, маленькие и невзрачные, скрюченные креветки, которые больше не задают вопроса «За что?».
      Только за такие ужасные «откровения» Джира понимал, что его жизнь не так уж плоха. У него есть работа. Есть дом, в который он может вернуться. Есть любимая жена. Он должен быть благодарен за это. Но вместе с тем, он сейчас здесь.
      Он обходил этаж за этажом, разыскивая квартиру, чей адрес ему назвал убитый не-человек. Шастая среди десятков чужих дверей, мысленно он оставался с Лизой.
      – Во-первых, справедливость должна восторжествовать, – объяснял он супруге, обращаясь к пустым коридорам и обшарпанным стенам, – во-вторых, нужно проверить, а не сошёл ли я с ума? Действительно ли, я видел в их глазах что-то похожее на страх?
      Страх, в первую очередь, чувство, доступное только лишь настоящему человеку, живому, знающему, что такое смерть. Знают ли они, что такое смерть? А если знают?
      Всё равно не верю! Не может этого быть. Наверное, я сам себе напридумывал. А дальше что? Они узнают, что такое страх, смерть. А вслед за этим ещё и любовь узнают? Чушь полная! Я почему думаю об этом целый день?!      
      Он остановился возле очередной квартиры.
      «Похоже, здесь»
      Мужчина сжал кулак протезированной руки. Если бить, то лучше уж искусственной. Она потяжелее, помощнее. Даже слабый удар будет болезненным.
      Он позвонил в звонок. Встал так, чтобы сразу перехватить дверь, когда её откроют.
      «Главное не мешкать, изобью ублюдка, а потом загляну ему в глаза»
      Дверь несмело открылась.
      И Джира резко ввалился в квартиру без приглашения. Одной рукой он распахнул дверь, второй рукой оттолкнул хозяина квартиры вглубь помещения. В прихожей было темно, никакого света. Прозвучал выстрел, который пошатнул Джиру, он еле удержался на ногах. Броник под курткой спас.
      Ни секунды не мешкая, Джира схватил первое, что попалось под руку в этой кромешной тьме, и бросил в противника, подскочил, захватил локоть, не дав совершиться второму выстрелу. Затем ударил лбом в переносицу.
      Пистолет упал на пол, а противник с визгом схватился за лицо, и кое-как отскочил назад. Женский крик.
      Джира, выставив кулаки у подбородка, вышел из мрака прихожей в комнату, которая служила и гостиной, и кухней одновременно.
      Из наполовину заколоченного досками окна пробивался свет с улицы. Старый засаленный диван, перекосившийся кофейный столик, маленький радиаторный обогреватель на полу, грязная раковина. И рядом женщина со сломанной рукой в гипсовой повязке, прикрывающая кровоточащий нос, который ей только что разбил неизвестный мужчина.
      В её глазах ни намёка на страх – только ненависть.
      «У неё кровь!»
      Джира опустил руки. Она обычный человек. Она ему не враг.
      – П-прости, пожалуйста, – мужчина в ступоре оправдывался, голос его, казалось, вот-вот сорвётся. – П-прости, я думал… здесь будет кто-то иной… кто-то... А меня просто обманули, как идиота… назвали твой адрес… Я ошибся и…
      Женщине на его извинения было глубоко наплевать. Она открыла кран, набрала в ладонь ржавой проточной воды, чтобы смыть кровь с лица. Всё тот же взгляд, полный злобы, в противовес которому взгляд мужчины, как у мальчишки, разочарованного в бессмысленности проделанной работы.
      – Чёрт, я не хотел! Правда, не хотел, извини! Тот ублюдок просто назвал мне левый адрес! – несмотря на бронежилет, выстрел в упор болезненно прошелся по ребрам. Джира не мог долго стоять на ногах, поэтому присел на краешек дивана. – Сука! А главное, я ещё и поверил! Извини, пожалуйста, я не хотел! Совсем нет!
      Женщина спокойно кивала, не сводя глаз с мужчины. Он не смотрел на неё, и, пользуясь этим, она осторожно достала кухонный нож из раковины и спрятала за спиной. Пистолет его не остановил — единственная пугающая мысль, что вертелась в её голове.
      – А знаешь, меня сегодня чуть не прибили. Как муху! Как долбаного таракана! – Джира продолжал изливать свои мысли. – Мне повезло, что ношу с собой нож. А так бы просто не смог отбиться голыми руками… ну точнее, голой рукой… – Он потряс протезом. – Каждый день мой похож на предыдущий, и все эмоции притупились за это время. А сегодня я так много вспомнил непонятных чувств: и страх, и трепет какой-то, и желание жить, как раньше… А ещё злость, такой сильной злости я давно… да что там, мне казалось, что я уже никогда не вспомню, каково это, хотеть свернуть кому-то шею... Извини, ещё раз… Чёрт, мне давно домой пора. Ещё ведь жену обедом кормить...
      Разбитый нос продолжал кровоточить. Женщина отложила нож, ещё раз набрала воды из крана, и умыла лицо. Она не могла понять, что за ржавчина на лице у мужчины – то ли шрам, то ли родимое пятно, волнистой полосой спускавшееся от глаза до краешка губы.
      – Ты человек? – неожиданно спросила она.
      Джира посмотрел ей в глаза.
      – А я не знаю! Не знаю! – Он поднялся, придерживаясь за стену. – Где теперь люди?! Кто теперь человек вообще, а кто нет? Как различить?
      Женщина ничего не ответила. Просто не знала, что ответить.
      – Что с нами стало? Когда мы перестали отличать мёртвое от живого? – Джира стоял некоторое время. Уставший и грустный. Прислонился плечом к стене, всматриваясь в узоры на полу. – Но только не мы в этом виноваты. Это ещё до нас началось, когда мы детьми были. Ещё раньше всё перепуталось, всё сломалось... И сейчас до сих пор продолжает надрывно ломаться.

      Они и раньше думали, что система неживая. Но как только решили её препарировать, медленно обдирать, кромсать и потрошить, тогда система к всеобщему удивлению начала обильно кровоточить...
      ...правда, никого это не остановило.
      Наверное, тогда все думали об одном.
      Пришли к одной лишь мысли.
      Будущее останавливать незачем.