БАД

## 1. ВЫХОД

Тюрьма скрипела и стонала.

Бетонные коридоры гудели, как перегруженный трансформатор. Три года он ходил по этим кишкам. Сейчас они отзывались эхом каждого шага - будто тюрьма хотела запомнить этот звук.

Он шёл на волю.

Воля - единственное, что неизбежно. Тебя могут перестать бить. А могут не перестать. Ты не владеешь этим. Только магическое число на бумаге - неизбежно и непоколебимо.

- С вещами на выход.

Руки за спину. Коридор за коридором. Каждый встречный мент кивал. Все знали - сегодня этот ненормальный выходит.

Слова были короткие. Сухие. Непривычно живые.

- Держись там.
- Хватит возвращаться.
- Не надо тебе больше одиночек.
- Брось ты это.

Не дежурные фразы. Прощание с тем, кто три года в одиночках прожил ярче, чем большинство на воле за всю жизнь.

Когда он проходил мимо камер - тюрьма взвыла.

Кричали все.

- СВОБОДА, БРАТ!
- ЖИВИ!
- НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ!
- ДЕРЖИСЬ, ПСИХ!

Кто-то бил железом по решёткам в ритм. Кто-то тянул руки сквозь прутья. Кто-то просто рычал.

Это было не прощание зэков с зэком. Это была система, провожающая того, кто был выше неё.

У ворот дежурный с ключами сказал:

- Я не знаю, как ты это вывез. Но не возвращайся. Это не твоё.

Створки поползли в стороны.

Свет ударил по глазам. Воздух - по лёгким.

Он вышел.

И в ту же секунду - звук. Он узнал бы его среди тысячи.

Тяжёлое дыхание. Лапы по асфальту. Сбитый ритм. Вой, переходящий в скулёж.

Пёс летел к нему как снаряд.

Сбил с ног. Завыл. Прижался. Вылизывал лицо - три года тоски в каждом движении. Дрожал всем телом, будто боялся, что это сон.

Он лежал на холодном бетоне.

Бад плакал.

Собака может плакать. Если ждала тебя три года.

Что-то тёплое растеклось по груди.

Бад обоссался от счастья.

---

## 2. ВОЙНА

Грозный. Зима девяносто пятого.

Город лежал развороченный, как труп после вскрытия. Дома без стен, стены без домов. Снег мешался с бетонной пылью и становился серым ещё в воздухе.

Ему было девятнадцать.

Их закинули в январе - необстрелянных, тупых, уверенных, что война это как в кино. Через неделю от взвода осталось одиннадцать человек. Через месяц - он перестал считать.

Он научился всему.

Стрелять на звук. Спать в грязи. Не блевать от запаха. Тащить раненых. Добивать - когда нужно. Не думать - всегда.

Одна ночь впечаталась навсегда.

Зачистка подвала. Темно, фонарь бьёт конусом, автомат у плеча. В углу - движение. Он развернулся, палец на спуске.

Пацан. Лет двенадцать. В руках - ничего. Глаза - огромные, белые в темноте.

За спиной - Серёга, земляк, единственный, с кем он ещё разговаривал.

- Вали его. Может быть заминирован.

Пацан не двигался. Смотрел.

Он смотрел в ответ. Секунду. Две. Вечность.

Опустил ствол.

- Пошёл. Быстро.

Пацан исчез в темноте, как не было.

Серёга сплюнул:

- Ты ****утый.

Может быть. Но он знал: если бы выстрелил - что-то внутри сломалось бы навсегда. Он видел таких. Тех, кто переступил. Они возвращались домой, но домой не возвращались. Оболочка - да. Человек - нет.

Он вернулся в марте.

Мать умерла, пока он был там. Отец пил и до войны, теперь просто не просыхал. Квартира пахла кислым и старым. Город жил своей жизнью - ларьки, бандиты, менты, бабки у подъездов.

Он стоял посреди двора, в котором вырос.

Чужой.

Пустой.

Никому не нужный.

---

## 3. ИСПЫТАНИЕ

Подмосковный коттедж. Декабрь девяносто шестого.

Снег скрипел под ногами. Фонарь над гаражом моргал. Старые немецкие машины подъезжали одна за другой.

Вдоль забора - восемь человек.

Пацаны, прожившие больше положенного. Каждый держался ровно, но глаза выдавали - эта ночь врежется навсегда.

Его позвали через знакомых знакомых. Сказали: есть люди, которым нужны люди. Серьёзные. Настоящие.

Он пришёл.

Двое старших вынесли картонную коробку. Поставили на снег.

Крышка приподнялась.

Внутри - восемь щенков. Маленьких, тёплых, слепых, пищащих.

Старший сказал спокойно:

- Кто выполнит - останется. Кто не сможет - лучше уйти сейчас.

Раздали пистолеты. Холодный металл лёг в ладони.

Семь выстрелов.

Семь хлопков. Семь тел.

Он стоял последним.

Щенок дрожал. Смотрел вверх. Моргал. Искал тепло.

Он поднял ствол.

Грозный. Подвал. Пацан с белыми глазами.

Опустил.

Не дрогнул. Все знали - он мог сжечь квартал ради своих. Не испугался - он вообще ничего не боялся, и это тоже знали. Просто не переступил.

Тишина.

Старики переглянулись. Едва заметно. Разговор без слов - секунда, и решение принято.

---

## 4. ПОХОРОНЫ

Он вышел ночью. Думал - один.

Собрал тела семерых в коробку. Аккуратно. Как своих.

У старой ели выкопал яму. Земля звенела, ломалась, сопротивлялась. Каждого опустил бережно.

Сел на корточки. Ладони в снег. Дыхание паром.

Маленькая морда ткнулась в пальцы.

Последний щенок. Тот, которого он не убил. Тыкался носом, повизгивал тихо.

И тогда - хлопки.

Он рухнул на землю, накрыв щенка телом. Инстинкт. Потом вспомнит - в тусклом свете одиночки.

Но это были не выстрелы.

Аплодисменты.

Редкие. Тяжёлые. Грубые.

В тени стояли старики. Те, чьи имена не пишут ни в каких бумагах. Они видели всё.

Один сказал:

- Ты с нами.

И ушли.

Он понял: путь начался не с выстрела.

С отказа.

---

## 5. ПУТЬ

Его не сделали киллером. Не потому что не мог - потому что был нужен для другого.

Он решал вопросы. Те, которые нельзя решить стволом. Его уважали. Его слушали. Ему не отказывали.

Война смотрела из его глаз. И подвал. И пацан, которого он отпустил. И щенок, которого не убил. Слишком многое, чтобы ему можно было отказать.

---

## 6. БАД

Щенок вырос в пса.

Стаффорд - тридцать кило мышц, челюсть как капкан, взгляд как рентген. Но для него - просто Бад. Тот, кто ждёт у двери. Тот, кто спит в ногах. Тот, кто единственный не предаст.

Бад прошёл через всё.

Ночные разговоры, когда хозяин сидел на кухне и смотрел в стену. Бад ложился рядом, клал голову на ногу. Не скулил. Просто был.

Женщины приходили и уходили. Бад терпел. Ради хозяина. Они не понимали главного - что значит лежать на полу, когда хозяин вернулся в четыре утра, пахнущий порохом и чужой кровью. Что значит не отойти ни на шаг, когда он трое суток не вставал с дивана, глядя в потолок.

Однажды хозяина принесли.

Много крови. Много врачей. Потом - полгода в кресле на колёсах. Он был тенью себя. Не тем сильным, а каким-то тихим, сломанным.

Но каждый вечер - они вместе. Диван, телевизор, рука на голове Бада.

Бад скучал по тем временам.

Потому что потом хозяин встал на ноги. И понеслось снова - скорость, порошок, ночи без сна. Бад ненавидел эти ночи. Хозяин возвращался чужим - пах химией, смеялся громко, а глаза блестели, но смотрели сквозь.

Но Бад ждал. Всегда.

---

## 7. ПАДЕНИЕ

Кокаин сжирал его медленно.

Сначала - для драйва. Потом - чтобы встать с кровати. Потом - чтобы не думать.

Он гонял на своей восемьсот пятидесятой так, словно ему было всё равно. Триста на спидометре. Бад на заднем - единственный пассажир, который никогда не просил остановиться.

Ошибки копились.

Не те слова не тем людям. Не те решения в не то время. Он стал опасен - не для других, для своих.

Его приняли на трассе. Три машины, мигалки, стволы в лицо.

Ствол в бардачке. Не его, но это уже не имело значения.

Три года. Можно было меньше, но он не стал никого сдавать, как впрочем и обычно.

Бад остался у единственного человека, которому он доверял после хозяина. Друг детства. Тот, кто не задавал вопросов.

---

## 8. ОДИНОЧКА

Тюрьма - это не стены.

Тюрьма - это время, которое жуёт тебя, как жвачку. Медленно. Безвкусно. Бесконечно.

Одиночка - это когда время жуёт громче.

Четыре стены. Шконка. Очко в углу. Окно размером с книгу, под потолком.

Он вывозил на спорте. Отжимания, пресс, приседания - до отказа, до темноты в глазах. Потом снова. И снова. Пока тело не отключало голову.

Думал.

О Грозном. О подвале. О пацане с белыми глазами. О щенках на снегу. О Баде.

Бад снился каждую ночь. Иногда - щенком, тычется носом в ладонь. Иногда - взрослым, лежит рядом, тёплый, тяжёлый.

Он просыпался и несколько секунд не понимал, где он.

Потом понимал.

И это было хуже всего.

---

## 9. ВТОРОЙ ВЫХОД

Опять ворота.

Опять свет.

Бад уже не летел - бежал тяжело, грузно. Поседел на морде. Но глаза - те же. Живые. Преданные до последней клетки.

Он опустился на колени. Бад ткнулся в грудь. Замер.

Они стояли так долго.

Он шептал что-то в седую башку. Бад слушал. Понимал.

Всё понимал.

---

## 10. ТРЕТИЙ ВЫХОД

Он вышел выжатым.

Бад - старый, тяжёлый, еле шёл.

Но шёл. К воротам. Ждал.

Когда створки разошлись - Бад поднялся. Медленно. Пошёл навстречу.

Не бежал. Не мог уже.

Но шёл.

Они встретились на полпути. Он сел на асфальт. Бад лёг рядом. Положил голову на колени.

В глазах пса было одно:

«Ты опять это сделал. Но я всё равно ждал.»

---

## 11. КОНЕЦ

Двенадцать лет - потолок для стаффорда.

Бад перестал есть. Перестал вставать. Лежал на своём месте и дышал - тяжело, с хрипом.

Он отвёз его в клинику на той же машине, на которой они когда-то гоняли. Бад лежал на заднем сиденье. Смотрел в окно.

Может, вспоминал.

Холодный металлический стол. Капельница. Врач что-то говорил - он не слышал.

Он держал лапу Бада. Большую, тяжёлую, знакомую до последней трещинки.

Бад смотрел на него. Прямо. Как всю жизнь.

Не жаловался. Не скулил. Просто смотрел.

Последний вдох.

Лапа обмякла.

Он сидел ещё час. Держал.

Собаки не объясняют. Собаки знают.

---

## 12. ФИНАЛ

Он не стал тем, кем его пытались сделать.

Он это доказал в подвале Грозного. У коробки со щенками - закрепил.

Всю жизнь рядом был пёс, которого он не убил.

Бад.

Пёс, который удержал его человечность там, где у других она сгнила задолго до смерти.

Он стоял у свежей могилы на заднем дворе. Маленький холмик.

Ветер гнал сухие листья.

Он молчал.

Потом сказал - тихо, одними губами:

- Спасибо, брат.

Развернулся и ушёл.

Но каждый вечер, возвращаясь домой, он всё ещё слышал - на секунду, на полсекунды:

Лапы по полу. Тяжёлое дыхание. Хвост о стену.

Бад встречал его.

Будет встречать всегда.