Senex. Книга 2. Глава 25

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 25. Предчувствие перемен

Природа лепила тебя миллионы лет, и база твоя - база
человеческого существа с его трагической раздвоенностью.
Даже мне не удалось сбросить с себя ярмо человеческих
эмоций и желаний, хотя я и вышел за пределы смысла
жизни. Но, в общем-то, дальнейшая твоя судьба зависит
только от тебя, от твоего ума, запасов духовности и воли.
Не уверен - не берись за дело совсем.
В. Головачёв. Закон Перемен

          Василий Порфирьевич встретил в коридоре сильно выпившего Грохольского и хотел пройти мимо... Но тот остановился, стал пристально смотреть на Василия Порфирьевича, о чём-то раздумывая, потом стал тыкать в его грудь пальцем и, наконец, таинственно произнёс:
          - Ты... Вот ты... Скоро вместе со своим столом переедешь в эту комнату! - и показал пальцем на комнату 220.
          «Наконец-то он сообщил то, чего я уже давно жду!» - подумал Василий Порфирьевич. Но при этом он обязан был сделать вид, что ничего не понимает:
          - Ты шутишь? – спросил он.
          Но Грохольский многозначительно покачал головой и направился в туалет. Василий Порфирьевич после обеда пошёл на прогулку, а когда вернулся, то снова встретил Грохольского, уже в туалете, и тот разъяснил ему свои таинственные слова:
          - Должность куратора малярного и трубомедницкого цехов, которую занимал Гниломедов, не может быть свободной больше полугода... Машиностроение у нас - никакое... Ты и сам это знаешь… Поэтому было принято решение - ты уж извини, без твоего ведома! - с Нового года перевести тебя в моё бюро куратором малярного и трубомедницкого цехов.
          - Я уже привык, что мою судьбу решают без моего ведома! - сказал Василий Порфирьевич, в душе ликуя, но при этом стараясь выглядеть немного обиженным.
          - Скажи спасибо, что не за ворота!
          - Это правда, за ворота не хотелось бы! – совершенно искренне согласился Василий Порфирьевич.
          - Так что можешь морально готовиться, - подвёл итог Грохольский.
          Расставшись с Грохольским, Василий Порфирьевич в очередной раз удивился интригам авантюриста Гайдамаки: «Начальник остался верен себе: переведя меня в бюро Грохольского, он убивает, как минимум, сразу трёх зайцев. Во-первых, я буду курировать малярный и трубомедницкий цеха, и начальник знает, что я добросовестно отношусь к своей работе. А в малярном процессе и в самом деле образовался застой: Чухнов заговорил о том, что в малярном цехе скопилось огромное количество изделий МСЧ, но цех не красит их. Во-вторых, как корпусник, я всегда могу подменить куратора корпусных цехов Старшинова. В-третьих, как бывший Начальник БАП, я могу заниматься внедрением новой КИС (корпоративной информационной системы) на базе программы 1С. В-четвёртых, как бывший машиностроитель, я досконально знаю этот раздел производства, поэтому могу быть консультантом и для сотрудников БОП, и для самого Гайдамаки. В-пятых, я не исключаю, что (при всём остальном) мне иногда придётся замещать диспетчера Галину Гордеевну, потому что Самокуров не желает отпускать меня далеко от себя. Я могу замещать и Кондратьеву… Но, думаю, Грохольский этого не допустит. Я поистине незаменим!
          Грохольский попросил Василия Порфирьевича не болтать языком раньше времени. У них появилась общая тайна, Василий Порфирьевич надеялся, что отношение Грохольского к нему теперь изменится, и он больше не будет союзником Рогуленко, вольным или невольным.
          «Что касается меня, то я точно буду относиться к нему совсем иначе, не буду считать его своим врагом, - решил Василий Порфирьевич. - Я буду привыкать к нему как к своему начальнику. Я могу изменить своё отношение к Грохольскому, а Рогуленко никогда не избавится от своей ненависти к Капелькиной. Надо всегда помнить: любой процесс должен развиваться. Если мои случайные попутчики выбрали злобу, то она будет увеличиваться и в их душах, и в их жизни. Если я выбрал любовь, то она будет увеличиваться и в моей душе, и в моей жизни. Поэтому разница между нами огромная. Я – неформальный лидер в комнате 221, поэтому первый узнал свою судьбу. А остальные ещё не знают, что их ждёт. Значит, Бог ценит лучшие человеческие качества, и это не моя выдумка. 
          Мне придётся ждать своего нового поприща три месяца... Но это даже лучше, это уже не будет бегство, как в случае с Королёвой. Мне невольно придётся наладить отношения с соседями по комнате 221: я вынужден буду немного подпустить их к себе. Я победил в войне за психологическое превосходство, поэтому могу быть немного снисходительнее. Но кого я победил в очередной раз? Конечно, самого себя!
          Я три года терпел глумление и психологическое давление со стороны Королёвой, и когда я ушёл, то забрал с собой её энергию. И её семья развалилась, а сама она заболела. Я три года находился рядом с Рогуленко и молодыми сослуживцами, и когда я уйду к Грохольскому, то заберу с собой энергию молодых сослуживцев, потому что я заслужил право на эту энергию. Я решил позаботиться о Капелькиной, и когда соседи по комнате начали войну против меня, то испытал страх. Но психологам известно: “Испытывая страх, мужчина теряет способность заботиться”. Рядом со злобными сущностями, похожими на людей, я испытал сильный страх, и этот страх позволил мне осознать, что я лишён способности заботиться - прежде всего, о жене. Я преодолел свой животный страх и отстоял своё природное право заботиться и любить. А мои соседи по комнате утратили это право, и им не помогут вернуть это право ни рыбки в аквариуме, ни кошки, ни собаки. Кошки и собаки, конечно, дают человеку позитивные эмоции, но эти эмоции очень примитивные. Любить надо, прежде всего, людей… А на это не каждый способен».
          Сидя в комнате 221 вместе с надзирателем Рогуленко, Василий Порфирьевич чувствовал себя в тюрьме. Но после того, как Грохольский сообщил Василию Порфирьевичу новость, он покинул пределы тюрьмы, созданной Рогуленко. Он продолжал сидеть рядом с Рогуленко, но в своём воображении уже покинул пределы комнаты 221 и начал обживаться в комнате 220. У него появились новые эмоции, которые он не мог испытывать в комнате 221. Душа Василия Порфирьевича уже почувствовала свободу, хотя его тело ещё оставалось в тюрьме.
          Но спустя пару дней стало происходить что-то непонятное. В БОП была свободная должность инженера десятого разряда, и Василий Порфирьевич предполагал, что Гайдамака переведёт его именно на эту должность… Но начальник перевёл на эту должность свою родственницу Кондратьеву. Перевод Кондратьевой на новую должность вызвал переполох в отделе, и Костогрыз прямо спросил у неё:
          - Вы переезжаете к Грохольскому? – но она не смогла ответить ему что-либо вразумительное.
          Куратор корпусных цехов Старшинов, увидев Василия Порфирьевича в туалете, спросил:
          - Так ты как?.. Переходишь к нам или уже всё поменялось?.. А то Лёня сказал Грохольскому, что ты отказался переходить... А Грохольский ему в ответ: «Отобрали у меня штатную единицу - теперь давайте мне человека!» Я не понимаю, к чему все эти перестановки... Начальник мог бы давно взять человека, но не взял.
          - Я слышал от Грохольского, что на эту должность не было желающих, - ответил Василий Порфирьевич.
          - Ну-у, не знаю... Начальник сам кричал на совещании: «Больше никого не буду брать в БОП!»
          Василий Порфирьевич в ответ лишь пожал плечами… Но после разговора со Старшиновым он кое-что начал понимать в этом хаосе, устроенном, как всегда, Гайдамакой: «Если разобраться, то Грохольский сделал хитрый ход: он пожертвовал пустой штатной единицей, чтобы заполучить настоящего профессионала из бюро МСЧ, то есть меня. А чтобы заполучить меня, ему, конечно, сначала надо было сделать так, чтобы все считали его пострадавшим. Гайдамака снова подтвердил свою интуицию: не стал брать нового неопытного человека на эту должность, предвидя, что будут сокращения. А чтобы Лёня был сговорчивее, он осыпал его благодеяниями: отправил в командировку в Москву, сделал лучшим работником завода, поместил его фотографию на заводской доске почёта. Но проблема в том, что до января эти благодеяния Лёня может и забыть, поэтому вопрос о моём переезде Гайдамака должен решать сейчас, пока Лёня помнит его доброту. Если бы начальник сократил свободную единицу БОП, то бюро МСЧ ничего не было бы должно Грохольскому. Но бюро МСЧ получило десятый разряд вместо девятого в лице Кондратьевой, значит, Лёня теперь в долгу у Грохольского... И все эти хитроумные комбинации придуманы для того, чтобы Грохольский смог заполучить меня. В такие моменты начинаешь понимать свою истинную цену! Эх, знала бы Рогуленко, когда плевала Лёне в душу, что дело вовсе не в нём, а во мне! Начальник сделал его лучшим работником завода, чтобы заполучить меня. Нормальный человек до такого не додумается. На это способен только закоренелый интриган Гайдамака».
          Василий Порфирьевич вдруг поймал себя на том, что начал мыслить, как Гайдамака и Грохольский. Он смог разгадать уловки, хитрости и многоходовые комбинации этих двух авантюристов. Это произошло благодаря тому, что он перестал участвовать в примитивной, тупой болтовне соседей по комнате, и его мышление перестроилось на новые, более высокие вибрации, позволяющие угадывать замысли и интриги его врагов.

          * * *
          Гайдамака ничего не говорил Василию Порфирьевичу о новом назначении, и Василий Порфирьевич пытался разобраться в ситуации, анализируя перемены в поведении начальника. Гайдамака неожиданно, впервые за всё время работы Морякова в бюро МСЧ, вызвал его на совещание корпусных цехов, причём, сделал это в своём «фирменном» стиле: во время совещания позвонил по громкой связи Главному диспетчеру Самокурову, чтобы тот узнал, кто курирует изготовление изделий МСЧ для корвета. Самокуров выяснил, что изготовление изделий МСЧ для корвета курирует Василий Порфирьевич, и вызвал его на совещание, а Гайдамака строго потребовал доложить ему о состоянии наряда, который позарез нужен сборочно-сварочному цеху. Василий Порфирьевич позвонил в Отдел Снабжения, выяснил, когда они обеспечат этот наряд металлом, потом вернулся на совещание и доложил начальнику.
          Рогуленко тоже стала вести себя иначе по отношению к Василию Порфирьевичу. Если раньше, разбирая все технологические наряды, она отдавала ему наряды на оба корвета, которые он курировал, общей пачкой, не разделяя по заказам, то в последнее время она вдруг стала раскладывать их по каждому заказу отдельно, даже если нарядов было много. Василий Порфирьевич заподозрил её в том, что она что-то знает о его дальнейшей работе, и то, что она стала раскладывать наряды по заказам, предназначено уже не ему, а тому, кто будет вести эти заказы после него.
          Рогуленко стала кашлять сильнее, её кашель стал надрывным, и на него уже стали с сочувствием и страхом реагировать Парамошкин и Чухнов, выражая тревогу за её драгоценное здоровье. А кашель Рогуленко звучал всё более угрожающе... У Василия Порфирьевича даже возникло ощущение, что она дома специально тренируется надрывно кашлять, и тренировки дают нужный результат. Зная Рогуленко, Василий Порфирьевич понимал, что это её способ запугивания членов своей своры: вот заболею - и будете тут мучиться без меня! Примерно так маленькие дети пугают родителей: «Вот умру – будете знать, как меня обижать!» С одной стороны, Василию Порфирьевичу было смешно: он видел Рогуленко насквозь. Но, с другой стороны, совсем не смешно, когда сильный взрослый человек вдруг теряет адекватность и ведёт себя, как маленький ребёнок.
          Наконец, Рогуленко пошла к врачу.
          - А как же планирование? - спросил расстроенный Лёня.
          - А она уже всё перенесла и запланировала! Ха-ха-ха! - пошутил Костогрыз, который тоже видел Рогуленко насквозь.
          Врач диагностировала острый бронхит, но больничный не дала, а назначила рентген и прогревание… Короче говоря, Рогуленко оказалась симулянткой.
          Когда был опубликован приказ Генерального директора о поощрении, в котором Лёня был признан лучшим работником ПДО, Рогуленко публично заявила:
          - Я Лёне уже сказала: «Ты ещё и трёх лет не работаешь, не рано ли тебе быть лучшим работником?»
          Сослуживцы дружно поддержали её:
          - Как ему это удаётся?
          - Наверное, хорошо прогибается!
          На следующий день, когда Василий Порфирьевич пришёл на работу, в комнате были Лёня и Рогуленко, которая очень «душевно» беседовала с Лёней, про которого вчера рассказывала гадости.
          «Самыми первыми учителями каждого человека являются его родители, - подумал Василий Порфирьевич, глядя на задушевную беседу Рогуленко и Лёни. - Эта тенденция распространяется на все сферы жизни человека, это код, по которому он начинает жить. Если профессионал обучил молодого человека азам профессии, то он, по сути, становится родителем этого молодого человека, его гуру – со всеми вытекающими последствиями. Этот молодой человек не имеет морального права презирать гуру, как не имеет права презирать своих родителей, которые привили ему навыки выживания в этом жестоком мире. Человек должен помнить добро. Но и гуру не должен считать своим рабом молодого человека, которого он обучил азам профессии, как родители не имеют права считать рабами своих детей. Как утверждают индийские йоги, “человек имеет право только на труд, но не на плоды своего труда. Человек должен заботиться о том, чтобы трудиться, а результаты его труда сами о себе позаботятся”».
          Василий Порфирьевич всё больше привыкал к мысли, что его миссия планировщика изделий МСЧ исчерпала себя и подходит к концу, что его ждёт другая работа у Грохольского, и он уже видел выгоды своего нового поприща. Переезд из комнаты 218 в комнату 221 был благоприятным для Василия Порфирьевича, и Грохольский, несмотря на все свои недостатки, относился к нему очень доброжелательно. Но новая свора, вожаком которой была Рогуленко, стала относиться к нему очень агрессивно, и смена окружения ему не помешала бы. Костогрыз постепенно становился центром всеобщего внимания, и Василий Порфирьевич был рад, что это молодое дарование заняло роль штатного шута. Моряков уже знал точно: тот, прежний, человек - весельчак и балагур, своим весельем стремящийся заслужить одобрение людей, которым он был, умер, и вместо него появился уверенный в себе, независимый человек. А роль балагура он передал по наследству Костогрызу. Было видно, что это была цель Костогрыза, и он совершал подлые поступки по отношению к Василию Порфирьевичу, потому что испытывал зависть. Это была его месть. Василий Порфирьевич был способен избавиться от зависти, он готов был уступить роль шута Костогрызу, как до этого уступил своё место в метро придурку с газетой… Но Костогрыз и в этом деле, как и во всех своих делах, поступал подло: когда он шутил, то всегда делал объектом своих шуток Василия Порфирьевича, и все сразу начинали смеяться. Шутки Костогрыза нельзя было назвать ни добрыми, ни остроумными, но все смеялись, потому что хитрая ссылка молодого подлеца на Василия Порфирьевича безотказно срабатывала, и сослуживцы реагировали не на шутку Костогрыза, а на огромный непререкаемый авторитет Морякова в вопросе остроумия. Василия Порфирьевича не спасало даже то, что он вообще перестал шутить и развлекать соседей по комнате, предоставив это удовольствие Костогрызу, но тот всегда вовлекал Морякова в свои проделки, обращая авторитет Василия Порфирьевича против него же самого.
          Когда появились Касаткина и Капелькина, Василий Порфирьевич неосознанно стал проявлять моложавость... И не заметил, как моложавость преобразилась в ребячество. Но его ребячество, как в зеркале, отразил своим поведением Костогрыз. Василий Порфирьевич увидел своё отражение в кривом зеркале, ужаснулся и скорректировал своё поведение. А Костогрыз ничего не увидел и не осознал, поэтому не смог скорректировать своё поведение. Моложавость Василия Порфирьевича в исполнении Костогрыза, с учётом разницы в возрасте, преобразилась в инфантильность, которая позволяла ему воспринимать реальность таким образом, что любой свой порок он видел как очередной шаг на пути к добродетели, предательство он считал всего лишь несущественным расхождением во мнениях, а подлый обман казался ему лёгким недоразумением.
          На примере Костогрыза Василий Порфирьевич понял, что значит инфантильное поведение взрослого человека. Костогрыз делал всё, на что получал одобрение «мамы» в лице Рогуленко, и в его поведении не существовало ограничений, если Рогуленко это разрешала. Таким способом он снимал с себя ответственность за свои поступки. Для него не существовали нормы морали, которые регламентируют поведение зрелого человека в обществе себе подобных. И с таким восприятием реальности Костогрыз теперь останется на всю жизнь. Чтобы избавиться от подобной формы инфантильности, ему потребуется такое же великое страдание, которое пришлось испытать Василию Порфирьевичу, и сделать выбор, подобный выбору Василия Порфирьевича. Но Моряков знал, что Костогрыз на это не способен.
          Поэтому Василий Порфирьевич надеялся на переезд к Грохольскому, чтобы спрятаться за этого повесу, который роль шута довёл до совершенства. Тогда Василий Порфирьевич мог бы исполнять роль его молчаливого единомышленника и союзника... Ну, иногда приходилось бы выпивать с ним, чтобы завоевать его полное доверие. Но делать нечего, за всё надо платить.
          Но как только Василий Порфирьевич стал связывать свои надежды с Грохольским, тот стал вести себя очень странно. Однажды он зашёл в комнату 221, со всеми поздоровался… А Василия Порфирьевича проигнорировал! Вскоре Моряков вышел в коридор, увидел Грохольского, разговаривающего по телефону, и хотел махнуть ему рукой... Но тот сразу отвернулся, как будто они не знакомы. Морякова разозлили ужимки Грохольского: «Что за фокусы? – возмущался он. - Грохольский, избегающий меня, своего будущего подчинённого - это нонсенс! Если он будет так себя вести, то я пошлю подальше и его, и Гайдамаку!.. Но, с другой стороны… Примитивные люди ведут себя очень неосознанно, поэтому выдают тайные мысли своим поведением. И я начинаю понимать, что прежнее высокомерное безразличие Грохольского ко мне сменилось неприязнью, которая больше похожа на враждебное отношение».
          На следующий день весёлый Грохольский пришёл в комнату 221 и, как ни в чём не бывало, пошутил, произнеся протяжно: «Порфи-и-ирьич!» Он так шутил почти всегда, приходя к ним, и Василий Порфирьевич старался не реагировать на его глумление. Поиздевавшись над Моряковым, Грохольский подошёл к Кондратьевой, положил ей на стол документ и сказал:
          - На Вас написали пасквиль, что Вы учёт не ведёте! Так что переезжайте к нам, будете налаживать учёт.
          Потом он подошёл к Василию Порфирьевичу, похлопал его по плечу и, засмеявшись, сказал:
          - Порфирьич, ты не расстраивайся, тебя мы тоже возьмём!
          «Честно говоря, я чувствую себя обманутым! – грустно подумал Василий Порфирьевич. – Эх, с каким удовольствием я послал бы подальше Грохольского! Для меня комната 220 уже в прошлом, зачем мне возвращаться туда?»

          * * *
          Совершенно неожиданно нагрянули гости – Хан и Ильюшин. Хан вошёл в комнату 221 со своей привычной радушной улыбкой неотразимого мужчины, он явно ожидал, что ему все будут очень рады. И в самом деле, Кондратьева, Парамошкин и Костогрыз проявили бурную радость… А у Василия Порфирьевича не было причины радоваться, потому что их посетил молодой профан, который так и не смог освоить профессию судостроителя, несмотря на огромные возможности. Перед ним был неудачник. Но, несмотря на то, что он оказался неудачником, Хан позволял себе глумиться над профессионалом в судостроении Василием Порфирьевичем Моряковым. Ильюшин, попав под влияние Королёвой, относился к Василию Порфирьевичу не лучше Хана. А поскольку Ильюшин приехал с бородой, то Василий Порфирьевич понял, что этот сноб до сих пор остаётся под влиянием Королёвой, которая в 2011 году посоветовала ему принять более брутальный вид, отрастив бороду. Поэтому Василий Порфирьевич не ответил на приветствие Ильюшина и Хана и не участвовал в общей беседе. Он мельком взглянул на пришельцев и снова погрузился в свою работу. 
          Ильюшин и Хан уселись за стол посреди комнаты, спиной к Василию Порфирьевичу, и стали рассказывать, как у них всё хорошо на новой работе. Похвалив себя, они стали вместе с бывшими сослуживцами обсуждать, как всё плохо на заводе, поливать грязью других бывших сослуживцев, и больше всех досталось Касаткиной и Капелькиной. Грязь полилась потоками, обитатели комнаты 221 испытали много приятных минут, и всё это время, естественно, никто не занимался работой.
          Тщательно фильтруя потоки словесной грязи, Василий Порфирьевич понял, что Хан собрался в депутаты, ибо такому одарённому молодому человеку место только на вершине власти. А Ильюшин строит собственный дом.
          Наговорившись вволю, Ильюшин и Хан собрались восвояси, и, уходя, Хан грустно сказал:
          - Приятно было пообщаться… Там мне общаться не с кем… А если и есть с кем, то лучше не общаться… И юмор мой там не любят… Причем, сразу не полюбили… С самого порога.
          Когда гости ушли, Лёня сообщил то, чего не рассказали Ильюшин и Хан. Ильюшина сначала взяли на должность руководителя департамента, но вскоре на это место взяли «своего человека», и Ильюшина понизили до рядового инженера. Хан в настоящее время тоже является простым инженером, и у них обоих примерно такие же зарплаты, какие они имели на заводе.
          В конце октября у Рогуленко был день рождения, все сотрудники бюро МСЧ с самого утра поздравляли её, дарили подарки от себя лично, Чухнов вспоминал, какой она была в молодости. В комнате царила добрая, душевная обстановка.
          «Ничего не скажешь, мои соседи по комнаты - прекрасные, душевные люди, - размышлял Василий Порфирьевич, наблюдая за ними. – Это факт, который нельзя отрицать. Просто их возможности, их душевная теплота очень ограничены, они способны обогреть своим душевным теплом только очень ограниченное количество людей. Они способны дарить душевное тепло только “своим”. А я могу обогреть своей любовью весь мир».
          В 9 часов все сотрудники ПДО собрались в комнате 221, официально поздравили Рогуленко с днём рождения, и она пригласила всех прийти за пирогами в обед. Никакого корпоратива она не планировала. Она изжила корпоратив, потому что ею овладела зависть: за праздничным столом главным действующим лицом всегда был Василий Порфирьевич, даже помимо его воли, а она этого не могла вынести. Поэтому и Василий Порфирьевич изменил общей традиции: не стал целовать Рогуленко после поздравления, как это делали другие. Ничего личного, только работа.
          За пирогами в обед никто не пришёл… Чего и следовало ожидать. Обитатели комнаты 221 до отвала наелись пирогов, и на этом праздник закончился.
          «Неужели Рогуленко добивалась именно этого? – размышлял Василий Порфирьевич. - Удивительно, но это так. Она добивалась этого, потому что сама хотела быть главной звездой в общении. И сейчас она соревнуется с Костогрызом в непристойных шутках. Для меня они уже чужие, я во всём этом не участвую, а лишь наблюдаю со стороны, чтобы понять, как будет выглядеть их общение, когда меня не будет с ними. Как был прав один умный человек, который сказал: "То, что будет завтра, есть уже сейчас".
          Эмоциональная ниша, которая была создана в моём воображении для сослуживцев, теперь принадлежит моей жене, которой нужна моя помощь. Мне поневоле приходится уделять Анне Андреевне повышенное внимание, потому что она постоянно говорит о своём весе, о своей диете, изучает новые диеты в интернете. Дело дошло до того, что она взвешивает на кухне каждый миндальный орех, а потом приносит в комнату и докладывает мне по каждому орешку: сколько он весит, какой у него вкус, какая разница между орехами, купленными в магазине или в ларьке. Она перешла на диету Дюкана, но утром всё равно пожаловалась: “Самочувствие отличное, тяжести и неприятных ощущений в животе нет, но вес снова 87 кг. И это после вчерашней прогулки через весь наш район!”»
          Ещё совсем недавно тот, кто опустошал чайник в комнате 221, заливал его водой и включал, проявляя заботу о тех, кому понадобится кипяток. Но в последнее время уже никто так не делал. Зато на словах все очень сильно любили друг друга, только и слышно было: «Ванюша, Валюша и т.п.» Василий Порфирьевич констатировал полную деградацию нравов. Культура отношений падала не только в отделе, но и в руководстве завода. Кондратьева рассказала сплетню: Генеральный директор Уткин разозлился и швырнул в Директора по правовому обеспечению свою курительную трубку. О низкой культуре свидетельствовали и перманентно засоренные унитазы. Каждый день в туалете кто-то старательно скручивал из туалетной бумаги тугой ком размером с кулак и бросал его в унитаз, в результате чего каждый день забивался какой-нибудь унитаз (а иногда и сразу два) из четырёх. Возникало ощущение, что люди утратили человеческий облик и ведут себя так же неосознанно, как животные, повинуясь только инстинктам.
          Дьячков зачитал вслух статью в газете о том, что проект реконструкции родного завода приостановлен, и новый атомный эсминец будут строить на другом заводе. Банкомат на первом этаже заводоуправления был сломан, хотя на следующий день будет аванс. У родного завода был Генеральный директор, но всем казалось, что он не руководит заводом, а только курит свою трубку.
          Войдя в туалет, Василий Порфирьевич увидел курящего там молодого самодовольного Алексашкина, которого недавно утвердили в должности Начальника Управления закупок, созданного вместо Отдела снабжения. Алексашкин разговаривал с кем-то по телефону:
         - Сан Саныч, когда Вы ко мне подбежите?
          «Я допускаю, что этот молодой “менеджер успеха” мог быть назначен на такую высокую должность по заслугам, - мрачно подумал Василий Порфирьевич. - Но такие ребята, по сравнению, например, с тем же профессионалом Грохольским, напоминают людей, которые лезут к кормушке без очереди, расталкивая локтями ветеранов. И меня это не удивляет: поскольку Россия взяла курс на капитализм по дикому американскому образцу, то мои сослуживцы тоже поддались всеобщему стремлению к сиюминутной выгоде, совершенно забыв о том, что есть будущее, в которое надо очень серьёзно, фундаментально вкладываться. Духовный рост — это и есть фундаментальный вклад человека не только в своё будущее, но и в будущее своих потомков».
          Старшинов тоже удивился, что этого «молодого сцыкуна»  назначили на такую высокую должность, и Василий Порфирьевич, зная, что это произошло не без вмешательства влиятельного папы, не упустил случая поёрничать:
          - Стоит ли удивляться этому? Наверное, он такой гениальный от природы. Он ещё лежал в пелёнках, а уже думал, как управлять закупками. Потом, когда он стал школьником, его сверстники шли в кино, а он уже думал, как управлять закупками. Ничего случайного не бывает.
          Василий Порфирьевич старался не поддаваться ни хаосу, царящему на родном заводе, ни попыткам Рогуленко взять под свой контроль время ухода с работы. Ровно в 17 часов он выключал свой компьютер и начинал собираться домой. И теперь все, включая Рогуленко, сидели и ждали, когда он выключит компьютер, оденется, попрощается и пойдёт домой, чтобы встать и дружно идти следом за ним. 

          * * *
          В начале ноября, в пятницу, был день рождения Грохольского. Когда Василий Порфирьевич утром пришёл на работу, в комнате были Рома и Рогуленко. Василий Порфирьевич, как обычно, пошёл в туалет перед началом рабочего дня, Рома пошёл следом за ним. Когда Василий Порфирьевич вернулся, Чухнов уже сидел на своём месте, и он сразу спросил с кривой усмешкой:
          - Как там Грохольский?
          - Не знаю, я его не видел...
          - А я думал, что вся молодёжь уже поздравляет Грохольского, - и Чухнов кивнул на пустые места Костогрыза и Ромы.
          - Рома курит в туалете, - уточнил Василий Порфирьевич.
          Чухнов пошёл поздравлять Грохольского и застал у него Костогрыза. В 9 часов все сотрудники ПДО собрались в комнате 220, уже не было никаких рюмок, как это было в прошлом году, сослуживцы во главе с начальником отдела поздравили Грохольского с днём рождения, и он пригласил всех в обед на торт:
          - Торт будет большой, всем хватит! – сказал он и засмеялся.
          «Всё меняется до неузнаваемости, - констатировал Василий Порфирьевич. - Грохольский тоже изменил тактику: торт для всех, а коньяк “Hennessy” – только для “своих”».
          Подвыпивший Грохольский пришёл в комнату 221 и стал приставать к Кондратьевой:
          - Когда переедешь? Парта свободна!
          - Нет, мы её не продадим! - сказал Лёня.
          - Ваше мнение не имеет значения: де-факто передача уже состоялась! – категорично заявил Грохольский.
          Василий Порфирьевич в это время затачивал зубочистки и складывал их в коробочку.
          Грохольский, увидел, чем он занимается, и пошутил:
          - Уже собираешь вещи?
          - Да! - отшутился Василий Порфирьевич, лишь бы нетрезвый Грохольский отстал от него, но тот не унимался:
          - Я могу вообще всех взять в БОП! – хвастливо заявил он, но, видя, что Василий Порфирьевич не реагирует на его намеки, продолжил: - А ты разве не знаешь?
          - Чего я не знаю?
          - Что одна штатная единица переезжает из комнаты 221 в комнату 220.
          - А-а, ты, наверное, имеешь в виду Валентину Васильевну?
          - Нет, с ней уже всё решено: она остаётся здесь. Ты в понедельник переезжаешь в комнату 220! - сказал Грохольский и пошёл восвояси, но в дверях обернулся и добавил: - Я не шучу!
          В комнате воцарилась тишина.
          - Мы чего-то не знаем? - спросил Лёня.
          - Сдаётся мне, что я тоже чего-то не знаю, - спокойно ответил Василий Порфирьевич.
          И все как будто успокоились.
          В обед все собрались в комнате 220 и «по-взрослому» отметили день рождения Грохольского, которому исполнилось 54 года. Василий Порфирьевич был рад тому, что он ошибся, предположив, будто Грохольский пошёл на поводу у Рогуленко и отказался от корпоратива. Именинник, впервые за прошедший год, в течение которого все давились пирогами, накрыл богатый стол, на котором были и выпивка, и закуска. На праздник пришли почти все, не было только Рогуленко и Кондратьевой. Грохольский еле уговорил прийти Кондратьеву, а Рогуленко так и не пришла. Василий Порфирьевич, как в лучшие времена, был тамадой, и за столом было оживлённо и весело. Это произошло потому, что он иногда позволял себе шутить и развлекать сослуживцев, но делал это очень редко и ограниченно, давая всем понять, что он не утратил этот дар, но для них он уже недоступен.
          Василий Порфирьевич был очень доволен… Но даже сейчас, испытывая удовольствие от выпивки и приятного общения, он, будучи справедливым человеком, предпочёл отдать дань справедливости: «Нас, русских, считают самыми пьющими во всём мире. Но я должен признать очевидный факт, что всеобщая автомобилизация всей страны, кроме негативных сторон, заставила многих русских, особенно молодых, отказаться от алкоголя ради машины».
          Когда все были навеселе, Грохольский озвучил распоряжение Начальника отдела о переезде Василия Порфирьевича в комнату 220 в понедельник, а Емелин подтвердил и распоряжение начальника, и то, что Чухнов в курсе.
После обеда сам Чухнов подтвердил решение Гайдамаки.
          - У меня никто ничего не спрашивал, никто мне ничего не говорил, и я впервые услышал об этом в обед от Грохольского! – сказал Василий Порфирьевич, старательно изображая обиженного человека, хотя на самом деле ему очень была нужна хоть какая-то перемена. Он так себя вёл только по одной причине: никто не должен знать его истинных чувств и желаний.
          Чухнов, выслушав Морякова, вышел из комнаты и вернулся с Гайдамакой, который пригласил Василия Порфирьевича в свой кабинет и уже официально объявил ему о своём решении.
          - Можно было бы, конечно, взять молодого специалиста и обучить его, - сказал Гайдамака. - Но к тому времени производство может развалиться.
          Василий Порфирьевич понял, что начальник окончательно разочаровался в молодых дарованиях, которые бросили его, несмотря на его щедрые «гранты» для удержания их на производстве. Гайдамака оказался в трудном положении: новые руководители завода постоянно предъявляли ему претензии, и ему приходилось защищаться. На высшем заводском уровне уже обсуждался вопрос: «А нужен ли вообще ПДО?» Под ним сильно зашаталось кресло, и он судорожно пытался усидеть в нём.
          «Я вёл себя правильно, и меня выпустили из тюрьмы, в которой надзирателем является Рогуленко! – радостно подумал Василий Порфирьевич, выйдя из кабинета начальника. - Я только сейчас понял, почему чувствовал себя в тюрьме. Рогуленко постоянно предъявляла мне претензии и в чём-нибудь незаслуженно обвиняла. Человек, которому предъявляют обвинения или претензии, чувствует себя несвободным. Конечно, я очень рад, что освободился из тюрьмы. Я знал об этом заранее, морально я уже был готов к этому и ждал этого дня с нетерпением... Но я должен играть роль пострадавшего и перед сослуживцами, и перед Гайдамакой, и перед Грохольским, и я старательно играю эту роль, хотя душа моя ликует! Грохольский на своём дне рождения предрекал, что заводские дела настолько плохи, что с Нового года мы будем сидеть на „голом“ окладе, и молодёжь сразу убежит. Теперь мне понятно, почему Гайдамака решил сделать ставку на меня.
          Как пожилые мужчины надеются вернуть молодость через молодых любовниц, так Гайдамака, уже будучи пенсионером, пытается стать молодым, унижая пенсионеров и превознося молодых специалистов. Молодёжь стала вести себя вызывающе, и виноват в этом сам Гайдамака, который слишком торопит события, наделяет молодых специалистов качествами, которыми они пока не обладают, и этим портит их и ломает их судьбы. Формирование личности молодого человека должно происходить естественным путем. Избаловав „молодых гениев“ большими деньгами, он надеялся купить за деньги то, что купить нельзя - преданность. Но он просчитался, потому что „молодые перспективные специалисты“, которых он приглашал, рассматривали свою работу исключительно как бизнес, а не как повышение уровня профессионализма. А бизнес предполагает только деньги – как можно больше денег. Поэтому они были недовольны, когда им платили стабильную зарплату, даже если эта зарплата была намного выше, чем у настоящих профессионалов. Они воображали, что их зарплата должна расти в геометрической прогрессии.
          Они так и не поняли, что коллектив является для человека школой самопознания, ибо он является существом общественным в гораздо большей степени, чем он сам об этом думает. Групповые ситуации, которые складываются в коллективе, показывают человеку, словно в зеркале, именно то, что он не в состоянии увидеть в себе сам. Это происходит потому, что личная энергия человека усиливается за счёт суммарной энергии членов коллектива. Поэтому всё, что происходит с человеком и с его окружением, требует от него душевного участия. Если человек вкладывает недостаточно своей души, то постепенно события складываются неудовлетворительным для него образом. Ни Хан, ни Пешкин, ни Ильюшин — так и не смогли вписаться в коллектив, несмотря на большие зарплаты и востребованность у Гайдамаки. А я вписался, хотя меня Гайдамака шпынял, как пэтэушника. Я смог пролезть в игольное ушко, чтобы получить средства к существованию на пенсии.
          Я был искренне предан Гайдамаке, но он этого не ценил. Он и теперь не стал ценить меня больше, просто он понял, что мы, пенсионеры, никуда не убежим, даже если нас посадят на „голый“ оклад. Пришло наше время. Пенсионер – всем ребятам пример!
          Было время, когда Гайдамака хотел избавиться от меня, потому что он считал меня несоответствующим его грандиозным планам, а его планы были велики. Процесс насилия Гайдамаки над всем заводом вошёл в свою высшую стадию с приходом Королёвой и Пешкина. Но при новом Генеральном директоре глумление Гайдамаки над заводом стало ослабевать, потому что теперь это насилие стал совершать сам Генеральный директор Уткин. Время показало, что грандиозные планы Гайдамаки не соответствуют его скромным способностям. И сейчас его планы стали заметно скромнее: лишь бы только удержаться в кресле Начальника ПДО - и он всем видом показывает, что я - единственное спасение для него.
          У Гайдамаки были основания опасаться за свою должность, ибо младшему Целовальникову, до назначения его Генеральным директором завода на Дальнем Востоке, предлагали должность Начальника ПДО, и Гайдамаку спасло от позора только чудо.
          А меня спасло то, что я не отвечал адекватно на агрессию сослуживцев, и они ожесточались всё больше и больше. Моё смирение было провокацией для их внутренней злобы и непорядочности. И они повелись на мою провокацию.
          Несколько месяцев назад, в мае, Парамошкин и Чухнов вели себя по отношению ко мне настолько безобразно, что я разозлился на них и сделал вывод, что они недостойны чести быть моими начальниками… И вот справедливость восторжествовала!»