Мёртвая тишина

Он шёл по тропе, где ещё вчера трава шепталась под ветром, касаясь сапог мягкими пальцами. Теперь она лежала примятой, чёрной от сажи, будто земля сама задохнулась.

Воздух был тяжёлым, пропитанным гарью и чем-то едким - как эхо далёкого крика. Шаги хрустели на обугленных ветках, и каждый звук рвал тишину, слишком громкий в этом мёртвом мире.

Он поправил ремень сумки. Внутри - краюха хлеба и письмо. Письмо для Мары. Он нёс его три дня.

Он представил её смех - громкий, как колокольчик. Глаза, щурящиеся от солнца. Но солнца не было. Небо давило серым, и в груди росло что-то холодное, острое, как осколок стекла.

---

Деревня была впереди.

Он знал её с детства: кривые крыши, дым из труб, смех из-за заборов. Летними вечерами Мара заплетала ему косу из травы, смеясь, что он теперь «король луга». Старик Йон угощал всех кислым вином. Мальчишка с веснушками таскал яблоки и бегал между домов, пока его не ловили за ухо.

Теперь не было ни дыма, ни смеха.

Только ветер гнал пыль по пустой дороге. Где-то вдали скрипела ставня, бьющаяся о стену - как сердце, что не хочет останавливаться.

---

Он остановился у первого дома.

Дверь висела на одной петле, будто кто-то цеплялся за неё до последнего. Внутри - тени, осколки посуды, опрокинутая скамья. На столе стояла миска с кашей, покрытая серым налётом, словно забытая навек.

На стене - выжженный знак. Круг с тремя линиями, будто когти.

Сердце сжалось. Он не знал, что это. Но чувствовал: это не просто огонь.

Он не стал звать. Голос утонул бы в этом безмолвии, как камень в болоте.

---

На площади, где раньше пели и плясали, теперь лежали обломки телеги, обрывки ткани. Что-то, что могло быть одеждой. Или не одеждой.

Он отвёл взгляд.

Глаза искали знакомое - лицо, голос, след. Но находили лишь следы копыт, вдавленные в грязь, и длинные борозды, будто кто-то волок что-то тяжёлое. Или кого-то.

Он сжал ремень сумки так, что пальцы побелели.

«Мара, - шепнул он про себя. - Где ты?»

---

Её дом стоял на краю деревни. Крыльцо, где она читала его письма, подставляя лицо солнцу. «Ты пишешь, как старик Йон говорит, - дразнила она. - Всё о дороге да о звёздах».

Крыльцо было пустым. Дверь - нараспашку. Внутри - тот же хаос: перевёрнутый стол, разбитое окно, пепел на полу.

Он стоял на пороге, не решаясь войти.

Потом вошёл.

На полу, у печи, лежал конверт. Он поднял его. Руки дрожали.

На конверте - его имя. Её почерк. Буквы чуть неровные, будто она торопилась. Сам конверт был странно чистым среди сажи и обломков - будто она только что отложила его, собираясь дописать.

Он открыл конверт.

Пусто.

Ничего. Ни слова. Она приготовила, но не успела написать. Думала о нём. Хотела ответить. Не успела.

Он стоял, держа пустой конверт, и тишина давила на плечи, как каменная плита.

---

Он вышел на площадь.

Присел на камень - ещё тёплый, будто хранивший чьё-то тепло. На заборе напротив висела детская рукавичка, обгоревшая с одного края. Она колыхалась на ветру, словно прощаясь.

Он закрыл глаза.

Перед ним мелькали лица: Мара, старик Йон, мальчишка с веснушками. Он хотел кричать, звать их. Но что-то внутри шептало: их нет. Их больше нет.

Тишина обволакивала, как саван. Он чувствовал, как она проникает в него, заполняя пустоту, где раньше жили надежда и тепло.

---

Он встал.

Достал из сумки своё письмо - сложенное вчетверо, помятое от дороги. Положил на камень. Придавил осколком черепицы, чтобы ветер не унёс.

Письмо, которое она никогда не прочитает.

Конверт - её конверт, пустой, с его именем - он сложил и убрал в карман, к сердцу.

Слова, которые она никогда не напишет.

Сумка осталась лежать у камня. Хлеб больше не нужен. Ничего больше не нужно.

---

Тропа уходила в лес.

Он шёл, пока хруст веток не сменился шорохом листвы. Тишина догоняла, но он не останавливался.

Где-то впереди, за деревьями, мелькнул свет - или ему показалось.

Он шагнул туда, не зная, что ждёт.

Пустой конверт лежал у сердца. Тёплый от его тепла. Единственное, что осталось.

Эхо того, что не успело начаться.