Последняя композиция

Кровать была старой и издавала скрип. Пружина в ней, казалось, стала одним целым с матрасом. Во всяком случае, это была единственная койка возле окна, поэтому жаловаться не приходилось. Ветер дул в шею, и тем самым чувствовались отголоски свободы. Покрытые инеем стёкла были треснуты, а металлическая решётка за окном внушала такую стойкость, что, кажется, когда здесь рухнет абсолютно всё, она достойно продолжит выполнять свою функцию.

- Тлен! - тихо выругался Павел. - Как же меня угораздило? Сколько мне теперь отведено?

По привычке он глянул на запястье правой руки, но часов там не было. Да и вряд ли они, подобно кукушке, ответили бы на его вопрос.

Луна была почти полная. Голубая морозная пелена покрыла подоконник. Батареи, расположившиеся вдоль стены, излучали небольшое тепло, но раздражающе мешали уснуть. Даже подумать о сне было нелепо: вода протекала, и каждая последующая капля ощущалась громче предыдущей.

Седой парень в углу что-то напевал себе под нос. Напоминало гимн, в котором напрочь отсутствует ритм, издаваемый маршем солдат, которые впервые оказались в строю, но из-за строгости капитана боялись сделать ошибку - и выглядело всё идеально настолько, насколько они могли выложиться. Да и сам парень, видать, был когда-то солдатом. Он сомкнул два пальца, смастерив из них образ пистолета, и направил на Пашу. После чего прекратил напевать гимн и симулировал звук выстрела.

- Бах, - сказал он. - Точнее, последняя его симфония. «Пред твоим троном предстаю». Слышал когда-нибудь?

- Мне больше Моцарт по душе, - ответил Паша. - Реквием, к примеру.

- Говорят, он умер так и не дописав «Искусство фуги». Так сказать, предстал пред троном. Там его, представшим, и похоронили.

- Ну так... Органная музыка, как по мне, очень символизирует смерть. И неудивительно, что именно она в конце концов их настигла.

- Сначала их настигла музыка. Затем их настигла смерть.

- Всё верно. Смерть - это медленная музыка, которую едва слышно в течение жизни. Она играет где-то вдалеке, не вызывая тревоги, убаюкивает и успокаивает. Но когда наступает час, этот звук приближается и превращается в органный грохот в ушах.

- Как по мне, именно об этом композиции Баха. Кстати, меня Пётр зовут. А тебя?

- Паша.

- О, так мы с тобой получается как два апостола!

- Или как два композитора...

- «Оркестр Петра и Павла».

Невзирая на всю мрачность, сырость и сыплющуюся с потолка штукатурку, камера наполнилась раскатами смеха. Лампочка стала искрить тусклой пульсацией света, хотя до этого она практически не горела.

За тяжёлой металлической дверью раздался стук шагов - столь же тревожных и давящих на перепонки, как те самые капли воды из старой батареи. Они стали приближаться, с каждой секундой становясь всё громче. Похоже, что тот, кто носил эти сапоги, шагал естественно и не демонстративно, внушая лёгкую степень доверия, но в то же время - необратимость происходящего.

В замочной скважине загремел ключ. Дверь слегка приоткрылась. В комнату вошёл мужчина, похожий на солдата, в тёмно-синем, почти индиго костюме. По виду его сапог было сразу понятно: снять их непросто, как, впрочем, и надеть. Да, они были нацелены на тот уровень шума, который издавали, безусловно. На правом глазу была небольшая повязка, на голове - шлем. За спиной висела винтовка. В руках он держал поднос, на котором были фрукты, пара кусков мяса, несколько небрежно нарезанных ломтей ржаного хлеба и кувшин с вином.

Он сделал пару шагов вперёд, поставил поднос на пол, с сожалением на лице он посмотрел сначала на Петю, затем на Пашу, вздохнул, выпрямился и удалился, предварительно закрыв дверь.

- Я чертовски голоден, - сказал Паша.

- Значит, самое время приступить к трапезе.

Услышав это, Паша автоматически посмотрел на запястье, но часов там по-прежнему не было.

- Самое время, говоришь...

- Конечно. Лучше поешь, перед тем как он вернётся.

- А когда он обычно возвращается?

- Хм... Всегда по-разному. - Он задумался и всмотрелся в сторону окна. - Как-то был случай: я думал, он вообще больше не вернётся. Тот, кто ждал, что за ним придут, так и умер с голоду. Жуткое зрелище.

- А ты давно здесь?

- Знаешь, я не могу вспомнить. Самое грустное, что он приходит и забирает всех, а меня не трогает. Я было пытался сам выбежать следом, кричал, бился кулаками и головой, но на меня - ноль реакции. Вот и смирился, перестал считать время.

Паша ещё раз взглянул на руку и слегка улыбнулся, понимая, что в этот раз часов не будет, как и во все последующие. Поднос с едой опустел, и лёгкие позывы сна начали окутывать разум.

Стук шагов вдоль коридора снова ожил. Паша проснулся, чувствуя себя так, будто и не спал. Дверь распахнулась. Тот же самый мужчина, похожий на солдата, взглянул Паше в глаза.

- На выход, - спокойным тоном сказал он.

- Уже? - Паша растерянно посмотрел на запястье правой руки, немного завис, но всё же улыбнулся.

- Выходи.

Дверь закрылась. Вдоль коридора, уткнув винтовкой в спину, тем самым заставляя спотыкаться, солдат уводил Пашу прочь.

В по-прежнему холодной, мрачной, теперь снова одинокой камере Пётр сидел и напевал себе под нос. На этот раз - не последнюю симфонию Баха и даже не реквием Моцарта, а завершающую композицию совершенно нового, никогда не существовавшего, но отложившегося навсегда в памяти оркестра Петра и Павла. Тем временем ,тусклая лампа вновь издавала пульсации света.