Эффект стереоживописи. 1988

Старенький с облупившейся краской на стенах, поцарапанными стёклами, истёртыми сидениями вагончик подвесного монорельса в считанные минуты домчал Петра до нужного сектора. Что-то постоянно тарахтело и подозрительно погромыхивало в нём при покачивании, но Пётр предпочел его более современным видам транспорта. Телепортация казалась ему слишком молниеносной и потому безликой – не ощущаешь разницы, переносишься ли из одного квартала в другой или на иную планету. То ли дело монорельс – за окном мелькают детали головокружительно меняющейся панорамы Города, привычного и всё же удивляющего вновь фантасмагорическими нагромождениями небоскрёбов, коротких просветов зелени, дорожных уровней со сплетениями транспортных развязок. По крайней мере, видишь, где тебя проносит. Кроме Петра в вагоне оказалось несколько случайных попутчиков, сошедших ранее, любителей столь ископаемого средства передвижения оставалось всё меньше, да и в этот час не нашлось ещё желающих добираться таким образом в отдалённый район. Целесообразность давно стала ведущим правилом жизни. Но Петру сегодня некуда было спешить.
Выставочный зал, указанный в его светящейся карточке, оказался маленьким трёхэтажным зданием с облезлым фасадом, уцелевшим осколком давно минувшей эпохи каменной кладки. Одной стеной оно робко притулилось к надменно сверкающему стеклом монолиту, рвущемуся ввысь сквозь паутину транспортных уровней. Два деревца с аккуратно подрезанными кронами у каменных ступеней, тяжёлые фонари музейного вида над массивными дверями создавали у входа особое незнакомое Петру настроение. Он пожал плечами и коснулся вычурной бронзовой ручки.
В первом зале посетителей почти не оказалось. Только двое юных влюблённых, не обращая на него никакого внимания, выясняли отношения возле стартующей в ночь ракеты. Если бы не рамка позади, их можно было принять за живописную деталь картины, а саму композицию назвать либо «Встречей космонавта», либо «Проводами космонавта», подумал Пётр и впервые сегодня улыбнулся.
Пожилая дама, сидевшая у входа, тоже поначалу принятая им за один из экспонатов, предложила дождаться экскурсовода. Что ж, в этом имелся определённый расчёт: посетителей встречали не симпатичные со стандартной внешностью роботы или теледубли, а именно живая обыкновенная женщина, для которой несколько часов работы на выставке наверняка скрашивали монотонность пенсионных дней. Пётр вежливо отказался  и перешёл во второй зал, тотчас принявший его в лабиринт изогнутых полуовалов стен, округлых выступов и ниш.
Здесь было выставлено около пятнадцати полотен от семиметрового гиганта до миниатюры с новогоднюю открытку. Человек шесть в молчаливом сосредоточении слонялись вдоль искусственно освещённых картин. Стоило измениться углу падения света, или переместиться наблюдателю, как из-за громад небоскрёбов появлялись новые, скрытые за ними. Это продолжалось бесконечно, повсюду царил Город, горизонтом служила ломаная граница башен и неба. Людям не оставалось места на полотнах. Всё выглядело привычно и буднично для Петра: Город – его жизнь и мир, поджидал и здесь, не отпуская от себя.
В следующем зале его внимание привлёк портрет ребёнка. Пётр, далёкий от искус-ства, впервые видел стереоскопическую живопись, до сегодняшнего дня он и понятия не имел о подобном чуде. Он мог лишь гадать, чем достигается такая потрясающая объёмность изображения, биение жизни в каждой чёрточке портрета. Особые краски, преломляющие свет? Специальный материал вместо традиционного холста? Конечно, и освещение, и положение зрителя играли огромную роль, но здесь явно имелось и нечто иное, не идущее ни в какое сравнение с простыми ставшими повседневностью стереофото или столь же застылыми голограммами. Пётр даже засомневался, не обошлось ли тут без неких микроэлектронных штучек, воздействующих на смотрящего. Только это не представ-лялось таким уж важным рядом с получаемым результатом. Мало того, что изображение на портрете жило своей жизнью, художник смог передать собственные чувства к ребёнку. Скорее всего, запечатлён его сын, хотя на табличке просто  написано: «Портрет мальчика». Пётр стоял, внимательно разглядывая полотно. Неуловимое изменение подсветки, и ребенок на портрете насупился, нахмурил бровки, уголки губ, дрожа, поползли книзу, углубилась ямка на подбородке, блеснули слёзы, вот он уже плачет! Но проходит какой-то миг, нет больше слёз, улыбка озаряет всё маленькое существо. Гроза миновала. Пётр делает шаг в сторону, снова ребёнок принимает серьёзный вид, задумчиво ковыряя в носу. Ещё шаг, рука опустилась, коснувшись брошенной игрушки, большие удивлённые глаза смотрят в упор на Петра.
Это было так разительно, что ему стало не по себе. Стереоскопическое изображение на холсте, или на чём бы то ни было, дышало, смеялось, двигалось живее живого. Когда Пётр бросил на него последний взгляд, ребёнок, сложив губы дудочкой, сосредоточенно изо всех сил дул на что-то вне картины, недоступное постороннему глазу.
Он перешёл в новый зал. Гоночные элмобили неслись прямо на него, стремительно вырастая в размерах. Неслись, явственно рассекая воздух, увеличиваясь до рамки картины, закрывая собой другие мчащиеся следом. Исчезали и вновь появлялись уже вдалеке, тут же мгновенно приближаясь. Пётр подошёл вплотную, и картина распалась на грубые пёстрые мазки. Несколько шагов назад, и снова испытываешь ужас от неминуемого столкновения.
Дальше он видел кисть человеческой руки, испещрённую сетью морщин, покры-тую застарелыми мозолями, с загрубевшей потрескавшейся кожей на изуродованных суставах. Где только откопали подобную натуру? Пальцы то разгибались в форме римской цифры пять, то угрожающе сжимались в кулак. Очевидно, художник запечатлел нечто в виде символа, но подпись сухо гласила: «Рука человека».
Пётр шёл по залам, в которых распускались цветы, звёзды мерцали, рассыпавшись в манящей и одновременно пугающей чёрной бездне, что-то двигалось, замирало, снова двигалось – рельефное, осязаемое, обманывающее своей жизнеподобностью. И вдруг он остановился поражённый, ощутив дыхание нового неведомого мира.
Окно в этот зовущий, залитый солнцем мир поначалу казалось небольшим. Но чем дольше Пётр стоял и, не шевелясь, смотрел, тем незаметнее становилась рама картины, словно растворяясь под напором света и красок, рвущихся с полотна, властно захваты-вающих всё поле зрения. Сказывался какой-то неизвестный ему, но мастерски применён-ный художником оптический эффект или, скорее, сумма нескольких эффектов. Ошеломлённый Пётр не видел ни сочной травы, сливающейся поодаль в сплошной волнующийся ковёр, ни волшебной игры света на пиршестве зелени, ни тонкой кромки синего леса вда-ли, ни пьянящей объёмности неба над ними. Даже отсутствие городских строений нисколько не поразило его – настолько естественен показался пейзаж, несмотря на всю не-привычность. Пётр не знал, сохранились ли где такие нетронутые уголки, но это не имело для него никакого значения в данный момент. Всё его внимание поглотила девушка на переднем плане, склонившаяся к яркому цветку, капелькой крови рдеющему на зелёном стебле. Босые ноги полуприкрыты травой, колышущейся, гладящей их по загорелой коже, словно большое ласковое животное. А волосы убегают назад с лица, падая на плечи, русые волосы натурального цвета, незнакомые с мертвящей краской косметики. Под цвет глаз васильковое в белый горошек платьице из старинного материала, тонкого и лёгкого, явно не синтетики, охватывает до колен гибкое устремлённое вперёд тело, подчёркивая её неразрывность с природой вокруг. Она словно замерла на полпути, наклоняясь к только что увиденному цветку. Пётр, волнуясь, заметил, как в вырезе вздымаются в возбуждённом дыхании маленькие упругие груди, два спелых золотистых яблока. Лицо девушки при этом выражало радостное изумление, почти детский восторг, желание сорвать красивый цветок и… колебание. Вдруг она полуприсев коснулась пальцами дрогнувший стебелёк. Но в последний миг передумала, пожалела, не сорвала, и Пётр с удивлением ощутил её жалость. Она опустилась на колени и лишь осторожно погладила алые лепестки, стебель с разбегающимися от него стрельчатыми листочками, стараясь не повредить живой росток. Взгляд её наполнился задумчивой нежностью, может, вид маленького беззащитного цветка затронул в ней великий инстинкт материнства, извечно заложенный в каждой женщине? Во всяком случае, никакой фальши или рисовки не скрывалось за её действиями. Ни в одном жесте она не переставала быть самой собой, продолжая жить единственно возможной для себя жизнью.
Когда девушка, наконец, оставив цветок в покое, распрямилась с улыбкой удовлетворения, она была так неповторимо прелестна и естественна, что у Петра закружилась голова. Он закрыл на мгновенье глаза, открыл, и всё повторилось сначала. Девушка, запыхавшаяся после бега, и скрытно зардевшийся в траве цветок. Она наклонилась, погладила его и, улыбаясь, вскочила на ноги. Он снова смежил веки, тут же открыл, и опять всё повторилось, растягиваясь во времени. Но Пётр не просто оставался сторонним созерцателем, искусство художника заставляло сопереживать происходящее. Он воспринимал вместе с девушкой всю гамму обуревавших её чувств, радость жизни, удивление, восхищение красотой мира, желание обладать цветком и вспышку жалости в последний миг. Он ощущал и дуновения ветерка, и её взволнованное дыхание. Вместе с ней прикрывал ладонью лицо от слепящего солнца, и в то же время не в силах не смотреть на неё, молил, понимая, что это глупо, подарить хоть один взгляд живых синих глаз.
Желание дотронуться до незнакомки, ощутить тепло её тела, хотя бы привлечь к себе внимание, в конце концов, заставили Петра забыть, что перед ним всего лишь мастерски исполненная стереокартина. Он сделал шаг вперёд, и тут же оказался наказан – изображение, моментально теряя целостность, распалось на составные части, изумрудные мазки, пятна ультрамарина, вкрапления охры и кармина, непонятный хаос кусков засохшей краски, поражающий нелепой разбросанностью. Каждый участок светился иначе, чем соседний, всё это сливалось в калейдоскоп, абсурдный до головной боли.      
Пётр опомнился, ощутил почти суеверный ужас и жалость утраты, нестерпимое желание вновь поскорее увидеть девушку. Он отступил на прежнее место, и снова всё повторилось сначала, приняв то же единство от улыбки до синего леса у горизонта. И снова девушка замерла в изумлении.
 Время перестало существовать для Петра, как и всё вокруг. Он оставался перед картиной до самого закрытия, пока его не попросили вслед за остальными покинуть выставку.
Вероятно, в эти часы он сделал для себя открытие, после которого все прочие ока-зались ничтожны, ведь он открыл целый мир, о существовании которого и не подозревал. Пётр готов был поделиться этим новым миром с каждым встречным, но, испытывая в то же время двойственное чувство, хотел сохранить его лишь для себя.
Там, перед картиной, полной солнечного света, Пётр совершенно забыл вчерашнюю ссору с женой и сегодняшнее утро на работе. И какой же серой показалась ему те-перь вся его унылая городская жизнь! Десять лет он как бы бежал по кругу, не хватало минуты оглянуться, остановиться и подумать. Десять лет вместе со своей лабораторией бился  над привитием искусственному разуму эмоциональной окраски действий, видел в этом единственный смысл существования. И вот вчера жена выкрикнула ему, что чем больше ему удаётся очеловечить эти проклятые машины, тем больше он сам превращается в робота – единственное, что запомнилось из обрушенного шквала обвинений и попрёков. Он не мог не признать, хоть частично её правоты, и это злило не на шутку. Больше десяти лет они вместе, а даже детьми не удосужились обзавестись, в ожидании пока Пётр достигнет реального результата, упрочит своё положение. Да и женился он на дочке будущего начальника не в последнюю очередь из-за возможности получить прекрасно оборудованную лабораторию в престижном институте. Ему так хотелось попасть на этот уровень исследований, в окружение блестящих учёных, где, казалось, только и могут развиться его никем не замеченные прежде способности… Действительно ли он любил её когда-то, любит ли теперь – он не мог ответить, такое понятие давно утратило для него всякий смысл. Часто просыпаясь по ночам, он не мог снова заснуть и подолгу глядел в потолок или рассматривал профиль спящей жены. И, словно впервые видя чужие в притушенном свете ночника черты, он физически ощущал, что находится не на том месте, не с той, с кем должен бы, а время жизни безжалостно уходит. И тогда он одевался и ехал в лабораторию, ища забытья в работе. Скандалы начались с первых месяцев совместной жизни, более того, они вошли в привычку, и не он был зачинщиком. Петру хотелось покоя и возможности спокойно трудиться. У жены имелись свои непонятные ему радости, вечерами, когда он читал с экрана настольного компьютера рефераты, монографии, сообщения коллег, она погружалась в иллюзорный мир стереовизора, молча принимая установившийся распорядок. Но вчера на неё что-то накатило, может быть, подействовала очередная многосерийная мыльная опера. Она совершенно без причины взорвалась слезами, руганью, бессмысленными обвинениями. И глядя на совершенно постороннюю для него искусственную блондинку с густо намазанными по моде чёрными губами, впервые Пётр не завёлся, что-то в нём не сработало. Совершенно холодно слушал он заимствованные из передач визора чуждые излияния, смотрел на искажённое лицо в размывах косметики, на злые в который раз сменившие цвет глаза и понял, что это надо кончать. Такая жизнь тяготила его, ничто не связывало с плачущей перед ним женщиной, кроме равнодушно прожитых лет и её отца – руководителя его изысканий. А большего одиночества, чем рядом с нею, Пётр не боялся. Он не отвечал на обидные слова, думая о своём, не пытался успокоить разошедшуюся не на шутку подругу жизни, да она и не хотела ничего слушать. Когда же он убедился, что истерика не затихает, то ушёл, хлопнув дверью с твёрдым намерением не возвращаться.
Покрутившись по ночному Городу во взятом напрокат элмобиле (свой он, конечно, благородно оставил жене) до тех пор, пока от мелькания огней на разных уровнях не зарябило в глазах и не стало тошно, Пётр остановился в первом попавшемся скромном мотеле. Кое-как дотянул до утра, ворочаясь с боку на бок в тесной ячейке номера, и не выспавшийся поехал в институт.
Как бы то ни было, но если бы не вчерашний тарарам, он, возможно, никогда бы не познакомился со стереоживописью. После обязательной утренней проверки штатный психоэколог отстранил Петра от работы на два дня, а его карточка заполнилась светящимися названиями рекомендуемых мест отдыха. Холодная вода в закрытом бассейне и получасовой электросон избавили Петра от усталости, но не слезливая мелодрама в объёмном кино, ни приевшиеся компьютерные забавы не улучшили настроения даже после обеда в автоматическом ресторане. И вот он очутился на выставке, и всё то далёкое и ненужное уменьшилось до размеров чёрного пятнышка на горизонте, а затем вовсе погасло в памяти, осталась лишь девушка с цветком. И цветок этот казался теперь бесконечно дороже всех цветов мира.
Пётр брёл по уровням Города сквозь марево огней, под всплески световой рекламы и обрывки мелодий из открытых кафе, неотступно сопровождаемый в зеркальных стёклах своим задумчивым отражением в такой же серебристой спортивной куртке, но видел перед собой только одно. Вновь девушка нагибалась к цветку, вставала в траве на колени и бережно гладила тонкий стебелёк. Удивление, прикосновение, улыбка. И снова всё повторялось.
Он вернулся в мотель, в котором остановился накануне, наскоро перекусил в автобаре и закрылся в снятом номере. Его не интересовали в этот вечер ни доступные женщины, с ленивыми улыбками ждущие приглашения на танец, ни стойка с музыкальным видеоавтоматом, ни новости по стереовизору. Он хотел одного – опять наедине увидеть Девушку. Знакомство с картиной явилось для него родником с ключевой водой после долгих лет питья дистиллированной безвкусицы.
Пётр пытался заснуть, но сон никак не приходил к нему в одноместную кабинку мотеля. И тогда он сказал себе, что, как только сможет, обязательно уедет из Города, найдёт этот луг и встретит там девушку над цветком. Они вместе встанут на колени в траве, едва касаясь друг друга, чтобы полюбоваться алыми лепестками на зелёной ножке, и ветер будет гладить их лица и руки лёгкими, как штрихи перистых облаков, прикосновениями… Пётр мечтал так до тех пор, пока желаемое не стало казаться перерастающим в действительное, но это означало лишь, что он засыпает. И когда он с трудом, наконец, действительно заснул, то опять увидел девушку, склонившуюся у рдяного цветка.
На следующее утро второго и последнего дня короткого отпуска Пётр отправился пешком прямо к открытию выставки, нарочно избегая даже движущихся тротуаров, только теперь заметив прелесть твёрдой опоры под ногами. Снова время исчезло для него в зале перед «Девушкой с цветком». Ему показалось, что сегодня при встрече она бросила на него украдкой полный любопытства взгляд. Но это произошло слишком стремительно, и он решил, что ему показалось…
Внезапно рядом раздался неуместно резковатый голос, вернувший Петра к реальности, заставивший невольно прислушаться к произносимым словам:
– … Неестественный фон, таких лугов сейчас не найдёшь. Если и есть подобные уголки, то всегда со следами человеческой деятельности. Словом, эта картина как бы отрицает наш мир, зовёт назад к тому, чего давно уже нет, а значит идея, заложенная в ней реакционна, направлена против прогресса.
– А девушка? – спросил тихий женский голос.
– Разве, такие бывают? Смотри сама: на ком ты видела этакое облачение? Или по-добный загар? Никакого ухода за волосами – что за дикий цвет? Такой был в моде, как говорится, при царе Горохе. В общем, не выдерживает критики…
Последовала пауза, всё произносилось настолько авторитетно, что Пётр обернулся посмотреть на разбивавшего его мечту.
Он увидел самодовольного толстяка в модных дорогих очках со встроенным в оправу персональным компьютером. Тонированные стёкла скрывали выражение глаз обладателя, и никак не определить, насколько серьёзно он сам относится к своим словам. Петру показалось, что тот просто дразнит свою юную спутницу, одновременно пытаясь про-извести на неё впечатление. Чёрно-белые сандалии на босу ногу, клетчатые шорты, выглядывающий из-под кремовой накидки галстук-бабочка, золотой блеск меж пухлых лоснящихся губ. Каждый штрих в облике говорившего раздражал Петра кричащей вычурностью, начиная с редкого ныне избыточного веса. Очки «под старину» и металл зубных коронок, давно ставшие музейными принадлежностями, выглядели потугами на шик, показной приверженностью последним воплям моды «ретро». Пётр перевёл взгляд на спутницу – девушка как девушка, внешность – дань веку, ядовито зелёные волосы взбиты в немыслимой причёске, пёстрое ничего не скрывающее платье словно нарезано на полосы, стройные ноги в лёгких туфельках разрисованы движущимися при ходьбе светящимися змейками, маленькая сумочка с серебристым, как чешуя рыбы, покрытием, длинные пальцы с золотисто-изумрудными ногтями нервно теребят перекинутую через плечо ручку. Только мина лица показалась Петру нарочито вызывающей – она словно бы говорила всем вокруг: ну, и что? Да, я с ним, с этим богатеньким толстым чудаком, и мне очень даже неплохо! А вам-то, какое дело? Вас это нисколько не касается! Её узкая ладонь покорно лежала на сгибе локтя самоуверенного ценителя искусства.
– … В лучшем случае, всего лишь красивая никому не нужная сказка, уводящая от реалий нашего мира… – толстячок продолжал бы разглагольствовать и дальше, ободренный неожиданным вниманием со стороны, но Пётр довольно невежливо вмешался в ход его излияний.
– Если всё это фантазия художника, то, как вы объясните подобную живость образа? Разве можно ТАК изобразить девушку, выдумав её, не имея перед собой оригинала? Её загар как раз наиболее естественно соответствует окружающей обстановке… – Пётр сам не знал, что на него нашло, откуда берутся аргументы, но смолчать не мог. Он посмотрел прямо в глаза зеленовласой, и та отвела взгляд, недоумённо пожав плечами.
Толстячок спешно увлёк спутницу в следующий зал подальше от непрошеного оппонента, бормоча что-то о ненормальных художниках и поэтах.
Пётр перевёл взгляд на картину, и снова девушка в синем, вечно стремящаяся сорвать цветок и вечно не срывающая, одобрительно, сомнений не оставалось, улыбнулась именно ему. И едва он понял это, как его захлестнуло волной радостного возбуждения.
И тут же его тихонько потянули за рукав. Пётр резко повернулся, недовольный новой помехой. Перед ним стояла зеленовласка, сумевшая каким-то образом избавиться на время от докучливого приятеля.
– Простите, это не вы написали?.. – неуверенно спросила она, заглядывая в глаза.
Он сначала не понял, о чём она, а потом догадался, что о Девушке, и задохнулся от удивления и протеста:
– Нет, нет, что вы! Я совсем не художник…         
– Поразительно, вы так горячо защищали её… Это такая редкость в наше время… – в голосе прозвучала неподдельная грусть. – Может, вы с ней знакомы? Нет? Жаль, я хотела только спросить вас… такие уголки действительно где-то сохранились?
– Ннне знаю… Вряд ли… – Пётр старался быть искренним, но видел, как меняется выражение её лица, будто погас внутренний свет, она снова замкнулась в себе. Он понял, она надеялась на иное, а он произнёс не те слова, точно сорвал цветок с картины… Пётр рассердился на приставалу: да тебе-то зачем знать? Беги уж лучше к своему болтуну…  Но тут же устыдился своей вспышки, чем она виновата?
– Наверное, раньше… – поспешно предположил он, опять сознавая, что говорит не то.
– Тогда извините, – отчуждённо кивнула молодая женщина и, не оборачиваясь, упорхнула из помещения.
Пётр сделал шаг вслед, но остановился в нерешительности: зачем? И что он может добавить? И потом, разве, убежавшая не такая же, как все прочие, как его жена, например? Неестественные зелёные волосы, неестественные чувства и слова, неестественная жизнь с преклонением перед мёртвыми ненужными вещами…  Впрочем, и сам он недалеко от них ушёл, чего уж осуждать других…
А на стене та, другая, гладила стебель и, вскочив на ноги, задумчиво улыбалась, изумлённая окружающим миром, и снова всё повторялось.
Внезапно Пётр понял, что хочет в этот момент больше всего на свете, смутное до сих пор желание оформилось, сделалось нестерпимым, ощутилось как жизненная необходимость: надо срочно оказаться вне Города. Если бы стало возможно разом шагнуть за раму и раствориться среди зелени и света! Но он слишком хорошо усвоил вчерашний урок, чтобы снова хоть на шаг приблизиться к стене.
«Да есть ли на самом деле такое место на земле, – с горечью усомнился Пётр, – или необычный фон не более, чем фантазия художника, реализованное право автора на вымысел?!»
Он застыл, сосредоточившись на изображении, мало-помалу солнце как бы охватило его своими лучами со всех сторон и притянуло в этот мир. Его восприятие как бы раз-двоилось. Он ощутил себя одновременно стоящим в выставочном зале и на лугу возле девушки. Но это продолжалось недолго, чувства снова воссоединились, и вот он полностью очутился в одном месте, там, на траве. Теперь уже наяву ветер трогал его лицо, солнце слепило глаза, необыкновенный запах луга кружил голову, и стрёкот кузнечиков внезапно обрушивался на него как грохот. Красный цветок огненно рдел перед ним, и девушка, полуприсев рядом, смотрела на Петра с удивлённой улыбкой.
«Не бойся!» – хотел сказать Пётр, но только протянул руку.
– А я и не боюсь! – беззвучно прошептали её губы, и прохладная узкая ладонь коснулась его пальцев, а улыбка девушки стала совершенно ослепительной, как чудесный день вокруг.
– Ты мне покажешь свой мир? – робко спросил Пётр, ещё опасаясь, что происходящее может внезапно прерваться как сон, и он вновь окажется в зале у прекрасной, но недоступной картины.
Девушка, улыбаясь, кивнула, но улыбка её стала немного иной, более определён-ной, предназначенной лишь ему, и Пётр понял, что этот мир отныне принадлежит и ему. Бросив прощальный взгляд на манящий пурпур маленьких лепестков, она потянула за ру-ку к лесной лазури на горизонте.
– Подожди, – попросил он, избавляясь от ненужной обуви, босые ступни узнали шелковистую прохладу молодых стеблей. Петру сделалось необыкновенно легко, и когда они весело побежали по широкому лугу, ему почудилось, будто он летит, не касаясь зем-ли.


Одинокий посетитель, мрачный критик, обходил выставку, набрасывая в голове план разгромного обзора, ничто не радовало тут его глаз, не удивляло, даже не вызывало одобрения. Долгая практика выработала в нём профессиональное отношение к чему бы то ни было, и так он шествовал, исполненный недоверчивой иронии и жёлчной язвительно-сти, бросая на экспонаты острые скептические взгляды, пока не наткнулся в отдалённом зале на странную фигуру.
Вид этого сравнительно молодого обычно одетого человека сразу непонятно насторожил искусствоведа, а когда он приблизился, то с ужасом убедился, что для беспокойство оснований более, чем достаточно.
Контуры фигуры как бы расползались, стремительно теряя чёткость, заглянув в лицо неподвижного зрителя, критик издал сдавленный крик и тут же прикрыл ладонью рот. У застывшего перед картиной начисто отсутствовала физиономия, в безликой маске не найти ни одной  конкретной черты, а сама фигура уже превращалась в туманное рас-плывчатое пятно. Если бы искусствовед перевёл взгляд на висящее на стене полотно, то увидел бы, как подле изображённой на нём девушки уплотняется и становится чётче такая же фигура молодого человека, словно переливаясь своей массой из стоящей на полу. Но он был слишком напуган, чтобы в подобных обстоятельствах смотреть ещё и на экспонаты, а потому опрометью бросился прочь.
Когда спустя некоторое время критик вернулся в сопровождении пожилой смотрительницы выставочного зала, перед картиной ничего подозрительного не наблюдалось. Рассерженная дама помедлила прежде, чем вернуться восвояси, наградила озиравшегося по сторонам посетителя испепеляющим взглядом, но дождалась, пока тот со смущением не продолжил осмотр.
Если бы оба они проявили немного больше внимания, то заметили бы бросающееся в глаза отсутствие Девушки возле алого цветка на переднем плане картины и, возможно, успели бы различить две быстро уменьшающиеся фигурки на фоне темнеющего леса или хотя бы углядеть мелькнувшее напоследок крылышком бабочки пятнышко сарафана. Но подобного не случилось, и бедный критик надолго оказался вынужденным гостем лечебных заведений, соответствующих его душевному состоянию.
А, так называемую, психоперфузию, побочный эффект стереоживописи, открыли гораздо позже при совершенно других обстоятельствах. Это вызвало введение жёстких ограничений на новое искусство, как не раз уже случалось в истории, стремление поставить его в строго контролируемые рамки. Ведь выяснилось, что стереоживописное изображение может приобретать при стечении определённых маловероятных условий черты единственной действительности для наблюдателя, реально заменяя ему существовавшую прежде.
Во всяком случае, мир этот прекрасно обошёлся без Петра, как, впрочем, и он без него. Другие продолжали исследования на пути создания искусственного интеллекта с эмоциональной окраской действий, а его бывшая жена прекратила розыски пропавшего мужа, едва осознала, что наконец-то обрела долгожданную свободу.

                1988