Конец света наказать виновного

Конец света произошёл буднично, скучно, даже можно сказать, уныло. Никаких тебе огненных вспышек и воплей, ни волнения, ни ужаса, леденящего души. Ничего! Просто всё сущее вдруг... нет, не исчезло. Как бы так поумнее и поточнее выразиться... Просто распалось на крошечные составляющие и превратилось в огромнейший комок... чего? Вот этого не знаю, врать не буду. А вот что доподлинно мне известно, так это личность того, то есть той, по чьей инициативе всё и произошло. Звали ту личность Генриетта Романовна Рыбакова, а пошла она на важный шаг, потому как решила наказать виновного. Кого именно? А вот выслушаете мой рассказ и узнаете.
   Всё начиналось так: ранним, субботним утром, когда мир находится в самом своём благодушном состоянии, когда изнуряющая жара лишь готовится выпустить ядовитые, жалящие зубы, Генриетта Романовна спешила (как она сама говорила, по холодку) на местный рынок, чтобы успеть купить самое лучшее мясо, самые отборные помидоры и огурцы и, конечно же, домашнюю сметану, настоящую, сладковатую, а к ней на пару и творог. Как и было положено серьёзным людям, имеющим в обществе некоторый вес, Генриетта Романовна отлично знала всех продавцов рынка и покупала всё только у «своих», проверенных людей, у тех, с кем её связывали деловые отношения: они ей отличные продукты, она им разный дефицит. Кроме редко встречающихся в свободной торговле товаров, которыми Генриетта Романовна могла  одарить (за деньги, разумеется) рыночных работников, была у неё и ещё одна ценная для торговли черта, а именно: торговаться Генриетта Романовна не любила, всегда за всё платила сполна и даже не интересовалась, а сколько же стоит, к примеру, килограмм замечательной клубники. В общем, она была настолько выгодной клиенткой, что продавцы ею необыкновенно дорожили, предпочитая разок лишиться выручки, но не втюхать Генриетте подгнившие баклажаны или мясо с легчайшим душком (впрочем, как вы скоро сами узнаете, в семье не без жадного урода, и исключения есть у любого правила). В ту судьбоносную для всего мира субботу Генриетта Романовна быстро обошла рынок, купила всё, что хотела и, как и намечала, в самую последнюю очередь забежала в молочный отдел (не таскать же по намечающейся жаре сметану и творог), а там...
   — Идочка Романовна, только для вас! Смотрите, что у меня есть! — загадочно прошептала проверенная продавщица Люся и подмигнула Генриетте Романовне сначала левым, а потом, видимо для верности (вдруг одного намёка недостаточно?), и правым глазом.
   Вы, конечно же, уже успели удивиться и наверняка у вас даже возникла мысль: «Эээ! Рассказчик-то с придурью и склерозом! Откуда вдруг Ида взялась? Да ещё и в таком мерзком сочетании: Идочка Романовна! Тьфу!» Что касается сего сочетания, то вопрос не ко мне, а к подхалимке Люсе, я тут абсолютно не при чём, а вот имя, вроде бы взявшееся из ниоткуда, я вам сейчас объясню. Приготовьтесь, рассказ будет долгим, но необходимым, плавно перетекающим в события субботнего дня, с которого всё и началось. Итак...
   Мать Генриетты была человеком восторженным и мечтательным. Жизнь её не баловала, предпочитая кнут прянику (и с битьём старалась так, что к концу своей сложной жизни мать Генриетты уже даже не вздрагивала от пинков судьбы, привыкла), и все свои неудачи мать сваливала на своё простецкое имя — Нюра. Так её почему-то звали абсолютно все, забывая правильные и прекрасные варианты — Анна, Анечка, Аннушка. Да пусть бы и Нюрочка была! Уже лучше, чем презрительное и грозное — Нюрка! Но вот так судьба распорядилась, что Нюра до самой смерти оставалась Нюркой и выбиться в люди с таким именем не было ни малейшей возможности. Так считала Нюрка, а потому свою единственную, обожаемую дочь она решила назвать громко, важно, чтобы судьба, лишь разок услышав торжественное, царское Генриетта, распахнула перед ребёнком все двери, даже самые тайные! Чтобы ездила Генриетта по миру в золочёной повозке, увидела все его чудеса, а каждое утро чтобы могла начинать со свежего, главное, рыночного творога со сметаной — любимого лакомства самой Нюры.
   Читатель обеспеченный, не знавший нужды, сейчас усмехнётся и скажет что-то вроде: «Подумаешь! Не тянет такой завтрак на царский, благополучный!» Что на это ответить... Люди всегда и во всех краях жили по-разному, и что для одного привычная обыденность, для другого — роскошь. «Мысль банальная до скуки», — может мне ответить взыскательный до мудрости читатель. «Как и вся наша жизнь», — могу парировать я. «А вы раскиньте мозгами, придумайте нечто настолько оригинальное, что абсолютно все ахнут от изумления! А? Сможете?» И пока искушённые читатели думают, я продолжу свой рассказ.
   Отец у Генриетты, безусловно, имелся. Но кем он был, почему бросил Нюрку с младенцем, так и осталось тайной. На все расспросы Генриетты, мать лишь махала руками, качала головой и почему-то краснела, словно стыдилась той любовной связи с неким Романом (при рождении Нюрка записала дочку на свою фамилию — Опрятная, а вот откуда взялось отчество? Генриетта всерьёз подозревала, что взято оно было с потолка, исключительно для красоты, ведь как звучит: Генриетта Романовна Опрятная!). Казалось бы, мать обеспечила ребёнку отличный старт! С таким-то именем и внешними данными (Генриетта росла «кукольным», красивым ребёнком)! Но судьба-подлянка не унималась и продолжала ставить капканы там, где даже самый коварный дьявол не решился бы подложить свинью. Первым рассыпалась идея идеального завтрака. Генриетта ненавидела творог, а от сметаны её организм приходил в такое расстройство, что выйти из дома не было никакой возможности. Нюрка, конечно, сильно опечалилась, но намеченные позиции сдавать не собиралась. В конце-то концов, желудок — не царь и не бог, есть ещё на свете удовольствия! А их её ребёнку будет отсыпано много! В этом мать была абсолютно уверена. Но... Второй подлянкой, явление которую никто и предположить не мог, стало именно важное имя. А всё дело было в том, что крохе Генриетте никак не давался коварный, рычащий звук — «р» и своё царственное имя, да ещё и с довеском в виде отчества и фамилии, Генриетта не просто не выговаривала точно, она и близко не могла подойти к правильному их произнесению (переживая из-за рыкающего звука, Генриетта теряла способность выговаривать и многие другие), а потому воспринимала простейший вопрос «Как тебя зовут, девочка?» как изощрённую пытку и рыдала, не в силах вымолвить позорное звучащее, неподатливое языку, а посему исковерканное имя, которое она, конечно же, вскоре возненавидела. Генриетта отдала бы всё самое дорогое, что имела (голубое платье с бантиками, куклу и пуховую шапочку) за то, чтобы её звали Наташей или Светой. Прекрасные, чудесные имена без намёка на зловещее рыканье! Генриетта плакала и умоляла мать поменять ненавистное имя, но вместо этого Нюра (вот тут судьба ей улыбнулась, нашёлся в городе человек с редчайшей тогда профессией) отвела дочку к логопеду, заодно нажаловавшись этому специалисту на Генриеттину лень и нежелание учиться читать. «Пф!» — сказал специалист — грозная, усатая дама. «Она у меня «Войну и мир» через месяц читать будет!» «Войну и мир» не надо», — серьёзно обеспокоилась за дочкины глазки наивная Нюрка. «Ей бы что-нибудь попроще, но чтобы научилась и «р» выговаривать, и в книжках не только картинки рассматривать». «Пф!» — согласилась логопед и принялась за Генриетту.
   Как потом не пыталась Генриетта Романовна вспомнить те занятия (особенно усиленные попытки были сделаны, когда дочка самой Генриетты — Светочка — наотрез отказывалась учиться читать, предпочитая слушать мамин голос и рассматривать картинки), но в памяти у неё осталось лишь одно: грозная, усатая дама, ласково глядя на девочку, говорила: «А давай поцокаем, как лошадка!» И первая начинала смешно щёлкать языком, показывая, как лошадь по мостовой копытами стучит, а Генриетта, ободрённая таким забавным и, главное, лёгким заданием, послушно присоединялась к «конному параду». Но вот как логопед не только научила Генриетту читать, но и передала ей такую огромную любовь к чтению, что после тех занятий Генриетта дни, проведённые без печатного слова, почитала утерянными, так и осталось загадкой. С первой же своей задачей, то есть с произнесением самого грозного звука, усатый специалист справилась уже немного похуже. Генриетта ненавистный звук осилила, но получался он у неё не рычащим и громким, а сглаженным, картавым, а потому имя своё Генриетта не только не реабилитировала, но и постаралась изменить (что очень пора было делать, так как в школе её стали дразнить Генкой). Первая попытка была неудачной. Рита — так себе замена. Тот же самый противный, почти проглоченный звук превращал имя в непонятную Иту и заставлял всех переспрашивать: «Как, как тебя зовут?» А потом кто-то совсем смышлёный и глуховатый вдруг не только заново спросил имя, но и добавил: «Ида? Как красиво!» Как вы видите, судьба, слегка устав от Генриеттиных слёз и молитв, смилостивилась и сама подсказала подходящий вариант. Ида. Прекрасное, необычное имя. Ида Романовна Опрятная. Уже проще! Так Генриетта стала Идой, и в рассказе я буду называть свою героиню то так, то эдак, уж извините.
   И жить бы Генриетте счастливо и достойно, и стать бы учительницей русского языка и литературы (а на кого ещё учиться человеку, обожающему читать?), но судьба не дремала и снова показала свои волчьи клыки.
   — Учительницей? Спятила! — так сказала Нюра. — Всю жизнь тратить нервы на чужих детей? Не для такого я тебя родила! Будешь... бортпроводницей! Мир повидаешь!
   Генриетта спорила, говоря, что, читая книги, она видит мир лучше, чем из иллюминатора  самолёта, которые, бывает, падают. И что если мать так хочет, чтобы её дочь моталась по всему белу свету, Генриетта может попытаться поступить в какой-нибудь дипломатический институт (как он там называется?), но Нюра, как человек в чём-то разумный и понимающий, на что можно замахиваться, а на что нет, резонно ответила:
   — Учёбу в Москве я не потяну. Да и кто тебя в дипломатки возьмёт? А аэропорт вот он, под боком! Сначала по стране покатаешься, а потом уже и в Париж слетаешь! Генриетточка, с твоей внешностью тебя обязательно возьмут! Ты бы ещё и на английский налегла, дочка! Брось книжку, лучше учебник в руки возьми!
   Генриетта слегка побунтовала, но потом, поняв, что мать в чём-то (почти во многом) права, смирилась и, закончив с отличием среднюю школу и отучившись в педагогическом училище (образование-то должно быть!), отправилась стучаться в свою первую в жизни серьёзную дверь.
   Вы спросите, как же Нюра представляла слишком мягкое, чуть ли не незаметное «р» в речи Генриетты, к примеру, во фразе «Добро пожаловать!», произнесённой на борту воздушного судна от лица всего «Аэрофлота»? Ответ не логичен и прост: Нюра просто надеялась на чудо. Надеялась на то, что увидев красивую, привлекательную и стройную девушку, некто важный и главный простит кандидатке не идеальное произнесение одного единственного звука. Это же такая мелочь, верно?
   Но нет, мелочью это не было, и Генриетте строго сказали: либо обращайся к логопеду и учись говорить по-человечески, чётко, либо забудь дорогу в большую авиацию. Казалось, путь закрыт, но тут ехидная судьба снова исхитрилась и умудрилась одновременно подложить Генриетте и свинью (правда поначалу крохотную, почти не заметную, это уже потом она выросла в проблему и несчастье), и шампур отличного сочного шашлыка (метафорически выражаясь, конечно).
   Ах, как бы повернулись события (передом или задом?), если бы Генриетта постоянно не повторяла, что замуж она пойдёт лишь за человека, у которого в фамилии отсутствует рыканье, то есть тот самый звук! Встретились бы тогда Вячеслав Иванович Барабкин и Генриетта Романовна Опрятная? Глупый и бессмысленный вопрос! Ведь они уже давным-давно встретились! И, замечу в скобках, уже успели разбежаться, что открыло Генриетте новую дорогу, которая и привела, в конце концов к концу (слишком много концов, не находите?) света.
   Славика Барабкина судьба баловала с самого рождения и дорогу ему расчистила на совесть, как самой себе бы сделала. Таких людей как Славик обычно называют баловнями этой самой судьбы. И правильно делают, если, конечно, считать чрезмерную лёгкость бытия и отсутствие бед и несчастий благом (вспомните бессмертное про бурю и покой). Но если посмотреть на смысл человеческой жизни... Впрочем, пусть это делают другие, а я вернусь к Славику. К моменту его знакомства с Генриеттой, он не только был первым помощником капитана воздушного судна, но и, что намного важнее, был единственным и любимым сыном начальника аэропорта (конечно же с этого надо было начинать, но я поступила так, как любил делать Славик, когда решал свои немногочисленным проблемы, то есть всесильного папу оставлял как самый последний аргумент в споре). Славик, как человек осторожный и вдумчивый, также был холост, так как понимал: перспективные девушки смотрят прежде всего на его положение в обществе, а не на самого Славика. Был бы он страшен, горбат и толст, всё было бы просто, и события, коими наполнена эта история, никогда бы не произошли. Но Славик был высок и красив, влюблялись в него часто и с душой, а поэтому рассмотреть, где кончаются пылкие чувства, а где начинается трезвый расчёт было не просто. Посему Славик просто отвергал особо настырных девиц, предпочитая лёгкие, ни к чему не обязывающие связи.
   Так почему же он обратил внимание на заплаканную Генриетту? Почему не прошёл мимо автобусной остановки «Аэропорт» и остановился, чтобы расспросить убитую горем девушку? Разведу руками и скажу одно единственное слово: Судьба.
   Судьба так решила, что очень скоро Генриетта Романовна стала не только бортпроводницей, но и женой и сменила фамилию на Барабкину (ох уж эти «я никогда не...»). Тут бы и закончить рассказ (пока всё хорошо и то летнее утро, а, значит, и конец света очень далеко), но я уже обмолвилась, что ничего долгосрочного из этого брака не вышло, да и о дальнейшей жизни Генриетты я обещала рассказать (ах, не обещала? что ж, исправляюсь и обещаю).
   Барабкины старшие невзлюбили Генриетту с той самой минуты, когда она появилась в их трескавшимся от добра доме. Не такую невестку они представляли в своих мечтах! Не такую судьбу скрупулёзно рисовали Славику! Не желали видеть семейство голодранцев (а как иначе назвать Нюрку и Генриетту) в своих родственниках! А всё потому, что вместе с обручальным кольцом и свидетельством о заключении брака Славик не только должен был ввести в дом достойную кандидатку, но, тем самым, и расширить влияние семьи. «Погоди пару годков! Выучится на журналистку дочка директора стекольного завода! Вот тебе и партия!» — так убеждал сына Барабкин старший и, благоговейно вздыхая, рассказывал, что с каждой отгруженной с завода бутылки, директор клал в свой обширный карман целую копейку. Кажется мелочь, а полюбопытствуйте-ка, граждане, сколько этих бутылок производил завод, чьи печи трудились круглыми сутками, не затухая ни на одну минуту? А? Каково? Масштаб! «Делится он с нужными людьми, конечно, как без этого? Но ты просто попробуй представить, какими деньгами в его доме благоухает! Кроме того, я доподлинно знаю, что есть у директора родственники...» — Барабкин снижал звук голоса до еле слышного шёпота, — «за границей. А у меня есть подозрения, что рано или поздно рейсы туда мы откроем. Чувствуешь перспективы, балбес?» — Барабкин закатывал глаза и краснел от предвкушения возможных прибылей.
   Но как Барабкины ни уговаривали Славика, как ни убеждали, нежданная любовь вскружила ему голову, увлекла в такие дали, в которых не думаешь о будущем (вернее, оно кажется уже нарисованным, готовым, случившимся и в этом будущем нет места горю и печалям) и уж тем более нет мыслей о каких-то копейках, да ещё и в чужом кармане. Славик закусил удила и настоял на свадьбе, а город, ошеломлённый происходившей сказкой (не часто Золушка выходит замуж за принца, редкий это народ, на всех золушек не хватит!), с восторгом погрузился в сплетни.
   «Сидят на деньгах», — так обычно завистливо говорили о Барабкиных в городе. «С жиру бесятся!» — так обычно добавляли и заботливо желали всему семейству чумы и прочего потопа.
   Как вы уже наверняка поняли, Барабкины действительно были людьми пренеприятными и чванливыми, а потому отношение к ним было вполне заслуженным, но были они и ушлыми, пронырливыми, и потому никто не верил, что Генриетта вот так запросто, без чёрной магии и приворота обворожила не похожего на лопуха Славку и ловко втёрлась в лоно влиятельной семьи. А потому общественное мнение обозвало её ведьмой и тоже невзлюбило. Бедная Генриетта!
   Втёрлась-то втёрлась, и свадьбу Барабкины закатили такую, что ещё несколько месяцев весь город обсасывал сладкие косточки всех событий, невестиного платья и угощения, и бортпроводницей Генриетту всесильный свекор конечно же устроил, но счастье было не долгим. Развели Славика и Генриетту быстро и ловко, уже через год. Тут слово, там полслова, намёки, вздохи, чующее материнское сердце и... выпестованная ревность. Это чувство в Славике вырастили заботливо и грамотно. Генриетта была девушкой видной, да ещё и на самолётах летала! Как за такой не приударить? Как такой букеты и конфеты не дарить, на свидания не приглашать? Ой, сынок, ты бы внимательнее за женой смотрел! А ну как польстится на кого-то? А ну как заманят её в дурную связь колечком или браслетиком, девка-то ведь молодая, жадная до удовольствий! Мягким ядом точно выверенных дозировок лилась подобная «забота» в Славкины доверчивые уши. Был бы он посильнее, был бы он поопытнее, сумел бы справиться, но Славка, влюблённый и ревнивый, открыл свою душу «добрым» словам, убедил себя в их правоте и, в конце концов, сдался, скатился до скандалов и беспочвенных обвинений, а потом и вовсе решил развестись. Генриетта, конечно же, рыдала, негодовала, спорила и предлагала уволиться, чтобы никто не на неё не глазел и не строил похотливые планы. Но Славке так накрутили нервы, что он стал видеть в молодой жене ведьму, обольстившую его ради карьеры, заработка и жирного куска.
   — Выгнали мы её! Как пришла в дырявых трусах, так в них же и ушла! Ничего не отдали, всё заставили оставить: и дублёнку, и колечки, и цепочки, сапоги зимние и осенние по две пары! — гордо рассказывала Славикова мать подругам после скандального, болезненного и унизительного развода. И перечисляла все веши, отобранные у бывшей невестки с таким удовольствием и наслаждением, словно сама она ходила в отрепьях, а вот сейчас-то наконец увидела торжество справедливости. — И с работы её попёрли! Ишь, умная какая! Попользовала она нас, хватит! Мы-то к ней с таким добром, с таким добром, а она... Змея подколодная! — подпускала слезу в голос Барабкина, безуспешно пытаясь изобразить жертву и не пытаясь даже объяснить «подколодность» Генриетты. В чём же она выражалась, собственно говоря?
   Генриетта, измученная и несчастная вернулась жить к матери (а жили они в крохотной квартирке, обещал Барабкин старший помочь с жильём, да и обманул, естественно) и поначалу, как это часто и бывает, решила, что жизнь закончена, что судьба безжалостна и не милосердна и лучше ей не сопротивляться. Нюра тоже сникла. Ещё бы, такую затрещину от жизни получить! Целый год Нюрка порхала по городу, счастливая и радостная и всем рассказывала, как замечательно живёт её дочь: и муж прекрасный, любящий, и достаток есть, и мир дочка посмотрит, и дети наверняка скоро родятся! Всё, как и положено ребёнку с таким красивым именем — Генриетта. Забыла Нюрка про ядовитые клыки судьбы, потеряла бдительность, потому и скорбные вести втоптали её в чернейшую меланхолию и апатию, почти уничтожив. Может быть и Генриетта долго бы рыдала и жалела себя, лёжа на кровати (страдала бы, одним словом), но суровая реальность постучалась в дверь. Нюра заболела, работать не могла и вся ответственность за полный холодильник и заплаченную квартплату легла на Генриетту.
   Куда было ей податься? Учителем в школу? С огромным удовольствием! Но Нюрка, узнав, что дочь собирается гробить свою жизнь, делая из бестолочей настоящих людей, ненадолго выбралась из кошмарного оцепенения и впала в истерику. «Только через мой труп!» — пафосно сказала Нюрка, причём вид у неё был такой, что Генриетта поняла: это не пустые слова. Горе и несчастья сводили в могилу многих.
   Вы сейчас можете усмехнуться и спросить, какое же это горе? Подумаешь, развелась! Подумаешь, с работы прогнали! Что тут такого? Миллионы людей... и т.д. и т.п. Всё верно. Но вспомните, что для Нюры счастливая жизнь дочери была даже не целью, а самими смыслом существования. А когда этот уже состоявшийся смысл вдребезги разбивается, рассекая кожу осколками так болезненно и яро, что и жить неохота, то... то жить и неохота! И все абсолютно правильные слова про то, что это не конец света и что жизнь продолжается, просто проваливаются в чёрную дыру отчаяния.  Нюре нужно было найти в себе силы, чтобы не просто ходить на работу, убирать квартиру и готовить обеды, но и на то, чтобы поверить в новую мечту, в новую Генриеттину жизнь, где снова будет и достаток, и любовь, и путешествия.
   Измученная, раздавленная Нюра даже унизилась перед бывшим родственником и умоляла восстановить Генриетту в почётной и престижной должности бортпроводницы всемогущего крылатого «Аэрофлота», но, что было весьма предсказуемо, Барабкин старший лишь посмеялся над наивной Нюрой, да ещё и не удержался и ославил несчастную, обозвав подлой, пронырливой прощелыгой.
   Если бы Барабкины действовали тоньше, не так грубо и в лоб, неизвестно, как бы сложилась Генриеттина судьба, но она (судьба то есть) словно играла с нашей героиней также коварно и непредсказуемо, как кошка играет с легко раненой птицей и поэтому погнала Генриетту в отдел кадров железной дороги.
   — Проводница — это тоже принцесса! Её ведь возит по миру огромная железная повозка! Ты сама подумай, мама! — так сказала Генриетта Нюре и решительно отправилась устраиваться на работу.
   И снова не ясно, как бы всё было, если бы не грязные, злые сплетни Барабкиных, которые, вместо того, чтобы очернить Генриетту, возвели над её головой невидимый нимб мученицы, пострадавшей от козней противного семейства. Именно эта неожиданная роль, а так же то, что кадровичка на «железке» была женой начальника ОРСа, который, в свою очередь, вёл с Барабкиным старшим партизанскую, непримиримую войну, истоки которой были известны лишь этим двум, выспренно выражаясь, комбатантам (понимаю, всё крайне сложно и запутано, но вот такова жизнь!), и определило дальнейшую, почти счастливую судьбу Генриетты. Вы спросите, какая же связь между враждой двух могущественных людей и судьбой никому не интересной девушки? Самая прямая. Ведь взять на работу врага своего врага, значило не только насолить второму, но и приобрести в лице «спасённой» благодарного подчинённого, готового за тебя в огонь и в воду. Что могла сделать самая обыкновенная проводница для всесильного начальника Отдела Рабочего Снабжения, на складах которого хранились не только самые обычные, но и дефицитные товары, открывающие почти любую дверь? На первый взгляд ответ прост: ничего. Но человек, сумевший пробраться на высокую должность, да ещё и в сфере снабжения, умел смотреть далеко вперёд, а также справедливо рассуждал: мне-то ничего не стоит, а вот должок за мою помощь останется.
   Вот так Генриетта и сменила одну форму на другую и начала колесить по стране в железной повозке.
   И снова бы мне распрощаться с героиней (это я так стараюсь отдалить тот самый конец света, как вы понимаете), оставив её с разбитым сердцем (как же я не сказала, что Генриетта страстно любила Славку, отдала ему всю душу, не оставив себе ни одной, даже самой эгоистичной клеточки) на непривычной и поначалу очень тяжёлой работе, но таковы жизненные законы, пусть и очень банальные и часто упоминающиеся: когда закрывается одна дверь, открывается другая (от себя замечу, хорошо, когда всё это происходит в «коридоре» возможностей, в котором этих дверей, что мышей в амбаре! а если человек находится в комнате с одной единственной закрывшейся дверью? вот тут или беда, или рисуй сам новую дверь и открывай её!), но законы жанра неумолимы, и Золушке снова очень нужно повстречать прекрасного принца.
   Анатолий Петрович Рыбаков на принца не тянул. Солидный, опытный, старый для Генриетты (разница в возрасте у них была 23 года), бездетный вдовец, гробящий желудок полуфабрикатами и столовскими «деликатесами». Он влюбился в Генриетту с самых первых её слов: «Здравствуйте! Ваш билет, пожалуйста!» С самой первой её улыбки — безразличной и дежурной. Сердце у Анатолия Петровича сделало кульбит, желудок, подлец, голодно, противно заурчал (у принцев так не бывает!), а сам Анатолий Петрович почувствовал себя робким, двадцатилетним юнцом и в панике зашарил по карманам в поисках билета. Детский страх сковал руки, а ну как потерял билет и что тогда? Потерять и эту прекрасную деву — проводницу в мир любви и новых сил, новой жизни? Уж лучше и не жить тогда! «Ваш билет, пожалуйста», — вежливо повторила Генриетта, не подозревая, какие страсти бушуют в душе у статного, седого пассажира. «Вот, нашёл!», — облегчённо выдохнул Анатолий Петрович и протянул билет так же робко, нерешительно, как ребёнок, впервые отправленный в самостоятельный поход в магазин, расплачивается на кассе, с ужасом подозревая, что копеек в кошельке может не хватить на всю покупку, и тогда позор, позор, позор! Анатолия Петровича прошиб пот. А если билет не действителен, если он перепутал вагон или день отъезда? Позор!
   «Смешно! Нелепо! Неправдоподобно!» — скажет опытный читатель, чьё сердце давно не испытывало ничего подобного. А вы вспомните, поройтесь в памяти и воскресите первую встречу с объектом своей страсти! Получилось? Вспыхнули эмоции? И как теперь вам реакция Анатолия Петровича? Небывальщина, скажете? А! То-то!
   Как часто говорят, в браке равенства чувств не бывает: один любит, второй позволяет себя любить. Так ли это на самом деле? Не берусь отвечать на этот сложнейший вопрос, скажу только, что в семье Рыбаковых дела обстояли именно так.
   — И не надо Реточка, не люби меня! Сейчас не люби, но вот потом... Ты не зарекайся, солнышко моё! Всё изменится, вот увидишь! — так сказал мудрый Анатолий Петрович и после недолгого ухаживания повёл Генриетту под венец, то есть в ЗАГС.
   И снова кости Генриетте сплетни вымыли так славно, что обо всяких артритах и артрозах она могла не думать до самой старости.
   — Ты глянь, какая везучая девка! Годик якобы потосковала и снова замуж выскочила! Да за кого! Говорят, этот самый новый, который старый муж там, на северах, хорошую должность занимал, и квартира у него была аж пятикомнатная! Всё ради новой жены бросил и сюда переехал! И уже отлично устроился! И жильё им, говорят, уже дали! Ну как всё это объяснить? Ворожат они с матерью, точно ворожат!
   Ах, слухи! Если бы всё, что придумывалось, тут же становилось правдой! Дивный мир случился бы, верно? И Анатолий Петрович с удовольствием обменял бы свою скромную «двушку» на ту самую, приписанную ему, пятикомнатную. С размером квартиры сплетники набрехали, а вот что касается остального, истина была почти не искажена. Не буду точно вспоминать, кем работал Анатолий Петрович «на северах» (кстати, ехал он в родные Генриеттины края по делу, в санаторий, лечить подпорченный желудок, но, как вы догадались, до двухместного санаторного номера он так и не добрался), скажу только, что должность у него какая-то относительно важная имелась. Был он неплохим снабженцем, кстати (да, да, все пути снова ведут в ОРС), быстро переехал в город, где проживала молодая жена (роднёй Анатолий Петрович обременён не был), да так ловко пообщался с начальником ОРСа, что тут же получил работу и перспективу. Затем исхитрился, обменял свою «северную» квартиру на хорошую однокомнатную, переселил туда счастливую тёщу, а сам поселился и прописался у жены, сказав той, чтобы не переживала и что нормальное жильё он семье обеспечит. Да, ловок был Анатолий Петрович! И такие люди часто вызывают завистливое отвращение, что понятно. Ну а как без таких личностей? Убери их из нашего мира, и станет он скучнее и предсказуемее!
   Возможно, седой муж и Генриетту отвратил бы своей пронырливостью, если бы не огромная, искренняя любовь, которую Анатолий Петрович не стеснялся отображать в каждом своём слове (как он только не называл жену, какие ласковые имена ей не находил!) и в каждом своём действии.
   — Об одном тебя умоляю, Геничка! Роди ребёночка поскорее! Так хочется понянчить и вырастить наследника или наследницу! — Анатолий Петрович смотрел на Генриетту так, что отказать ему, сославшись на работу и карьеру не было ни малейшей возможности.
   Впрочем, Генриетта и сама хотела стать матерью (она страстно желала, чтобы Славик был отцом её ребёнка, но в первом браке случилась обратная ситуация: её настоятельно просили, прикрываясь надуманными причинами, конечно же, подождать с продолжением рода, и наивная Генриетта подчинилась, о чём потом горько сожалела). Славика уж не вернуть, но вот он Толя, Толечка — влюблённый, обожающий. Да и душа Генриетты начала оттаивать, зорко подмечая мужнины чувства и достоинства и всё больше и больше пропитываясь уважением к этому человеку. А от уважения до любви, как известно, путь короток.
   Генриетта полюбил мужа тихо и спокойно. Не было ярких вспышек всепоглощающей страсти (уточню, с её стороны не было), не было молний, пронзающих тело, от одного лишь взгляда любимого. А было тихое, очень уютное чувство. Можно его, конечно, назвать привычкой, но это будет не верно. Любовь, просто иная, другого вида и качества, если так можно сказать.
   Что можно рассказать о мерных годах, наполненных счастьем? Почти ничего, ведь этот покой и тишина не интересны человеку постороннему, ему подавай события и трагедии, над которыми можно всласть поахать, тая облегчённое, благодарное «слава Богу, это случилось не со мной и не с моими близкими!» Поэтому буду кратка: в полученную в «железнодорожном» доме квартиру Анатолий Петрович перевозил уже и жену, и дочь Светочку — свет и смысл жизни. Нюра, напуганная дочкиным счастьем (хотя чего пугаться? сама ведь мечтала об этом! и сбылось, всё сбылось! даже идеальный завтрак стал реальностью! будучи в положении, Генриетта страстно полюбила творог со сметаною), жила, выискивая пинки судьбы там, где их и быть не должно было и с облегчением находила их (не спешите смеяться над Нюрой-горемыкой! возможно она таким образом отвадила беды от дочки, внучки и, конечно же, любимого зятя, который обращался с тёщей так ласково и бережно, словно она была ему родной матерью). А Генриетта... жила самой обычной жизнью и была счастлива.
   Если бы можно было остановить историю именно на этом моменте безусловного, космических размеров счастья! Если бы можно было остановить мир именно тогда, когда того жаждет участник или наблюдатель событий! Что было бы? Конец света, разумеется! Ведь так уж устроено всё, идёт себе вперёд, без остановок и пауз. А поэтому продолжу своё повествование, которое всё ближе и ближе подходит к тому роковому дню, с которого оно и началось.
   Генриетта похоронила мать и мужа в один год. Анатолий Петрович пережил Нюру всего лишь на месяц, заторопился к ней, словно поняв: там тёща без него никак не справится, а за Генриетту и Светочку можно не волноваться. Жаль, конечно, внуков не увидел, но тут уж не следует просить у судьбы слишком многого, наглеть не следует. Словно именно так рассудил Анатолий Петрович и отправился снабжать иной мир нужными ему товарами.
   Овдовев, Генриетта всё своё внимание устремила на дочь, которой оно уже не требовалось, как это ни печально. Тут, конечно же можно порассуждать на эту тему, но зачем? Почти каждый родитель вам прекрасно осветит её и пожалуется на невнимательность выросших детей. Свете на тот момент было двадцать два года, она уже вышла замуж (хорошо, папа, то есть Анатолий Петрович успел не только передать дочь в надёжные руки, но и рассказать молодому мужу кое-что дельное о снабжении и жизни) и начала работать в самой лучшей школе города учителем английского. То есть почти воплотила в жизнь материны мечты. Генриетта, искренне желавшая дочери лишь самого лучшего, советовала ей не спешить с беременностью и все силы уделить работе и, возможно даже, поступить в аспирантуру, но упрямая, как и все молодые люди, Света, решила иначе и уже через пять месяцев после свадьбы гордо сообщила Генриетте, что она скоро станет бабушкой.
   Бабушка! Вот те раз! Неожиданно-то как! Вроде бы вчера сама невестой, а потом и молодой матерью была... а тут бабушка! Ах, эти банальности, никуда от них не деться! А всё потому, что так жизнь устроена! Тоже мысль весьма не оригинальная!
   Генриетта заволновалась, настояла на своём переезде к молодым (Анатолий Петрович успел «построить» им кооперативную квартиру), чтобы помогать дочери во всём, а свою жилплощадь весьма выгодно сдала внаём весьма приличной семье (муж, жена, дочка-подросток, без животных, не курящие, не пьющие) на целый год, решив продлить договор, если дочери и дальше понадобится её помощь. Генриетта отлично всё придумала, просто великолепно! И если бы жизненные события послушно взяли под козырёк и сказали что-то вроде: так точно, будет сделано, то как бы тогда следовало называть Генриетту? Ведьмой или мелким божеством? Она не была ни тем и не другим, а потому жизнь взбрыкнула, показала лошадиные, точно прокуренные, жёлтые зубы и распорядилась всем по-своему.
   Ребёнок родился мёртвым, пуповина вокруг шеи обвилась, так сказали убитым горем Светочке, молодому мужу и Генриетте врачи, а потом утешили, мол, здоровье, молодость  есть, другого родить можно. Отдохни, приди в себя и вперёд, за дело! Муж-то хороший, ласковый, детишек хочет, так? Ну так что ж слёзы лить! Погорюй немного и живи дальше. Жестокие слова, но правдивые. Оно понятно, каждый в своё время в себя приходит и торопить человека не стоит. Генриетта дочь и не торопила, понимала, что ей нужно прийти в себя, примириться с миром, который вот так, нагло забрал у неё выношенное, долгожданное, любимое дитя. Как могла Генриетта помогала, советовала и... как это ни печально признать, не могла ничем угодить. Светочка, расправив крылья и почувствовав себя взрослой, материны указания воспринимала в штыки. Начались в семье ссоры, накопились обиды, и Генриетта, с трудом дождавшись, когда съедут её квартиранты, убежала домой. 
   И началась у них тихая, размеренная жизнь, счастливые шаги которой прерывали лишь неудачные Светочкины попытки стать матерью. «Как сглазил кто мою девочку!» — горевала Генриетта и не жалела денег на врачей, обследования и лекарства. И ничего не помогало. Врачи разводили руками, говоря, что и муж, и жена абсолютно здоровы и у них обязательно получится стать родителями. Одна же беременность была, значит, и вторая будет. Она и случилась, в конце концов, и снова Света ребёнка потеряла, не смогла выносить. «Точно порча!» — уверилась Генриетта и методично начала обходить всех доступных гадалок и ворожей, а по пути заглядывала в церковь, к чудотворной иконе.
   Пропущу эти вялые годы и наконец-то вернусь к тому судьбоносному летнему утру.
   — Идочка Романовна, только для вас! Смотрите, что у меня есть! — загадочно прошептала проверенная продавщица Люся и подмигнула Генриетте Романовне сначала левым, а потом, видимо для верности (вдруг одного намёка недостаточно?), и правым глазом и достала из-под прилавка колечко домашней колбасы, источавший такой неземной аромат, что Генриеттин желудок тут же исполнил арию голодного гостя и требовательно замурчал. — Свинью забили, а всё самим не съесть, вот и решила немножко продать. Колбаска-то, колбаска какая! Ах, чудо чудное! Вот клянусь, ещё минуту и не сдержусь, откушу кусочек! А? Для вас оставила. Берите, не пожалеете!
   Генриетта сглотнула слюну, но почему-то медлила (наверняка Ангел-Хранитель всего этого мира из последних сил пытался спасти оный мир) и спросила, почему Люся продаёт колбасу в молочном отделе, а не в мясном.
   — Так я ж только для своих! Как мне разорваться-то! И тут и там торговать? Не хотите, не берите, я ж от чистого сердца. Свинка-то домашняя, для себя резали, — обиделась Люся и быстро убрала колбасу под прилавок.
   Если бы вместе с заветным колечком исчез и аромат! На этом бы мой рассказ и был окончен, но запах жареного мяса и чеснока продолжал витать вокруг внезапно оголодавшей Генриетты, поэтому она решительно сказала:
   — Беру, Люся, обязательно беру!
   — Не пожалеете, Идочка Романовна! Творожок и сметанку как всегда? — заюлила Люся, довольная Генриетта кивнула, положила покупки в большую сумку и поспешила домой, чтобы скалящаяся жара не испортила все продукты.
   Пропущу весь день (был он у Генриетты самым обычным: убрать, постирать, книжку почитать) и расскажу о вечере, который был судьбоноснее (если можно так выразиться) утра. А вечером Генриетта была звана в гости к своей однокласснице Катьке. Звана просто так, поболтать, посплетничать и отдохнуть душой. Генриетта думала было взять купленную колбасу как гостинец, но, вовремя вспомнив отношение Кати к пище телесной, передумала и съела ароматное, невероятного вкуса колечко в обед. Из-за жары Генриетта даже не стала колбасу разогревать, ела холодной, заедая мясистым помидором, посыпанным крупной солью.
   — Пища богов! Жалко, что только одно колечко взяла! — сказала себе Генриетта, ближе к вечеру утрамбовала колбасу бутербродами и отправилась в гости.
   С одноклассницей Катькой Генриетта стала дружить совсем недавно. Сошлись они на странном и хрупком совпадении: обе были два раза замужем. Но если Генриетта несла в багаже развод и вдовство, то Катькины мужья сбежали от неё быстро и резво из-за того, что Катька любую сумму, потраченную на еду, считала выброшенной на ветер и старалась есть всё самое дешевое, даже подпорченное, не обращая ни малейшего внимания на вкус и здоровье ЖКТ. Ей самой подобное наплевательское отношение к себе почему-то не аукалось, но мужей она довела до гастрита и язвы, после которой они оба предпочли разрушить семейный очаг и умчаться к мамам, а потом и к новым жёнам, понимающим, какую огромную роль в любой жизни имеет вкусно наполненный желудок. Катькины сыновья (по одному на каждого мужа) тоже старались не появляться дома и жили то у отцов, то у Катькиной мамы, которая готовила хоть и плохо, но съедобно и не опасно для здоровья. Генриетта, узнав о такой лихой Катькиной судьбе, сначала одноклассницу пожалела, но позже, увидев с каким удовольствием та живёт свою полуголодную, одинокую жизнь, да ещё и с упоением обустраивает засаду для новых кандидатов в гастритчики, поняла, что Катька ни в коей мере не жертва, а довольная жизнью дама, которой, почему-то вот такая болезненная ситуация очень по нраву.
   Жизнь научила Генриетту людей не судить и не осуждать, а также не давать им «полезные» советы. Такое поведение Катьку приятно изумило и обрадовало (кто только не пытался вразумить Катьку!), а потому одноклассницы полюбили встречаться друг с дружкой пару раз в месяц, чтобы всласть почесать языки о свежую сплетню.
   Когда они встречались у Генриетты, она готовила скромный ужин, учитывая лишь свои желания, понимая, что Катька съест абсолютно любое блюдо, почти не заметив его вкуса. Но когда хозяйкой была Катька... Генриетта предпочитала плотно поужинать перед визитом к подруге, а в гостях пила лишь чай (правда и его Катька умудрялась испортить, заваривая одну и ту же заварку не меньше пяти раз). Но этим спитым чаем нельзя было отравиться, по крайней мере!
   Тем вечером, сытая и довольная Генриетта предвкушала этот самый почти бесцветный чай и «вкусную» беседу на темы разные и волнительные. Но, к её изумлению, на кухонном столе стояли не только чайные чашки, но и тарелочка с тонкими ломтиками вяленой осетрины, маслёнка и нарезанный хлеб (чёрствый, чуть ли не сухарь).
   — Угощайся, подруга! — пригласила Генриетту Катька и почему-то засмущалась.
   — Ого! Откуда такая роскошь! — удивилась Генриетта и решительно намазала кусочек хлеба маслом, потом положила на бутерброд несколько ломтиков рыбки, налила в чашку чай и лишь потом вспомнила, что даже руки забыла помыть.
   Надо сказать, что Генриетта любила рыбу также самозабвенно и искренне, как и творог со сметаною, а может даже больше. И всегда рвалась на «рыбно-икорные» поезда, попасть на которые можно было лишь путём обмана, подкупа и наглой лести.
   — Угостили, — ответила Катька и, сказав, что она этой рыбы уже налопалась и смотреть на неё не может, пододвинула тарелочку к Генриетте, которая, хоть и была сыта, от осетринки отказаться не смогла и съела всю.
   О чём говорили подруги? Чьи кости перемывали? На что жаловались? Это уже не важно. Хороший был разговор, тёплый. На этом и довольно о нём.
   А утром Генриетте Романовне стало очень плохо.
   — Ох, наверное отравилась рыбой, — простонала Генриетта и с трудом дошла до туалета, откуда выйти смогла очень не скоро. 
   Генриетта Романовна лечиться не любила и не умела, а от бунтующего желудка и фонтанирующего кишечника знала два средства: пожевать сухую заварку и проглотить несколько горошин чёрного перца. Так она и жевала и глотала дня три, не желая признаваться себе, что дело начинает пахнуть врачом или даже больницей. Когда же это простенькое лечение не помогло, когда температура всё росла и росла, а слабость накатила такая, что Генриетта уже и до кухни не могла дойти, она испугалась и позвонила Светочке. Та сначала мать отругала, потом быстро вызвала знакомого терапевта, а тот, не тратя ни минуты (у Генриетты от обезвоживания уже и глаза ввалились), вызвала скорую, и Генриетту отвезли в инфекционную больницу.
   — Подозрение на сальмонеллёз. Что ели перед тем как стало плохо? Яйца? Мясо? Рыбу? Эти продукты остались? — строго спросил Генриетту мрачный доктор, а она честно ответила, что ела и колбасу, и рыбу, но всё уже закончилось, всё было в ней («Было, да вылетело со свистом», — попыталась пошутить Генриетта, и на этом силы её закончились.
   — В бокс её, капельницу, быстро! — велел врач, и Генриетта, успокоенная помощью, впала не то в беспамятство, не то в лёгкую дремоту.
   Очнулась она уже ночью. Поняла, что жива, что сил также нет, что в боксе она одна и что ей почему-то немного страшно. Генриетта немного постонала, а потом провалилась в тяжёлый сон.
***
   — Что, бабонька, худо тебе? — до омерзения бодрый и визгливый голос ввинтился в Генриеттину голову. — Чего обожралась-то, бабонька? Яиц небось? Говорят эта самая пакость в них и живёт!
   — Нет, — простонала Генриетта и с трудом открыла глаза. По боксу сновала толстая бабка в грязном белом халате и, поминутно спотыкаясь о ведро, расплёскивая воду, энергично тёрла пол.
   — А чего тогда? Кто ж тебя обкормил, а? Вон как тебе худо! — довольно произнесла бабка, а Генриетту начало подташнивать.
   — Колбасу ела домашнюю и рыбу. Не знаю, на что грешить, — неохотно ответила Генриетта.
   — Не знает она! А кто знает! Эх, бабонька, как же тебе худо!
   — Да что вы заладили, худо, да худо! Просто отравилась немного, — Генриетта хотела бы разозлиться, но сил на эту не жизненно важную эмоцию ей не выдали. — Вот подлечат меня и...
   — А хочешь наказать виновного? — неожиданно зашептала бабка Генриетте в самое ухо (и как она так быстро подскочила к кровати?).
   — Какого виновного?
   — Эх, ты, дура больная! Колбаску-то и рыбку ты не сама готовила, так? Продал кто или угостил?
   Генриетте стало не по себе. Эта странная уборщица ясновидящая, что ли? С другой стороны, всё же очевидно! Чему тут удивляться?
   — Колбасу на рынке купила, а рыбой подруга накормила, — простонала Генриетта, чувствуя, как её внутренности сворачиваются в каменный узел, рассыпаться который сможет только рвотой, на которую, опять-таки, нет сил.
   — Ну вот видишь! Они там сейчас чаи гоняют и в ус не дуют, наверняка веселятся, а ты тут кишки норовишь на пол выплеснуть! Разве же это справедливо, а? Так хочешь наказать виновного? Того, кто тебе сюда путёвку выписал?
   — Да, — простонала Генриетта, желая, чтобы эта бабка просто оставила её в покое. Никого ей не хочется наказывать, ей хочется дышать спокойно и есть, пить без страха!
   — Ну, тогда слушай один простой ритуал!
   И бабка быстро, но отчётливо забормотала прямо в Генриеттино ухо.
   «Вот зараза! Хоть бы поскорее заткнулась и ушла!» — подумала Генриетта, даже не пытаясь понять, что же там бормочет эта полоумная.
   А бабка не унималась и тягучие, непонятные (бабка тараторила так быстро, что все слова вливались в одно единственное слово) речи всё изводили затуманенный болезнью мозг Генриетты.
   — И запомни! Ты наказываешь не конкретного человека, не того, на кого думаешь! А виновного! Поняла? Это вроде бы как ты пошла и заявление в милицию накатала, а там уже начали разбираться, кто, почём и почему. А потом, значит, самый главный суд решение вынесет и сам решит, какое наказание применить. Ты на всё это повлиять никак не можешь! Усекла?
   — Усекла, — прошептала Генриетта и попросила:
   — Врача позовите, пожалуйста, что-то мне хуже делается.
   И тут же Генриетту вывернуло на свежевымытый пол.
   — Тьфу, пакость! — разозлилась бабка и снова энергично заработала шваброй.
***
   Генриетту выписали через десять дней. Обессиленная, бледная, измождённая, она сидела в кресле и, просто смотрела в окно, ожидая, когда к ней вернутся былые силы и бодрость. Дочка, к Генриеттиному радостному удивлению, показала себя идеальной сиделкой и подругой. Выполняла любые материны прихоти, читала ей вслух, а также готовила лёгкие обеды и ужины и даже достала какие-то диковинные витамины, которые стоили столько, что узнав эту страшную цену, любой человек был просто обязан подняться хоть со смертного одра.
   То ли витамины подействовали, то ли Светочкина забота, то ли организм Генриетты был силён и плевать хотел на всякую инфекцию, но в себя Генриетта пришла довольно быстро. Воспрянула духом, вышла на работу, и её жизнь потекла так же спокойно и почти счастливо. Почти? Конечно! А покажите-ка мне живого человека полностью довольного своей жизнью! Таких почти и не водится!
   И закончилась бы вся история, и не было бы конца света, если бы не хамское поведение двух подозреваемых: подруги Катьки и продавщицы Люси. Катька, увлечённая новым романом (попался ей кавалер то ли глупый и ненаблюдательный, то ли такой же безразличный едок, как и она сама), позвонила лишь раз. Ахала, конечно, желала всяческих благ и здоровья, но когда Генриетта намекнула на сальмонеллёзную осетрину, страшно обиделась и бросила трубку. Продавщица Люся тоже сделала невинные глазки, когда Генриетта попыталась её расспросить про злосчастную колбасу. Не лежала ли она в опасной близости от чего-нибудь заразного? Не потому ли Люся не захотела торговать ей там, где и было положено, пройдя перед этим строгий контроль? Люся тоже обиделась и сказала, раз такие подозрения, раз такой навет на неё при всём честном народе, то и не будет она больше снабжать Иду Романовну отличными домашними продуктами!
   — Напугала! — разозлилась Генриетта и купила творог и сметану у Люсиной соседки.
   Дома она обнаружила, что продукты эти не так хороши, как Люсины, но у Генриетты и мысли не возникло идти мириться! Что она, не найдёт то, что ей нужно во всём молочном ряду?  Хоть этот факт и не имеет отношения к повествованию, скажу, что в следующий поход на рынок Генриетта, положившись на внутреннее чутьё, посмотрела не на молочные продукты, а на их владельцев. И выбрала в свои поставщики мрачного усатого дядьку, обратив внимание на идеальную белизну его нарукавников и чистоту рук. И не прогадала, надо сказать. Впрочем, это абсолютно не важно! А важно то, что Генриетта, разозлённая поведением и безразличием «подозреваемых», решила наказать виновного, благодаря которому она потеряла столько сил, времени и, конечно же, денег (болезнь — особа прожорливая).
   К своему удивлению она поняла, что помнит слова той самой бабки настолько точно, будто бы заучивала их несколько дней!
   «Перво-наперво возьми новую свечу, булавку и один метр бечёвки, а также блюдце и стакан», — вспомнила Генриетта и решилась.
   Ритуал действительно оказался очень простым, лёгким и каким-то абсолютно не серьёзным. Генриетта сделала его, посмеиваясь над своей наивностью и глупостью.
   — Идиотизм, конечно! Но что я теряю? Ничего! А вдруг сработает? Вот забавно будет! — сказала Генриетта сама себе и с нетерпением начала ждать наказания. Не своего, конечно, а виновного. Кого именно, вот, что было особенно интересно! Кто же виноват в Генриеттиной болезни? Катька или Люся?
   Дни проходили, складывались в недели, а ничего не происходило. Слухи о Катьке долетали до Генриеттиных ушей, а Люся (тоже живая и здоровая) демонстративно отворачивалась, когда Генриетта, уже румяная и полная сил, делала свой привычный обход рынка.
   Пробежал месяц, и Генриетта поняла, что та бабка её просто надула, решив подшутить над тяжело-больной женщиной. «Вот зараза!» — подумала Генриетта и выкинула эту колдовскую чушь из головы. Но, как вы догадываетесь, история здесь не заканчивается.
   Примерно через полтора месяца после проведённого ритуала, Генриетта, покупая творог и сметану у нового проверенного продавца (звали его Юрием, он оказался крайне ценным выбором, так как держал большое хозяйство и когда забил свинью, то сам привёз Генриетте домой всё ей заказанное, а уж такой Юрий был чистюля и педант, что у Генриетты и сомнения в качестве мяса и всего прочего не возникло), вдруг увидела, что место Люси пустует.
   — С Люсей что случилось, не знаете? — спросила у Юрия, а сердце у самой вдруг подпрыгнуло, словно уже предчувствуя ответ.
   — Вроде бы ногу сломала. Да неудачно как-то, гипсом не обошлось, оперировали. Так говорили. Яйца брать будете?
   — Буду, — ответила Генриетта, ликуя.
   Да, Генриетта была не ангелом и не святой и тому, что случилось с Люсей она немного обрадовалась. Потом, конечно же, строго себя отругала, но ёлки-палки, как редко в этом мире торжествует справедливость! Как ей не порадоваться?
   «Значит, мою болячку «оценили» в сложный перелом ноги. Интересно!» — подумала Генриетта и, не медля ни минуты, побежала в магазин за реквизитом для второго ритуала, так как ей очень хотелось наказать ту, которая разрушила её первый брак.
   В том, что именно свекровь настроила Славика против молодой жены, Генриетта не сомневалась, но ритуал сделала, как ей и велела бабка,  просто, так сказать, «подала заявление» куда-то в высшие сферы. И набралась терпения. Ведь разбор вины — дело не скорое. Вон, даже «источник» сальмонеллёза искали полтора месяца!
   Но уже произведя нехитрые манипуляции, Генриетта вдруг задумалась: нет ли вины и её самой, и Славика в их расставании? Что если виноваты все? Что если она сейчас сама себе свинью подложила? Да и Славику тоже, а ведь она его до сих пор немножечко любит! Ух, страшно стало Генриетте, но поезд ушёл, свеча сгорела, и все манипуляции были сделаны. И Генриетта, волнуясь, снова стала ждать новостей или даже событий.
   Уже через две недели Генриетта узнала, что Барабкины попали в аварию, да так неудачно, что Барабкин старший балансирует между двумя мирами, а Барабкина, видимо, останется калекой.
   Обрадовалась ли этому Генриетта? Скорее удивилась. Ведь, судя по наказанию, именно её свёкор старался вытравить Генриетту из семьи и Славикова сердца? Свекровь тоже не просто стояла рядом, это понятно, но вина её меньше.
   Чувства Генриетты было сложно описать: особого удовлетворения она не испытала, скорее её обуяла лёгкая жалость к двум старикам, которых она обрекла на муки. Но сожалела ли она о содеянном? Почти нет. Обрадовалась ли она, что её саму, да и Славика (кстати, он всё-таки женился на «стекольной» невесте и уехал жить в Москву, где сделал головокружительную карьеру в «Аэрофлоте») наказание не настигло? Ведь если бы что-то случилось с первым мужем, она бы обязательно узнала! Обрадовалась ли она? Глупый вопрос! Конечно! И не только тому, что избежала наказания, но и тому, что их со Славкой вины в разводе не было! А была любовь, искренняя и самая настоящая, а эти... родственники...
   Генриетта прислушалась к своим чувствам и мыслям, проинспектировала ощущения, поспрошала интуицию и снова отправилась за реквизитом для ритуала.
   По воробьям Генриетта не собиралась стрелять (метафорически выражаясь, как вы отлично понимаете) и собиралась сделать ритуал в самый последний раз, чтобы наказать виновного за бездетность дочери. В том, что это чьи-то козни, Генриетта не сомневалась. Почему? Материнское сердце так чуяло.
   Наверное, это был самый искренне проведённый ритуал, так как Генриетта не имела ни малейшего представления, кто мог желать зла её замечательной дочери. Понятно, что злопыхатели есть, и их много, но одно дело сплетню запустить, а другое — вторгнуться в некие тёмные сферы и лишить здоровую женщину радостей материнства.
   Подозреваемых у Генриетты не было. Светочкин муж, его родители были прекрасными людьми, о таких родственниках можно лишь мечтать! Коллеги? Этот серпентарий, периодически стравливающий яд на самого слабого? Нет, там всё проще и приземлённее. Кто тогда? Может быть нет виновного? Но тогда просто ничего не произойдёт. Так подумала Генриетта и снова стала ждать.
   Новости пришли в конце зимы. Страшные, неотвратимые, те, которые никогда не изменить. Светочкина бывшая лучшая подруга провалилась под лёд городского озера и утонула. Когда-то Светочка и Наташа были не разлей вода, но потом их дружба истончилась, ушла как та же самая вода в сухую землю, стремительно и безвозвратно. Почему так произошло? Генриетта не знала, Светочка не захотела посвящать мать в некую тайну, отмалчивалась или говорила, что просто раздружились. Вот и всё!
   — Вот и всё! — прошептала Генриетта, услышав ужасную новость.
   И вот тут-то ей и стало страшно. Что за силу она выпускает на волю? Кто владеет этой силой? Как она, Генриетта, может решать, кого и как наказывать?
   — Это не я решаю! Я просто «подаю заявление»! — убеждала себя Генриетта и думала, знай она, что будет вот так, решилась бы? А что если сейчас Светочка сможет выносить и родить здорового ребёнка? Решилась бы Генриетта обменять одну жизнь на другую?
   Думать было поздно, изменить что-то невозможно. И эта простая мысль стукнула Генриетту так лихо, что чуть не свела с ума.
   Генриетта, вроде бы, не изменилась, вернее, внешне она осталась прежней Генриеттой. Всё также она ездила в железной повозке, ходила на рынок и надеялась, что дочь сможет подарить ей внука или внучку. Всё это было внешне, но Генриетта, измученная вопросами и сомнениями, стала внимательнее присматриваться к этому миру, обдумывать каждое его событие. Слух её улучшился, зрение стало отчётливее, а привычка обращать внимание на любую мелочь сделала Генриетту чуть ли не маньяком-сыщиком. Она подмечала абсолютно всё, складывала факты в копилку памяти и, в конце-концов, пришла к страшному выводу: этот мир бракован. Его сделали в конце года, чтобы успеть получить «тринадцатую» зарплату. Этот мир сделан тяп-ляп, и чтобы его переделать, в первую очередь нужно наказать виновного за головотяпство и разгильдяйство! Виновного за все те безобразия, выпущенные на эту планету! За мелкие и крупные безобразия, за несправедливость, жестокость и прочие гадости! За то, что люди не ангелы и не смотрят на небо. За многое! Если писать «Акт выявленных дефектов планеты Земля и существ, её населяющих», то человеческой жизни не хватит, чтобы его закончить! Генриетта и не собиралась это делать! Тщательно всё взвесив, она решила сделать ритуал в самый последний раз.
   И вот вы можете сказать: «Ну что за глупая героиня! Разве она не понимает, что наказывая самого главного, того, кто сотворил Землю и окрестности, она просто уничтожит всё сущее, так как во всём живом и не живом есть крупица Создателя, то есть наказываешь одновременно и его, и себя. Это с одной стороны. А с другой (если первый пункт не верен), как можно наказать любого создателя? Да просто уничтожить его создание! Хоть так, хоть эдак, мы подходим к одному результату: к концу света! И как эту простую мысль можно не понимать?» Не могу сказать, что Генриетта этого не понимала. Но, видите ли, если присматриваться к миру так же тщательно, как это делала Генриетта в течении нескольких месяцев и тщательно обдумывать всё увиденное, в голове может зародиться неприятная мыслишка: если всё это не хочет изменяться, так, возможно, ну его всё к шутам?
    Вот потому так и вышло, что тёплым майским вечером Генриетта приготовила всё необходимое для проведения последнего ритуала.
   Конец света произошёл буднично, скучно, даже можно сказать, уныло. Никаких тебе огненных вспышек и воплей, ни волнения, ни ужаса, леденящего души...
   А теперь я уточню: конец света мог бы произойти буднично, скучно, даже можно сказать уныло. Если бы не своевременные действия некоего Ангела-Хранителя этой планеты и окрестностей. Этому существу страсть как не хотелось лишаться работы, ведь исчезни подведомственный объект, взыскание неизбежно, а наказание почти неминуемо! И сошлют потом в какую-нибудь дыру! (Планета Земля и её окрестности тоже не фешенебельный район, но бывает и хуже!) Именно поэтому Ангел-Хранитель, на минуту вселившись в тело примерного отличника Петьки Николаева, изо всех сил пнул ногой футбольный мяч, который,  вместо того, чтобы по намечающейся траектории красиво пролететь между двух портфелей, изображавших ворота, со свистом влетел в открытое окно Генриетты Романовны, стукнулся об угол шкафа, отскочил на стол, затушив свечу и разбив стакан, а потом очень ловко и неожиданно сильно стукнул Генриетту по лбу, выбивая из её головы все ненужные боле слова и мысли.
   — Пацаны, тикаем! — раздался испуганный вопль отличника Петьки Николаева, а Генриетта, напуганная, смотрела то на беспорядок на столе, то на грязный мяч, то на весь этот мир — несовершенный и родной.
   Вот на этом я и закончу свой рассказ. Почти закончу. Конец света пока откладывается. Генриетта Романовна, освобождённая от тяжкого знания, живёт тихую и спокойную жизнь, радостную жизнь (Светочка смогла выносить и родить чудесную девочку, названную Анечкой, в честь Генриеттиной матери), мир, как вы и сами прекрасно знаете, продолжает оставаться не идеальным, а виновный в этой «бракованности» до сих пор не наказан (и не думаю, что это когда-либо произойдёт). Остался один вопрос: кем же была та бабка в грязном белом халате? Не представителем ли некоего вселенского конкурента нашему Создателю, которому страсть как захотелось насолить сопернику? И который прекрасно предусмотрел абсолютно всё? Да, ёлки-палки, не была ли вся жизнь Генриетты построена так, чтобы в один не очень прекрасный день она оказалась на больничной койке? И чтобы эта самая бабка воспользовалась беспомощностью больной и передала ей опасное знание? Не знаю...
©Оксана Нарейко