Musica aeterna

                I

Дуня, она же Евдокия Петровна Великанова, в далёком девичестве Афанасьева, была, на первый взгляд, личностью заурядной. Должность она занимала скромную – трудилась технологом на небольшом предприятии текстильной промышленности. Уроженка деревни Верхние Дубы, что на Дальнем Востоке. Родители её были из крестьян, десятилетиями пахавшие землю. Перебралась Евдокия Петровна в краевой центр сразу по окончании войны. Поступила в техникум общественного питания, или, попросту, в бурсу. Во время учёбы работала в привокзальной столовой, сначала посудомойкой, потом поварихой.

Не отличалась она ни красивой внешностью, даже во времена своей первой молодости, ни умом, ни человеческими качествами. Деревенское детство, суровые крестьянские нравы, постоянные поиски средств к пропитанию выработали в ней характер бойкий, несколько грубоватый, но очень предприимчивый. Евдокия Петровна обладала редким качеством «ко всему приделать ноги». Впрочем, эта особенность её характера широко проявила себя после удачного замужества, о чём речь пойдёт в своё время.

                II

Будущий муж её, Семен Аркадьевич Великанов, в молодые годы свои наверняка и подумать не мог, что судьбой ему будет послана дальневосточная повариха с наглым нравом. С юных лет, ещё проживая в солнечной Одессе, грезил он карьерой музыканта в крупном оркестре, или, что вовсе казалось ему венцом всех мечтаний – дирижёра симфонического оркестра.

Первым заметил склонность к музицированию у маленького Сёмы его отец, Аркадий Соломонович, урождённый Циммерман. Фамилию он сменил во времена еврейских погромов в Одессе, унесших жизни нескольких его родственников. Обладая малым ростом в 158 сантиметров, но большой самоиронией, Аркадий Соломонович задумал сделаться Великановым, что и ловко осуществил ещё в 1905 году.
   
Аркадий Соломонович возлагал большие надежды на своего младшего сына Семёна, поскольку больше эти самые надежды ему возлагать было не на кого.

Дочь Соня умерла в раннем детстве от брюшного тифа, а старший его сын, Яков Аркадьевич, отучившийся на врача-хирурга, радикальные изменения в стране принять не смог и в 1920 году эмигрировал из сданного врангелевцами Крыма в Париж, а оттуда в Северную Америку. Аркадий Соломонович решение сына не принял, на письма не отвечал, связи не поддерживал. Однако много лет спустя от других знакомых эмигрантов, осевших В США, узнал, что Яков устроился в Бостоне, завел обширную практику и даже читает лекции в местном университете. Никогда не обсуждая публично и пытаясь на людях не подавать виду, Аркадий Соломонович, тем не менее, в глубине души всегда радовался успехам своего Яши.

Великанов-Циммерман, человек ещё не слишком старый, однако же пережил обеих своих жён. Первая его жена, мать Якова и Сони, скончалась в 1919 году от бушевавшей тогда «испанки», а вторая, родившая ему Семёна, умерла от осложнений, вызванных вследствие сложно проведённой операции по удалению аппендикса.
Так Аркадий Соломонович остался с маленьким сыном на руках совсем один в целом свете.

                III

Возвращаясь к музыкальным дарованиям сына, отметим, что будучи человеком прозорливым, Великанов-старший повёл сынишку к своему давнему приятелю, жившему на Молдованке, и которого без обиняков все звали просто дядя Фима. Этот дядя Фима давал частные уроки вокала, игры на скрипке, а также на фортепиано, занимавшем добрую половину одной из двух его комнат в коммунальной квартире, находившейся в четвёртом этаже старого каменного дома, который в незапамятные времена считался доходным и принадлежал какому-то немецкому купцу.

Дядя Фима добросовестно занимался с Семёном несколько лет, и, когда твердо удостоверился, что Семен «выдержал экзамен» и более научить мальчика ему решительно нечему, сообщил Аркадию Соломоновичу, что по достижению известного возраста сына надо непременно направить на обучение в консерваторию.

- Об Одессе не может быть и речи, поверь своему старому другу, Аркадий, - из раза в раз повторял дядя Фима, – такое дарование нужно развивать в столицах.
Наша Одесса прекрасный город, но всё-таки провинция. В Москву, только в Москву. Помяни моё слово, Аркадий.

Великанов-старший мобилизовал все имеющиеся ресурсы, отыскал в Москве дальнего родственника, поселившегося там еще в дореволюционные времена и согласившегося приютить у себя будущего музыкального гения, и по окончании школы с тяжёлым сердцем отпустил сына в манящую столицу. Шёл 1939 год.
 
Семён Аркадьевич поступил в консерваторию имени Чайковского на дирижёрский факультет, успешно окончил два курса, с жадностью поглощал знания, даруемые столичными педагогами. И всё будто бы шло к реализации плана Великанова-старшего и осуществлению мечты Великанова-младшего, если бы сама жизнь не внесла в эту музыку свои коррективы. Наступило лето 41-го.

Представить трудно, до какой степени Аркадий Соломонович был удивлен, когда вместо сына, которого он с нетерпением ждал на летние каникулы, на пороге его квартиры появился почтальон с телеграммой-молнией в руках. В телеграмме Семён сообщал, что уходит на фронт добровольцем и просил у отца прощения, умолял понять и принять его решение. Старик Великанов так и обмер на месте.

Потом долго он не получал вестей от сына. Сделался угрюм и мрачен, сторонился людей. Лишь на исходе первого года войны, ему пришло долгожданное письмо. Семён Аркадьевич писал, что был тяжело ранен в боях под Москвой, лежал несколько месяцев в госпитале, но теперь совсем поправился и уже на Волге. Добавил также, что иногда играет для однополчан на разных инструментах, что под руку попадаются, и даже устраивает для них целые концерты.

С того момента Аркадий Соломонович только тем и жил, что одной надеждой однажды увидеть сына и побывать на его московском концерте, который в мечтах и мыслях его непременно должен был состояться. Но жизнь и здесь распорядилась иначе.

Аркадий Соломонович Великанов, бывший Циммерман, словно людское воплощение самой Одессы - пережил еврейские погромы, революции, гражданскую войну, интервенцию, голод, разруху, репрессии, гибель родных – тихо и незаметно ушёл из жизни от болезни сердца в феврале 43-го. Пусть старику не суждено было увидеть своего Сёму настоящим музыкантом, его измученная душа должна быть покойна – он вырастил сына настоящим человеком.

                IV

Семён Аркадьевич дважды был ранен на полях Великой Отечественной войны. Суммарно около года провел в госпиталях, откуда сбегал едва оправившись. В составе РККА он освобождал оккупированные советские территории и европейские столицы. Победу встретил в Потсдаме. Вскоре после капитуляции Германии, летом 45-го, уже в чине лейтенанта был направлен на Восток, крушить империалистические планы милитаристской Японии. История нам напомнит, что потомки самураев сопротивлялись недолго, а Семён Аркадьевич за проявленные доблесть и мужество был представлен к очередной государственной награде и внеочередному званию.

Во время короткого отпуска, который Великанов проводил во Владивостоке в гостях у армейского товарища, он получил недвусмысленное предложение от высокопоставленного морского офицера продолжить службу на Тихоокеанском флоте. Это стало для него полной неожиданностью. Море последние годы оставалось для него чем-то недосягаемым, детским воспоминанием, миражом.

Отец, весёлый и бодрый, приносящий к ужину с базара свежевыловленную рыбу. Дворовые мальчишки, по утрам бегающие охотиться на мидий, что гнездились на бетонных волнорезах и хаотично разбросанных по берегу громадных валунах. Он сам, маленький Сёма Великанов, трижды в неделю смирно идущий по набережной к дому дяди Фимы на занятия. Всё это теперь ясно всплыло в его памяти, застыло едва заметными слезинками в углу его глаз, и он погрузился в тяжёлые раздумья.

                V

Одному богу известно, какое решение принял бы Великанов, если бы не его величество случай. К семье, в которой он квартировался, должны были нагрянуть родственники в составе сестры хозяина дома с двумя малолетними детишками. А хозяин, как на грех, захворал. Семён Аркадьевич тактично предложил свои услуги в качестве встречающего, и, получив единодушное хозяйское согласие, направился на железнодорожный вокзал города Владивостока.

На календаре была ранняя осень, но днями солнце ещё палило довольно сильно. Великанов заранее прибыл на вокзал. Убедившись, что время до прибытия гостей ещё есть, он решил заглянуть в столовую, расположенную в здании вокзала, дабы выпить кружку холодного пива и убить время в прохладном помещении. На раздаче в тот день оказалась некая Дуня, Дуня Афанасьева. Ещё молодая, но уже бойкая девчонка.
 
Несмотря на толпы солдат и офицеров, наполнявших портовый город в то победоносное время, Дуне как-то сразу приглянулся именно этот юный офицер. Нет, не понравился, а именно «приглянулся». Сродни тому, как дамы выбирают полезные в хозяйстве вещицы или обувь в гардероб. Несмотря на внешнюю неопытность, она обладала редкой проницательностью и очень тонко, чуть не на интуитивном уровне чувствовала обстоятельства, что называется, текущего момента.

В молодом человеке многое выдавало музыканта, или, по крайней мере, натуру не лишенную творческого потенциала: длинные тонкие пальцы, подвижные уши, обладающие тонким слухом, умный, внимательный взгляд карих глаз, общий интеллигентный вид. Всё это не скрылось и от первых наблюдений Дуни, но заинтересовало её главным образом другое.

«Ишь ты, какой зелёный, а уже лейтенант, да ещё старшой, - рассуждала она, со стороны украдкой поглядывая на Семёна, - такой, того и гляди, и карьеру в скорости построить сможет. Не придётся полвека генеральского звания ждать. Главное, чтоб направлял кто-нибудь, в нужную-то сторону. Тщедушный, правда, какой-то. Но это ничего, это дело поправимое. Надо идти знакомиться, а то вон уж пиво своё допивает».

- Эй, служивый! – вслух беззастенчиво крикнула Дуня, подсаживаясь за столик Великанова,- ну как пивко, освежает?

В этот момент жизнь Семёна Аркадьевича Великанова разделилась на до и после.

                VI

Вскоре после сцены на вокзале, Семён уже не видел себя вне этого города. Он угодил в капкан, смело и дерзко расставленный нахрапистой студенткой кулинарного техникума. В сущности, ей и стараться особо не пришлось. Молодой лейтенант был человеком, хоть и прошедшим кошмары войны, но, по сути своей, только начинавшим жизненный путь, мирный путь. К тому же, он был совершенно не искушен и лишен всякой опытности в делах амурных.

В юные годы, едва освободившись из-под отцовской опеки, он вынужденно сменил клавиши фортепиано на цевьё винтовки. До поры женских ласк он не знал, да и не был до них охотником, невзирая на то, что этот изгиб души извечно присущ не только офицерству, но и первой, а потому страстной и горячей, молодости.

Провинциалка Дуня стала для него Мадонной, и он, с трудом переводя дыхание от нахлынувших чувств, бросился в этот, показавшийся ему любовным омут, с головой. Они гуляли под луной, он читал ей стихи Пушкина, Лермонтова, Фета. Она ловко делала вид, что понимает всё, о чём он говорит, но чаще отсмеивалась, справедливо считая смех лучшей реакцией на мудрёные слова.

Дуня покорила несостоявшегося музыканта своей непосредственностью и недвусмысленностью своих намерений. Такая манера поведения очень контрастировала с врождённой робостью и деликатностью Великанова. Он был не в силах сопротивляться её напористости, и, в конце концов, убедил себя в том, что это его судьба, и противоположности, в общем-то, притягиваются.   

Вопрос женитьбы, впрочем, затягивался. К неудовольствию Дуни. И пока Семён раздумывал над романтической стороной этого вопроса, или, по её меткому выражению «долго телился», она беззастенчиво сделала ему предложение сама.

Поженились они в следующем году, в весеннюю пору. Свадьбу гуляли
в родной дуниной деревне, на берегу реки. Вся деревня собралась «выдавать Дуньку за будущего адмирала», тогда как со стороны жениха присутствовало лишь несколько армейских товарищей. Гвоздём трёхдневной программы стало исполнение сразу на двух баянах не менее дюжины раз популярного в тридцатые годы танго «Утомлённое солнце». Солировали Клавдия Петровна, продавщица местного сельпо, со своим супругом, механизатором дядей Гришей. Это исполнение не оставило никого равнодушным, и танцевали, скрепя суставами, все, от мала до велика. 

                VII

Параллельно устройству личной жизни Семён Аркадьевич сменил род войск и перешёл во флот. Разумеется, не без активного участия и наставления Дуни. Место ему подвернулось выгодное во всех отношениях – в интендантской части. Фактически он занялся снабжением всех флотилий, располагавшихся на Тихоокеанском побережье Советского Союза.

Со стороны казалось очевидным, что годы службы интендантом сделали из Семёна Аркадьевича баловня судьбы. Родина щедро наградила его за безупречную службу просторной квартирой, дачей, машиной. От количества орденов и медалей на его парадном мундире рябило в глазах. Сохранив мягкий нрав и уравновешенный характер, он пользовался заслуженным уважением начальства и подчинённых. Семья Великановых ни в чём не нуждалась.

Первые годы брака Семёна Аркадьевича смущало нежелание Дуни иметь детей. Однако каждый раз, когда заходил такой разговор, ей удавалось убедить супруга в целесообразности этого решения. А ближе к исходу первого десятилетия совместной жизни он и сам перестал поднимать этот вопрос.

При таком муже Евдокия Петровна имела массу возможностей для построения собственной карьеры. Но она мудро предпочла официально занимать скромную должность, чтобы не давать никому повода упрекнуть Семёна Аркадьевича в сватовстве и непотизме. Его репутацию Дуня берегла как зеницу ока. Чета Великановых долгие годы строилась на старом, как мир, принципе: муж был умной и способной головой, а жена – мускулистой и исполнительной шеей.

Семён Аркадьевич адаптировался, или, скорее, привык и к суровому нраву жены, и к службе во флотском интендантстве, и к Дальнему Востоку. Он и жил будто по привычке. А все его привычки чутко контролировала Евдокия Петровна. Все, кроме одной.

Дуня старалась, но так и не смогла побороть его давнюю страсть к музыке. Она считала это увлечение ребячеством, каким-то ненужным отголоском одесских переулков.

Когда они вдвоём ходили на концерты в Приморскую филармонию, Евдокии Петровне приходилось делать вид, что ей интересно происходящее на сцене. В действительности эти походы она использовала для налаживания и поддержания полезных контактов с жёнами представителей городской и краевой элиты.

Выступления ведущих музыкальных коллективов, виртуозная работа дирижёров, магия симфонических оркестров: всё это будоражило чувства капитана первого ранга Семёна Аркадьевича Великанова, заслуженного морского офицера и ветерана войны. Тогда он будто снова становился тем Сёмой Великановым, любимым сыном старого еврея Циммермана, грезившим о музыкальных свершениях. Перед его глазами проносилась цветущая Одесса, вставало лукавое лицо репетитора-самоучки дяди Фимы, мелькали гигантские кабинеты московской консерватории.

Всякий раз, возвращаясь вечерами с различных концертов в свою роскошную квартиру, расположенную в могучем доме на побережье Японского моря, Семён Аркадьевич оставался наедине с главной, и, в сущности, единственной настоящей любовью своей жизни – музыкой. Он тихонько, чтобы не разбудить спящую Евдокию Петровну, насвистывал дорогие его сердцу мелодии и, прикрыв глаза, размахивал воображаемой дирижёрской палочкой. В эти, предательски быстро пролетавшие ночи, он жил по-настоящему, а не по привычке.

                Вл. Урицкий    
                ноябрь 2025