Альтернативная реальность

САМОЕ ПОДРОБНОЕ И ПРАВДИВОЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЕ
ГРАФИНИ ДОЛЛОРЕС ПЕДРО ДЕ РЕНАР

                …И с плачем враги приползут,
                И сказано будет им – «нет».

                А. Крылов,
                Песни Русского Сопротивления,   
                2005   

          - Пустите, пустите меня, я ни в чем не виновата! – визжала престарелая дона графиня Доллорес Педро де Ренар, отчаянно вырываясь из рук полупьяных быколхозников, которые весьма непочтительно тащили ее к открытой двери балкона. Притом еще и матерились. Дело происходило на третьем этаже собственного графининого палаццо, и намерения быколхозников не оставляли ни малейших сомнений – они попросту собирались скинуть ее с балкона.
          - Я не сделала ничего плохого! – разорялась дона графиня. – Что я такого сделала?! У меня чистая биография! Пусть проведут проверку! Позовите мне прокурора!! Адвоката!!!..
          В ответ один старый быколхозник дал ей хорошего пинка. Остальные громко заржали:
          - На фонарь вздернули вашего прокурора! Заодно с вашим адвокатом!
          - Ребя, а чо?.. Давай и эту курву туда же вздернем! Постой, не кидай ее – тащите веревку!
          - Твоя правда – пущай висит! Шоб все люди видели!!
          - Тащь сюда веревку!
          - Ща, ща!..
          Так объяснялись меж собой быколхозники, которые, в большинстве своем, были неграмотны. Графиня Доллорес сама не раз говаривала, что деревенским мужикам (а бабам тем паче!) грамота – лишний груз. Разумеется, эти темные люди никогда не читали деклараций о правах человека и гражданина, а возможно даже не знали, что сие означает – ведь неграмотные автоматически лишались гражданских прав и именовались уже не гражданами, а просто жителями страны… О, это большая разница!
          Притащили бельевую веревку. Графиня, видя, что минуты ее жизни сочтены, рухнула на колени и пыталась молиться. «Господи!.. – кричала она, прекрасно зная, что бога, вобщем-то, нет. - Господи, воззри с небес, что творят надо мной эти нечестивцы!! Спаси мя и помилуй!!!».
          - Вот мы тя ща помилуем!.. – отозвались быколхозники, накидывая веревку на тощую графинину шею. Бог безмолвствовал.   
          Внизу под балконом начал собираться народ. Но никто не сочувствовал графине Доллорес и не собирался за нее заступаться. Напротив – слышались замечания типа «давай-давай!», «кончайте скорее, там братва без нас винные склады бомбит!» и так далее. Почти все, стоявшие под балконом, были крайне плохо одеты, многие – с палками или с заточенными лопатами, немногие – с каким-то огнестрельным оружием (явно не прошедшим регистрацию в надлежащих органах!). Там же крутился бездомный пес Кабыздох, которого графиня недавно велела ошпарить кипятком, чтобы не гавкал под окнами ее будуара. Повар в лучшем виде исполнил приказание графини. Сейчас этот псина с редкими клочками шерсти на облысевшей спине радостно крутился в толпе, повизгивал и поглядывал на балкон, как казалось - весьма ехидно.
          Простолюдины, знавшие причину его несчастья, жалели пса. Нет бы пожалеть благородную дону де Ренар, попавшую в руки злых разбойников!.. Боже мой, кому, кому, как не этим жалким людишкам, раздавала графиня на паперти такую щедрую милостыню по праздникам – аж три раза в год: на Пасху, на Рождество и на День работника юстиции!.. Да, она по праву считала этот день своим праздником – ведь ее карьера и основа ее богатства заложены были там, в запутанных лабиринтах этого почтенного ведомства. Но простой народ, стряхнувший с себя узду, забыл всякое почтение к вышестоящим: даже уличные мальчишки, лаская пса, норовили поднять его морду вверх и смеялись: «Смотри, смотри, Кабысдохчик! Так ей и надо, живодерке!».
          Графиня уже ощущала, как на ее шее затягивается узел… Вдруг что-то изменилось. Буйная толпа раздалась в стороны, сквозь нее достаточно стройно прошел небольшой отряд вооруженных людей, одетых довольно-таки разношерстно, но в одинаковых головных уборах с длинными лентами. Командир, у которого с бескозырки свешивались три ленты (в то время, как у прочих было по две), встал под балконом и громко, раздельно крикнул: «От-ста-вить!». Графиня, воспрянув духом, глянула вниз… Но тут же в ужасе отшатнулась: это были ньюавры!
          Ньюавры, трезвые как стеклышко и гораздо более дисциплинированные, чем быколхозники, а потому еще более опасные, турнули всех из графининого особняка, объявили особняк с находящимся там имуществом собственностью мирового пролетариата, выставили посты и водворили графиню в камеру, под которую отвели кладовку – узкую, холодную, грязную… Дона Доллорес сама не знала, что в ее шикарном жилище есть такой мерзкий уголок! Вместо туалета поставили ей старое оцинкованное ведро, вместо постели кинули несчастный пробковый коврик из ванной. Потом пришел повар – собственный ее повар! – и принес графине миску баланды.
          - О!.. – вскричала дона, не находя слов для выражения обуревавших ее высоких чувств гнева и возмущения.
          - Ничего, ничего, сожрешь! – нагло отвечал повар. – Скажи спасибо, что не прикончили. Пока. (Последнее слово добавил он после паузы, после хамской паузы).
          - Хам! – обиженно сказала графиня. – Я тебя кормила-поила!.. Жалованье платила. Я хозяйка, в конце концов!
          - Не, - сказал повар. – Не хозяйка. Власть поменялась. Усё!
          - Ты же у меня десять лет служил! Такой верноподданный – даже хотел вступить в черносотенцы...
          - А теперь новой власти буду подданный, - спокойно отвечал хам.
          - Боже, боже! – графиня в тоске заломила руки. – И эту змею я согрела на груди! Держала в доме! Ужас! Падение нравов!! Возможно ли – так торговать своей честью, своими политическими убеждениями?! Кто ж тебя этому научил, мерзавец?!
          - «Кто, кто»! – рассердился повар. – Да ты сама научила, Дунька! Я тебе десять лет служил, вот именно. И со старым дворником твоим Кузьмичем, которого ты на улицу выкинула без пенсии, не раз выпивали. И вообще! Подлую твою биографию насквозь знаю. Так что я еще новой власти пригожуся! Ну, а что морду набили мне за собаку…
          Только тут графиня изволила заметить, что под глазом мерзавца-повара сияет большой фонарь. А повар достал платочек, надушенный и обшитый кружевами, явно похищенный из бельевых запасов хозяйки, приложил к своей морде и закончил:
          - Так это токмо из-за тебя, гнилая аристократия! Я им так и сказал – я, мол, человек подневольный. Экс-плуа-тируемый. Ага.
          С тем и ушел. Доне де Ренар ничего более не оставалось, как хлебать баланду гнутой аллюминиевой ложкой.
          Покушав кое-как, она попыталась вступить в разговор с ньюавром, стоявшим на страже у кладовки, в тайной надежде подкупить охрану и бежать за границу. Но ничего не вышло. Молоденький парнишка-ньюавр, на вопрос, чего бы ему больше всего хотелось в жизни, начал азартно развивать перед арестанткой картины светлого будущего: повсюду будут дворцы и парки, работяги будут жить во дворцах, львы и тигры будут прогуливаться в городских парках чуть ли не в обнимку с овечками… Скоро он и вовсе забыл о собеседнице, а слышал только себя – в этом плане именно альтруистические натуры являются самыми махровыми эгоистами. Графиня увяла, поняв, что ее миллионов просто не хватит, чтобы воплотить мечты этого юнца в бескозырке.
          Потом парнишку сменил какой-то пожилой лысый дядя, который вовсе не хотел разговаривать. Графиня вконец расстроилась и вынуждена была прилечь отдохнуть на коврик. Было холодно, страшно и, главное, обидно – ну что она такого сделала?! Никого не убивала, не грабила на большой дороге... А что до тридцати миллионов долларов и клички «Доллорес» с двумя «л», которая ей стала родней законного имени «Авдотья», так это ее личное дело, - в условиях рынка каждый крутится, как умеет!

          Среди ночи она проснулась. Снаружи опять что-то происходило. Сильного шума не было – так, приглушенные голоса, краткие повелительные слова команд, изредка – клацание затворов… В конце концов, то могла быть и просто смена караула. Но что-то кольнуло графиню в сердце, какое-то скверное предчувствие. Хотя, казалось бы, уж куда сквернее! Покинув коврик, дона на брюхе подползла к двери и стала через щелку снизу подглядывать. Видны были только сапоги. Но ей показалось, что это – новые сапоги. То есть, не новые, а столь же поношенные, как у прежних ее охранников, но – другие. Во всяком случае – гораздо лучше начищенные. Затем она услышала диалог, заставивший ее содрогнуться:
          - Ваши документы, товарищ?
          - Пожалуйста. Я - младший феликс Радищев.
          - Но у нас приказ охранять…
          - Вот новый приказ.
          - Кто подписал?
          - Старший феликс Салават.
          - Так передайте ему, что подобное недоверие к Новым Авроровцам возмутительно. И я буду жаловаться в ЦК!   
          - При чем тут недоверие? Наши функции…
          - Я подчиняюсь приказу. Но вашему Салавату скажите, что он…
          - Извините. Старший феликс Салават – она. Где расписаться за прием арестанта?
          - Вот тут, где галочка.
          Графиня зажала себе ладонями рот, чтобы не закричать от ужаса. Феликсы!.. Теперь уже не выкрутишься - конец!
          «ФЕЛИКС – ФЕНИКС» - за одно это запретное заклинание еще недавно человека хватали прямо на улице. Но чьи-то руки упорно писали на стенах домов и фабрик эти слова: «ФЕЛИКС – ФЕНИКС»…
          «Феликс не знает страха смерти, феликс умирает и возрождается в облике нового товарища, феликс не имеет имущества, семьи и привычек, феликс принадлежит Идее, Идея – феликсу, феликс – железо и огонь…». Как там дальше?..
          Дверь камеры резко распахнулась. На пороге возникла фигура в традиционной черной кожаной куртке.
          - Арестованная Лисицина Авдотья Петровна, встать!
          Графиня, томно прошептав «ах!», поднялась и прижалась в угол с самым несчастным видом. Она решила играть роль жертвы обстоятельств.
          - Арестованная Лисицина, назовите дату и место своего рождения, образование, специальность.
          - Увы, я закончила юрфак… Но то было так давно!
          - Вы работали по специальности?
          - Каждый человек должен трудиться...
          - Конкретно - где вы трудились?
          - М-м… Но я удалилась от дел много лет назад!
          - Из чего складывался ваш стартовый капитал в тот момент, когда вы решили заняться бизнесом? Каким образом вам удалось, в относительно короткое время, увеличить ваше состояние до тридцати миллионов? Какова разница между той суммой, которую вы заработали в качестве юриста, и суммой, полученной от перепродажи незаконно приватизированных объектов госсобственности?    
          «Все знает, сволочь!» - мысленно чертыхнулась дона Доллорес. Но из последних сил продолжала прикидываться овечкой:
          - Мое небольшое состояние нажито непосильным трудом!
          - Разберемся.
          - И я нуждаюсь в услугах адвоката… Адвоката Крысикова.
          Она назвала фамилию самого дорогого адвоката в городе. Человек в кожаной куртке отрицательно качнул головой:
          - Невозможно. Крысиков отпадает.
          - Почему же?
          - Потому что отпал.
          - О, господи!.. Тогда адвоката Шмурло.
          - Гражданин Шмурло обвиняется в преступлениях против правосудия, осужден к семи годам лишения свободы с лишением права заниматься адвокатской практикой в течение двадцати пяти лет. 
          - Тогда найдите мне хотя бы Тянитолкаева!
          - Сами ищем.
          - Но вы обязаны! Мое право на защиту…
          - Будет соблюдено. Вас не расстреляют без адвоката, даю вам слово. По Законам переходного периода...
          - А-а!.. – простонала дона и сделала вид, что лишилась чувств. Но никто не бросился к ней, чтобы обрызгать ее водой из хрустального графина и поднести флакон с нюхательной солью. Очевидно, те времена прошли – наступили другие времена. Человек в кожанке позволил бывшей выпускнице юрфака плавно упасть на коврик, иронически поднял брови и ушел. Дверь за ним захлопнулась.
          Полежав немного, Доллорес встала и отряхнулась. Несмотря на весь ужас положения, ее трезвый ум работал, как всегда, четко, и воля не ослабела. «А не устроить ли мне истерику? – спросила себя графиня. – Тем более, что и спать уже не хочется, и хуже уже не будет. С чего бы этакого начать?». В следующий момент она уже, как бешеная, стучала в дверь кулаками, рыдала, умоляла и требовала:
          - Помогите! Спасите! Мне плохо! Я умираю! У меня сердце! У меня печень! Стенокардия и аритмия!!.. А-а!.. О-о!.. У-у-у!..
          За дверью явно стоял охранник. Но он молчал. Ни сочувственного слова, ни замечания. Молчал, как мертвый. «Феликс умирает и возрождается»… Дьявол бы их побрал! «Феликс отрекается от личных привязанностей и личной мести»… У этих людей и имен-то личных нет - одни клички. И обязательно в честь какого-нибудь смутьяна: «Спартак», «Емельян», «Радищев»!.. «Для феликса все люди равны»…
          Дона Доллорес никогда не считала всех людей равными. Себя она полагала, конечно, лучше других. И вот реальное доказательство: у нее тридцать миллионов, а у других - нету! Другие, понятно, хуже. Да, но теперь эти миллионы как бы не вышли боком… И всеже – неужто совсем ничего невозможно сделать, имея такие деньги?!               
          Доллорес решила изменить тактику:
          - Священника! Позовите сюда священника!! Братья и сестры во Христе!! Пощадите – я умираю! Не дайте великой грешнице сгинуть без покаяния!!!
          Особой надежды на успех предприятия у нее не было. Однако, к величайшему удивлению доны графини, вскоре послышались шаги и дверь камеры распахнулась вновь. В сопровождении двух строгих феликсов, перед грешницей предстал священнослужитель.
          - Каешься, дочь моя?
          Все получилось уж слишком просто. Обыденно. И сразу было понятно, что и из этого ничего путного не выйдет. Но Доллорес не хотела упускать ни одного малейшего шанса:
          - Каюсь! – завопила она. – Каюсь во грехах, батюшка! Исповедоваться хочу! Пусть выйдут они!
          Бесцеремонно, как человек, утративший над собой контроль, она ткнула пальцем в охранников. Один из феликсов сделал отрицательный жест. Священник добродушно сказал:
          - А ты исповедуйся мысленно, дочь моя. Кайся внутренне. Наведи порядок в душе своей. Грехи тебе отпущу не я – ОН! – и со значением воздел руку к потолку.
          Графиня бухнулась на пол, принялась целовать запыленный подол рясы и при этом страстно шептала: «Каюсь, каюсь… Пожертвую на церковь, пожертвую… Тыщу баксов… Две тыщи баксов… Пять тыщ!..». И косо поглядывала снизу вверх – не будет ли какого знамения?
          Священник исторг из своей груди огорченный вздох:
          - Эх, не готова ты, дочь моя! Ничего, еще время есть… - он банально взглянул на наручные часы. - Еще время есть до рассвета. Я приду напутствовать тебя. Кайся пока. Аминь!
          И ушел, так же, как появился - в сопровождении молчаливых охранников.
          Графиня Доллорес Педро де Ренар поняла, что ей, воистину, нет спасения! Присев на коврик, она, как приличествует приговоренному, стала вспоминать всю свою многотрудную, достойную подражания жизнь.

          Дунька Лисицина родилась отнюдь не в палаццо. Она родилась и возрастала в селе Малая Патрикеевка, на берегу живописной речки Ужанки, в семье обыкновенных бывших колхозников. Был у нее братик, но утонул в ледоход, и осталась Дунька единственным ребенком в семье. Родители души в ней не чаяли, баловали, покупали обновки... Но все это, так сказать, на своем, рабоче-крестьянском уровне.
          О том, чтобы Дуне без теплой кофточки выйти на рассвете доить козу, и речи быть не могло. Но о том, чтобы дочке вовсе не возиться с той проклятой козой, и мысли не возникало! Труд в огороде, загрубевшие от работы руки, пустые щи – все это родители Дуньки считали нормой. Правда, вечерами за самоваром они любили вспоминать какой-то «колхоз», и все сетовали, что их любимая дочка не застала тех прекрасных времен, когда «было все», «жили, словно при коммунизме», и «даже в институтах ничего не платили». Но Дунька в сказки не верила.
          В школу она ходила в соседнее село Большое Топтыгино. Там ее дразнили «Патрикеевной» и «Лисой». Дунька сначала обижалась, потом привыкла… А потом даже загордилась, что она – не какая-нибудь глупая курица, а хитрая Лиса Патрикеевна.
          В школе учились дети не только простых крестьян, но и мелких сельских чиновников. Чиновные отпрыски одевались по модным детским журналам, не возились на огородах и сильно задирали нос перед прочими ребятами. Учителя им уделяли больше внимания, чем «простым» детям, а со временем привилигированные ребятишки вообще покидали сельскую школу, перемещаясь в какой-нибудь престижный лицей. Все видели, что происходит это не благодаря успехам детей в учебе, а благодаря повышению в должности их родителей, благодаря возросшему богатству семьи.
          На уроках детям внушали, что в «колхозное время» царил мрак и произвол, отсутствовала свобода, крестьянам запрещалось читать «Архипелаг» Солженицына, не было стриптиз-баров и невозможно было открыть свой маленький бизнес. А сейчас пришла демократия и любой человек при желании может открыть свой маленький бизнес!
          Дуньку вначале удивляло, - почему же учительница истории, которая это говорит, сама не откроет хотя бы малюсенького бизнеса? Историчка вечно жаловалась знакомым на тяжелую жизнь и недостаточную зарплату, а иной раз и плакала, за что директриса обзывала ее «совком», не сумевшим «перейти к рынку». К праздникам, а особо – к началу и окончанию учебного года, родители школьников тащили в учительскую копченых гусей, уток, корзины с яйцами, - и директрисе всегда доставалась львиная доля. Но она принимала эту дань с гримасой пресыщенности, - ей больше нравились богатенькие папы и мамы, несущие в конвертиках доллары.
          Потом в классе появился мальчик Артур, которого за что-то выгнали из гимназии. Артур много о себе воображал, таскал напоказ под мышкой толстую книгу и пререкался с учителями. Однажды на уроке истории он сказал, что крестьяне в колхозе жили не так уж плохо, и грозился привести дедушку, который всем расскажет, как было на самом деле. Училка начала было кричать, что новенький «выходит за рамки школьной программы», и «вообще выходит за рамки», но Артур стоял на своем. Он имел наглость даже сослаться на старую училкину тетушку, которая, оказывается, знакомая его дедушки, и тоже считает, что в колхозе… Тут историчка снова расплакалась:
          - Вы что же, хотите, чтобы меня с работы уволили?! Чтоб я померла с голоду?!
          Дуньке стала жалко учительницу. И она чуть было не сказала: «Не плачьте! Вы не помрете - вы откроете свой маленький бизнес, ведь теперь каждый…». Но вовремя прикусила язычок. В умную головку Патрикеевны пришла мысль, что по-правде делать бизнес может отнюдь не каждый, что для этого, помимо желания, надо, наверное, еще чего-то. Позже она узнала, чего – стартовый капитал.
          А тогда все кончилось тем, что в класс прибежала встрепанная директриса, наорала на детей, наорала на училку при детях, а книгу у Артура буквально выхватила из рук:
          - Я вот посмотрю, что за вредные книги ты читаешь!.. Я вот поставлю тебя на учет в инспекцию по делам несовершеннолетних!..
          Книга оказалась толковым словарем Ожегова. Тем не менее, строптивому мальчику снизили оценку за поведение. Вскоре родители его из школы забрали; отец Артура был какой-то чиновник и имел возможность перевести сына в другое учебное заведение. Училку уволили.
           Размышляя о случившемся, Дуня Лисицина пришла к выводу, что правильно она промолчала. Нельзя раньше времени высовываться. Ведь ее родители – не бизнесмены и не чиновники, а простые малоимущие крестьяне. Вот когда у нее будет стартовый капитал… Нет, и тогда еще слишком рано. Вот когда у нее будет свой бизнес, и не маленький, а большой, когда она сделается бизнес-леди, будет кататься на такой же машине, как папа двоечника Коноплева, и носить такие же бриллианты, как мама прогульщика Климашевича, - вот тогда…
          Но как этого достичь?   

          Дона Доллорес не любила вспоминать скудные годы студенчества, когда она грызла гранит науки, а родители отказывали себе во всем, лишь бы дать образование любимой дочери. 
          Особенно стало трудно после смерти отца. Старику бы вовремя лечь в больницу, но лечение требовало денег, и больших денег… Он предпочел отдать эти деньги Дунечке на университет. Хоронили его скромно, на сельском кладбище, мать плакала: «Осиротели мы с тобой, доченька! Одна ты у меня осталась!». Будущая графиня терла платком сухие глаза. Она не могла не видеть, чем жертвуют для нее родители. Мысленно она приняла на себя обязательство добросовестно выполнить свой дочерний долг. Но потом, когда займет высокое положение в обществе. «Разбогатею – старухе найму служанку, старику поставлю красивый памятник».
          И разве теперь, много лет спустя, кто-нибудь посмеет сказать, что благородная дона де Ренар не сдержала данного слова?!
          После института отличницу Лисицину Авдотью Петровну пригласили работать в Министерство юстиции. Должность предложили невидную, но она немедленно согласилась: ведь это был хоть и маленький, но все-таки первый шаг на пути к заветным высотам – карьере и богатству.
          В Минюсте у нее в первый и последний раз в жизни появилась близкая подруга - Танька Юлаева. Это были тоже не сытные, но куда более приятные годы. Сидя в уютном кабинете, девушки разбирали жалобы граждан и большинству жалобщиков отказывали, следуя указаниям своего непосредственного начальства. А иным писали такие двусмысленные ответы, что сами хохотали.
          Танька цитировала Марка Твена – рассказ «Когда я служил секретарем», где сенатор велит помощнику как-то увильнуть от прямого ответа на вопрос о строительстве дороги:
          - «Вопрос об Индейском тракте – это очень тонкий вопрос, но если подойти к нему искусно и осторожно, то, я не сомневаюсь, мы чего-нибудь добьемся, потому что место, где дорога сворачивает с Лассенского луга, того самого, где в прошлом были скальпированы вожди племени шоуни Дряхлый Мститель и Пожиратель Облаков, является излюбленным маршрутом для некоторых людей, в то время как другие, по этой самой причине, предпочитают иной путь… Этот путь дешевле и к нему легче добраться тем, кто в состоянии до него добраться… И, учитывая все положительные стороны, предпочитаемые другими, и тем обеспечивая наибольшее благо для наибольшего числа людей, я имею основания надеяться…»
          Нет, что ни говори - бюрократия бессмертна! Ей не страшен технический прогресс!
         Квартиру снимали девушки на двоих, так было дешевле. Свободное время посвящали культурному отдыху – ходили на выставки и концерты. И им было хорошо. Даже некоторое различие во взглядах на жизнь не мешало общению, а напротив - давало повод для увлекательных дискуссий, в которых начинающие юристки оттачивали свое ораторское мастерство. 
          Из гордости Авдотья Лисицина презирала дорогие элитные кабаки, на которые у нее все равно не было средств, и говорила, что порядочной девушке там не место. Танька откровенно вздыхала о такого рода развлекательных заведениях, - но и ей они были недоступны. Танька происходила из многодетной семьи среднего достатка. Обеим выпускницам юрфака до элиты было еще очень далеко.
          Вообще-то Юлаева была тоже умная. Но не такая умная, как Лисицина! И не столь амбициозная. Она не готова была ради грядущего величия отречься от тех маленьких удовольствий, которыми тешат себя девушки из простонародья: носила дешевое колечко, ела прямо на улице жареные пирожки с ливером и даже загорала на общем пляже, где под одним кустом пили водку мужики, под другим – располагалась какая-нибудь толстая баба с выводком горластых детей… Фи!
          Зато Юлаева летом ходила загорелая и аппетитная, как шоколадка, а Лисицина – в строгой английской блузке. И никто не знал, что ей тоже хочется на общий пляж, на грязный песок, в мутноватую прогретую воду... Она твердо решила: «Нет. Вот когда у меня будет вилла на взморье – только тогда!». И шла к цели, стиснув зубы. 
          Они представляли собою любопытный контраст, который мог бы прельстить художника: Танька – скуластая, крепко сбитая, с не всегда хорошо уложенной гривой темных волос, и рядом Лисицына – высокая, тонкая, изысканная, настоящая леди! Только вот имечко «Авдотья» ее шибко угнетало. Этого она родителям так и не смогла простить.               

          А потом высшие государственные власти, в попечении своем о благе и спокойствии подданных и об охранении устоев демократии, решили закрыть одну молодежную организацию левого толка.
          И как уцелел этот островок тоталитарного прошлого в море рыночных свобод?! Данная организация была даже зарегистрирована официально в том же Минюсте, и ее активисты имели наглость выдвигать своих депутатов в муниципальный совет… Причем, ко всеобщему ужасу и негодованию, они эти муниципальные выборы выиграли!
          Конечно, избирательная комиссия тут же признала итоги выборов недействительными. Тогда проигравшая… то есть, вообще-то, выигравшая сторона обратилась в суд, что красноречиво свидетельствует о наивности выигравших. В самом деле, стоит ли обращаться к палачу с ходатайством об отмене приговора? Палач не может ничего отменить, он – только исполнитель монаршей воли.
          Но в демократическом государстве надо соблюдать все формальности, как бы это ни было бесполезно. Боже упаси нарушать права человека!..
          Короче, когда высокий суд признал решение комиссии справедливым, гуманным, законным и цивилизованным, юные враги государства распространили в интернете гнусную клевету, будто бы судьи недостаточно независимы и являются - вот именно! - лишь исполнителями монаршей воли, поскольку назначаются лично президентом.   
          С одной стороны – судьи действительно были назначены президентом, что в известной мере ограничивало их независимость. Но с  другой стороны - зачем же так резко и громко, на весь свет? Непатриотично! Может повредить имиджу государства на международной арене...
          Ну, вот эту вредную молодежную организацию и предстояло закрыть. Разумеется – согласно закону, решением того же суда. Злонамеренные журналисты не преминули окрестить данный судебный процесс: «ГОСУДАРСТВО – ПРОТИВ МОЛОДЕЖИ».   
          На процессе «О ликвидации антигосударственной экстремистской молодежной организации» Лисицина и Юлаева выступали в роли свадебных генералов – представляли интересы Минюста. Можно сказать даже – интересы государства. Более того - интересы свободы и демократии! Исход дела был до такой степени предрешен, что старых, опытных крючкотворцев решили не беспокоить; министерство послало в процесс двух юных девиц.
          На беду, представитель ответчика оказался тоже юристом, да еще и бывшим сокурсником. Войдя в зал судебного заседания, он кивнул девушкам, а Лисицину приветствовал персонально: «О, это вы, Авдотья!». И с той минуты сделался не только врагом государства, но и личным ее врагом на всю жизнь. Ну, неужели так трудно было ограничиться простым «здравствуйте»?!
          Представителю Минюста Лисициной показалось вдруг, что все в зале только и смотрят на нее, переглядываются, хихикают… Она с ужасом ощутила, что краснеет, но героическим усилием воли заставила себя снова побледнеть и следить за ходом процесса. Именно тогда она приняла еще одно важное решение – поменять имя. И ни в коем случае не на английский манер – англицизмов и так слишком много развелось, это становится вульгарным. Новое имя должно звучать изысканно, как французское или итальянское, с обязательной приставкой «де», означающей принадлежность к высшей аристократии.
          Поскольку в вердикте суда можно было не сомневаться, Юлаева откровенно зевала, рисовала в блокноте чертиков и даже строила глазки какому-то смазливому юноше из команды ответчиков. Данный юноша, наверное, подвизался в кружке художественной самодеятельности на поприще пантомимы: не нарушая тишины в зале, он уморительно изображал то гнев, то отчаяние, то удивление – как это такие красивые девушки оказались в таком неподобающем месте и в столь дурной компании?!.. Танька тихонько фыркала. Лисицина взглядом выражала ей порицание, но на Таньку это не действовало.
          Впрочем, суд продолжался не очень долго; в течение часа молодежная организация, неугодная властям, была ликвидирована.
          При оглашении решения высокого суда в зале поднялся ропот. Некоторые необразованные люди, неверно истолковав термин «ликвидация», и вовсе расстроились: «Ох, что ж это теперь будет?!».
          - А вот сейчас выведут за угол и расстреляют! – весело пошутил один «ликвидированный». Реплика была тут же квалифицирована, как неуважение к суду, и парня оштрафовали.
          …Позже его, действительно, расстреляют. И того, который строил глазки Юлаевой, расстреляют. И многих других. Но ведь это случится гораздо позже, лет через десять, когда, для спасения демократии, будут приняты соответствующие поправки к «Закону об экстремизме»! А на тот момент дерзкие слова молодого человека о том, что сейчас его выведут за угол, являлись ложью и клеветой, и высокий суд даже проявил гуманность, наказав нарушителя всего лишь штрафом, а не лишением свободы! 
          По крайней мере, так считала Лисицина, и об этом без обиняков заявила Таньке. Но Танька после процесса ходила какая-то задумчивая.

          Вскоре Лисицину повысили в должности, она стала получать неплохую зарплату и сняла отдельную квартирку.
          Прибавилось и работы. Теперь она часто появлялась на судебных процессах. Таких, например, как нашумевшее дело по отчуждению земельного участка у школы для детей с ограниченными возможностями в пользу стриптиз-клуба «Шар голубой», или о признании соответствующим закону акта приватизации профилактория, принадлежавшего ранее Федерации профсоюзов. Юрист Лисицина всегда блестяще справлялась со своими обязанностями.
          И еще – она выгодно отличалась от многих своих коллег тем, что не брала взяток. Никогда! Хотя понимала, что даже с министерской зарплаты не купить ни виллы на взморье, ни бриллиантов, ни титула. Но в высший свет будущая графиня желала войти с безупречной репутацией человека, который «никогда не крал носовых платков из чужих карманов». Если брать – так миллионы, если спать – так с королем!
          Правда, короля пока видно не было. Ну да ладно! Авдотья ждала от жизни не тихого семейного счастья, - ждала своего шанса ринуться сразу в большой бизнес, минуя малый. Тогда все короли лягут у ее ног. Она это знала. Не знала только, что однажды и в ее преждевременно иссохшей груди может заговорить сердце, которому, как известно, не прикажешь…
          В процессе работы Лисицина, как бы невзначай, заводила знакомства с юристами из коммерческих структур. Нет, ей даже в голову не приходило флиртовать с этими прислужниками крупного капитала, - они ей были нужны лишь как очередная ступень к успеху.
          Затем она постепенно вышла на их хозяев, - но и в общении с этими воротилами строго хранила имидж деловой дамы. Делала ставку не на свое женское обаяние, а на высокий профессионализм, трезвый ум и глубокие познания в юриспруденции. Давала бизнесменам ненавязчивые советы. Бросала прозрачные намеки, как обойти ту или иную норму закона. Легким касанием приоткрывала покров следственной и судебной тайны…
          Ее стали приглашать на вечеринки в узком кругу – так называемые корпоративы. Главным образом, с целью получить неофициальную юридическую консультацию. Но еще, вероятно, и для того, чтобы приручить эту неподкупную леди, которая не берет банально «на лапу». Она позволяла себя приручать медленно, как бы неохотно. Приглашения принимала через одно. За вечер выпивала не более одной рюмки вина и съедала чуть-чуть салата, игнорируя бутерброды с черной икрой.
          Конечно, ей хотелось отведать и икры, и прочих деликатесов! Но еще сильней хотелось «подняться». Стать не вровень, а выше этих мужчин, которые, заимев всего по несколько миллионов, уже мнят себя владыками мира. Для укрепления духа Лисицина повторяла про себя: «Я же не какая-нибудь Танька Юлаева!». Таньку она, кстати, давно потеряла из виду, но не сильно сокрушалась об этом.
          На элитных тусовках жены богачей щеголяли в вечерних платьях, сверкая рубинами и бриллиантами. Лисицина появлялась в классическом английском костюме, небрежно роняя фразу: «Я сегодня задержалась на службе». Драгоценностей у нее по-прежнему не было, надеть стеклянные бусы в таком обществе – равнялось самоубийству. Как-то ей пытались подарить серьги с бриллиантами… Она гордо сказала «нет» жирному миллионщику, но смягчила свой отказ обещанием прибегнуть к его помощи, если когда-нибудь ей «захочется тоже заняться бизнесом». То есть, это жирный обладатель бриллиантов думал, что леди пытается смягчить отказ, щадя его самолюбие; ведь миллионер – тоже человек и тоже мужик! В действительности Авдотья плевать хотела на его чувства. Она прекрасно знала, что делает.
         Бывало, что в уютном зале ночного ресторана или в роскошном особняке нувориша Авдотья случайно сталкивалась с кем-то из высших чинов Минюста, прокуратуры… Впрочем, случайно ли?
          Чины не подавали виду, что для них это неожиданность, лишь генеральный прокурор ухмыльнулся при виде английского костюма Лисициной. Но на другой день она заметила, что на службе к ней стали относиться с каким-то особым уважением, смешанным с завистью. А как же – ведь она, оказывается, допущена на Олимп! Вращается среди тех персон, которых никто никогда не выбирал ни в какие органы власти, - но именно в их руках и сосредоточена подлинная власть!..         
 
           Однако Лисициной пробило уже двадцать шесть, и все сильнее давил на плечи груз затянувшейся девственности. Ночами ее посещали откровенно эротические видения, заставлявшие метаться по постели в сладком бреду. Утром она вставала разбитая, словно всю ночь действительно занималась сексом. И иногда (о ужас!) – совсем не с теми, с кем следовало, с представителями «не того круга».
          Успокоительные средства не помогали, а к наркотикам Лисицина прибегнуть боялась. Даже мама что-то заметила и, во время редких приездов дочери, сокрушалась: «Бедная Дунечка! У тебя что, до сих пор никого нет?».
          Мама давно уж жила безбедно, - во всяком случае, так она сама думала и так говорила всем соседям. Ежемесячно она получала от дочери небольшое денежное пособие, которое казалось старушке невиданной роскошью. Была нанята служанка, чтобы помогать по хозяйству. Правда, Лисицина-старшая не могла сидеть, сложа руки, видя, как кто-то за нее вкалывает на огороде. Поэтому они вдвоем со служанкой окучивали картошку, дергали сорняки, а потом вместе пили чай из самовара и вспоминали славное колхозное время, когда «все было».   
          Старушка, безусловно, гордилась успехами своей девочки, умом, красотой, строгим поведением... Но что-то подсказывало этой простой крестьянке, что Дунечка платит за свое продвижение вверх непомерно большую цену. В небогатом словарном запасе дуниной мамы не было нужных слов, чтобы выразить смутное беспокойство о судьбе дочки, у которой, казалось, все складывается так замечательно. Но про себя старушка подумывала, что пора бы Дунечке «встретить человека» и «выйти замуж, как все». В самом крайнем случае, можно пожить с мужчиной и «так», а обвенчаться после, когда ребеночек...
          Чего мать Авдотьи не допускала категорически – так это мысли, что никогда не дождется внуков.

          Среди финансовых тузов был один… Про него говорили – «бывший криминальный авторитет», однако то была не вся правда. Криминальный авторитет – да. Но - не бывший. Войдя, точнее - вломившись в так называемый высший свет, он сохранил и свой прежний круг общения. Сквозь тонкий слой светской лакировки явственно проглядывали зековские манеры. Официальных судимостей насчитывалось у него три – за разбой, за убийство и за побег, а реальных преступлений было, конечно, больше. Комплекцией он напоминал бурого медведя, морда просила кирпича, одевался довольно-таки безвкусно: на мощной шее не сходился воротник розовой рубашки и сверкала златая цепь, как «на дубе том». Классическая карикатура на классического буржуя! И фамилия – Кулаков. 
          Но смеяться над этим человеком было опасно. Его верная братва могла за него порвать пасть кому угодно. Тем более что он, в отличие от цивилизованных собратьев по бизнесу, никогда не бросал своих - вытаскивал из тюрьмы, помогал деньгами.
          И вот это нелепое и страшное существо посмело глаз положить на непорочную чиновницу Минюста Лисицину!..
          Он сказал ей об этом без обиняков на одном из корпоративов, когда изрядно подвыпил: «Ты красивая баба, Дунька, отдайся – озолочу!». Лисицина отшатнулась в ужасе, который наполовину лишь был притворным. Но в мозгу ее тем временем уже крутилась отлаженная машинка – взвешивались все «за» и «против». «Озолотить-то озолотит, да, - но как это отразится на моей репутации? Чрезмерное воздержание вредит здоровью, пора завести мужчину, да, - но ведь от него потом не отвяжешься!».
          При том – было в этом медведе что-то необъяснимо притягательное, какая-то мистическая первобытная сила, - многие бабы на него «западали». Только вот Лисицина никогда не считала себя бабой. Она была леди. И привычка к осторожности победила.
          Но Авдотья не хотела признаться сама себе, что нагнал на нее страху не столько сам Кулаков, сколько то темное и горячее, что поднялось вдруг к горлу из самых глубин ее женского естества. Темное и сладкое, словно дорогой кофе с ароматом миндаля… Почти бегом она спустилась в холл. Там торчал охранник одного из гостей – высокий блондин с безукоризненным профилем. Не зная даже, как зовут парня, Лисицина кинулась к нему: «Увезите меня отсюда!».
          - Прямо сейчас?
          - Прошу вас!
          И он пренебрег своими служебными обязанностями, за что на другой день был уволен. Он распахнул перед нею дверцу машины своего шефа. Они мчались сквозь ночные огни неспящего города, как в кино, как в волшебном сне. Красавец, сидевший за рулем, не мог объяснить, почему он все прибавляет и прибавляет скорость… Но Авдотья не спрашивала. А когда подъехали к ее дому и из груди красавца вырвался огорченный вздох, Авдотья, неожиданно для себя, вдруг произнесла: «Может, зайдем ко мне?».
          И случилось то, что случилось.

          Его звали Дмитрий. Он был, действительно, очень хорош собою и неглуп, но совершенно без амбиций. То есть, он сознательно не желал карабкаться по карьерной лестнице вверх, ломая ногти. Даже образование не закончил, - бросил с третьего курса. Кстати, тоже юрфак.
          С другой стороны, мужского гонору у него было предостаточно: Дмитрий наотрез отказался от предложения Лисициной подыскать для него высокооплачиваемую работу и, спустя неделю, устроился тренером где-то в третьеразрядном спортклубе на окраине. Была у него потрепанная машина, на ней и ездил. Жил в какой-то общаге и в свое жилище не приглашал, - наверное, обстановка там была не ахти… О том, чтобы переселиться к Авдотье, разговору не было никогда. 
          Приезжая к Лисициной два-три раза в неделю, Дмитрий никогда не ставил свой драный автомобиль у ее подъезда, а загонял в соседнюю подворотню; Авдотья ценила эту молчаливую деликатность. Но сначала они созванивались, - Дмитрий всегда хотел быть уверен, что она желает его видеть и ждет. Подарков от дамы не принимал, сам приносил только цветы. Или, иногда, фрукты. 
          В общем, сложились вполне современные «свободные отношения» без всяких взаимных обязательств. Так они оба думали днем. Но ночи были упоительны, и слово «люблю» вырывалось нередко как-то само собою…
          В своем кругу Лисицина не скрывала, но и не афишировала тот факт, что завела любовника. Она даже появлялась с ним иногда на каком-нибудь вернисаже или в театре. Правда, никто не знал, что под ручку с нею идет первый мужчина в ее жизни. А, если б узнали, все равно не поверили бы. Знал ли сам Дмитрий, что ему удалось, как в старинном романе, «сорвать цветок невинности»? Быть может – да, а быть может – нет. Они никогда об этом не говорили. Насладившись друг другом, они рассуждали об искусстве – Дмитрий, как выяснилось, любил античность и японские гравюры шестнадцатого века.
          Еще иногда Дмитрий говорил о спорте, точнее, о боевых искусствах. У него был какой-то пояс каратэ, он с уважением называл имена людей, неизвестных ни в мире высшего чиновничества, ни в мире бизнеса. Но, в конце концов, мужчине позволительно иметь собственные причуды!   
          Авдотья даже похорошела, что не осталось незамеченным. И, ладно бы, только на работе… Мама тоже обратила внимание.
          - Дунечка, ты, конечно, взрослая, поступай, как хочешь, - бесхитростно сказала старушка, когда сидели за самоваром. – Но, все же, ты бы мне его показала, а?
          - Кого?
          - Кавалера. Ты уж прости…
          - Мама, ты ошибаешься, нет у меня никаких кавалеров, - отмахивалась Лисицина. - Мне не до этого, ах, столько работы!..
          - Работа – не волк, - возразила старая крестьянка, которая весь свой век трудилась, не покладая рук, - а жизнь-то одна! Тебе бы пожить, доченька…
          И столько сердца вложено было в это слово «пожить», что Лисициной на мгновение показалось, будто тайная нить тянется от ее мамы к Дмитрию. Ну, прямо созданы они друг для друга – прекрасный зять и самоотверженная теща!.. Авдотья даже затрясла головой, прогоняя наваждение. Ясно стало одно: ни в коем случае нельзя знакомить любовника с мамашей, потому что тогда вопрос о браке станет неизбежным. Да, Дмитрий, с точки зрения мамы, «завидный женишок» - красивый, рослый, не пьет… Но, с точки зрения будущей бизнес-леди с приставкой «де» к аристократической фамилии - кто он, вообще, такой?! Несчастный охранник, студент-недоучка, учитель физкультуры в неблагополучном квартале! И главное – его все устраивает, он не стремится занять более высокое положение в обществе! Вообще не стремится ни к чему!! Что он может дать утонченной женщине?!
          При очередном свидании с любовником Лисицина с трудом подавила в себе желание наорать на Дмитрия. Он бы не понял… А, если б понял, то еще хуже. Потому она была особенно нежна со своим мужчиной и искусно уклонялась от вопросов о маме: «Да, у мамы все хорошо. Да, картошку они уже посадили. Нет, не надо ни поправлять забор, ни ставить сарайчик, - приезжали родственники, все сделали!».
          В действительности никаких родственников не существовало, Авдотья просто нанимала рабочих.

          «Кавалер» Авдотьи мало интересовался ее карьерой. Это и уязвляло, но одновременно и радовало, ибо Лисицина далеко не все могла и хотела объяснять.
          Например, почему успешная чиновница вдруг исчезает из любимого министерства и всплывает на каком-то консервном заводе в должности юрисконсульта? Наивные люди даже могли подумать, что она в чем-то провинилась и ее «попросили» с прежней работы. Однако мнение наивных Лисицину мало беспокоило, а из Минюста она уволилась по собственному желанию, тепло простившись с сослуживцами и начальством: ведь и на новом месте ей могли пригодиться прежние связи.
          Другой вопрос – что она забыла на консервном заводе?
          К описываемому моменту Лисицина Авдотья Петровна уже имела хорошую трехкомнатную квартиру и хороший автомобиль. Но не имела пока хороших бриллиантов, хорошей виллы на взморье и хорошего счета в швейцарском банке. Пора было превращаться из чиновницы в бизнес-леди и добывать капитал.
          Впрочем, юридические познания, опыт работы и чистая репутация – тоже своего рода капитал. Так почему бы не пустить его в оборот?
          Директор консервного завода, ярый поборник рыночной экономики В.В. Шавочкин затеял в свое время так называемое «акционирование» предприятия. Он сумел убедить рабочих, что, получив по несколько акций, они тут же станут «совладельцами»: смогут принимать участие в управлении заводом, распределении прибыли и т.п. Притом, проворачивая аферу, он консультировался с Лисициной, специально ради нее собирая корпоративы, и много раз предлагал ей деньги. От наличных Авдотья отказалась, однако выговорила себе должность юриста предприятия, ибо прекрасно поняла, что афера, затеянная Шавочкиным, действительно сулит прибыль… Но не всем работникам завода, а лишь немногим избранным. И стало так!
          В качестве частного лица Авдотья Петровна сразу почувствовала себя свободнее. В самом деле, что за жизнь у некоторых ее бывших коллег: бери втихаря на лапу - и каждый раз бойся залететь… Мало того - еще и делись левыми доходами с вышестоящим начальством. А, если вышестоящий однажды слетит со своего кресла, так он и тебя за собой потащит!.. Другое дело – легальный бизнес. Или – почти легальный, скажем так.
          Рабочим-держателям акций полагались так называемые дивиденды, то есть часть прибыли предприятия. Первые дивиденды были выплачены в полном объеме, работяги прыгали от восторга и готовы были целовать своего директора. Находясь в состоянии эйфории, они легко согласились принять «некоторые незначительные изменения» в Устав акционерного общества, предложенные юристом Лисициной. В суть изменений никто особо не вникал.
          Следующие дивиденды директор предложил направить на строительство профилактория для работников. Рабочие согласились, потому что им пока хватало зарплаты. Директор построил профилакторий, потратив на строительство часть удержанных дивидендов, остальное присвоил. И поделился с некоторыми приближенными, без которых афера не могла быть осуществлена. В числе приближенных оказалась, естественно, Лисицина. Однако она и тут отказалась от наличных, а потребовала себе акций из резервного фонда. Для того она и протащила изменения в Устав: если раньше там присутствовали ограничения по количеству акций, находящихся на руках у акционера, то теперь эти ограничения были сняты!
          В третий раз, чтобы «успокоить толпу», Шавочкин снова выдал часть дивидендов, но посетовал, что наступают тяжелые времена и поэтому половину денег, причитающихся рабочим, надо бы потратить на модернизацию предприятия… О, для пользы тех же рабочих! Надо внедрить новые технологии, чтобы продукция завода была конкурентоспособной, чтобы получать прибыль, чтобы люди не лишились рабочих мест… Народ вновь поверил.
          И вот наступили обещанные «тяжелые времена», в значительной мере спровоцированные самим Шавочкиным. Рабочим стали задерживать зарплату, они, понятное дело, возмущались, но им во всех инстанциях отвечали: «У вас, ребята, акционированное предприятие, вы – держатели акций и совладельцы, вот сами и разбирайтесь!». Народ начал увольняться.
          При увольнении, чтобы подписать работнику «обходной» и выдать расчет, в бухгалтерии требовали сдать акции. Никто не знал, законно ли это требование, - но сдавали, чтобы поскорее рассчитаться и принести в семью хоть какие-то деньги. Акции, изъятые таким образом, поступали опять же в резервный фонд и распределялись между «своими».
          Потом в цеха пришли какие-то люди, представились сотрудниками электросетей и заявили, что за неуплату будут отключать на заводе электричество, - тогда уж точно ни работы, ни зарплаты! И огорченный Шавочкин предложил своим рабочим-акционерам продать профилакторий, чтобы расплатиться с сетями…
          Профилакторий за символическую цену приобрела Авдотья Лисицина. Не просто так, а создав некий благотворительный фонд для реабилитации лиц, перенесших заболевание энцефалитом. При том, что главной медицинской проблемой региона вот уже много лет являлся туберкулез, а про энцефалит и слыхом не слыхивали! Данное обстоятельство позволило ей через пять-шесть месяцев закрыть благотворительный фонд и перепродать очень дорого эту недвижимость в частные руки. Новый хозяин сделал там шикарный бордель.

           Лисицина оставила за собой городскую квартиру, но жить переехала в элитный поселок, где приобрела неплохой особнячок. Новоселье отпраздновала сначала в узком кругу знакомых - бизнесменов, юристов и прочих «нужных» людей, а затем – вдвоем с Дмитрием. Он удивленно поднял брови, осматривая ее новое жилище, - и опять ни о чем не спросил. Тут впервые ей пришло в голову, что он не хочет знать об источниках ее богатства, и она сказала себе: «Вот и хорошо!». Они были любовниками уже несколько лет, но так и не стали друзьями...
          Тем временем дела на заводе шли все хуже и хуже, консервов давно не выпускали под тем предлогом, что всюду кризис - то нет сырья, то нет материала для изготовления консервных банок. Производственные площади сдавали в аренду под склады, за счет арендной платы работягам иногда давали немножко денег, но задолженности по зарплате росли.
          Всякий раз, когда работяги поднимали скандал, дирекция им напоминала, что они – не просто работники, а совладельцы, и посему должны не только требовать, но и нести груз ответственности, - и вымогала согласие рядовых держателей акций на продажу очередного объекта, принадлежавшего предприятию. Так, за четвертую часть его истинной стоимости, был продан санаторий, где когда-то поправляли здоровье ветераны труда, турбаза вместе с инвентарем, и т.д. и т.п. Рабочим перепадало немножко денег для частичного погашения долгов по зарплате, но основную выгоду получали те, кто успевал вовремя оказаться «у корыта» и задешево отхватить кусок от общего пирога. Лисицина была в их числе.
          Наконец несколько работяг собрались и, как умели, нацарапали заявление в суд. Однако в суде коллективную заяву не приняли и велели писать «каждому за себя». Работяги послушались и подали заявления «каждый за себя». В одном из таких заявлений в частности говорилось:
          «…При реорганизации нашего предприятия в акционерное общество, был принят Устав, согласно которому акции распределялись пропорционально трудовому вкладу каждого работника. То есть должны были учитываться: стаж работы, вредность производства и заработок. В понятие «заработок» входят и надбавки, положенные работнику в связи с ответственностью занимаемой должности.
          Однако впоследствии были внесены в Устав изменения, введен какой-то еще «коэффициент ответственности» в качестве отдельного показателя, чтобы директору и нескольким лицам из его окружения досталось как можно больше акций, а рабочему коллективу – как можно меньше. И вот эти несколько лиц теперь все решают на собрании акционеров, потому что в Уставе сказано: «одна акция – один голос».   
          Далее: при акционировании оставался невостребованный пакет акций, именуемый резервным фондом. Каждый акционер имеет право голоса в объеме своего пакета акций, а невостребованный пакет акций права голоса никому не давал. Но теперь, согласно изменениям в Устиаве, акции из резервного фонда «могут быть распределены среди вновь прибывших или среди особо отличившихся работников». Кому и сколько распределять - решает Шавочкин . Поэтому значительную часть этих акций получила юрист Лисицина, которая во всем поддерживает администрацию и никогда не защищает интересы рабочих…»
          Когда знакомый судья показал Лисициной заявление, она поначалу отнеслась к этому спокойно. Тем более, что сам же работяга невольно подтверждал: афера совершалась законно, то есть по Уставу акционерного общества, с учетом изменений и дополнений, за которые сами же рабочие и проголосовали:
          «…На конференции, при ознакомлении с Уставом, никто из рабочих не задавал вопросы докладчику, потому что тогда мы еще верили в добрые намерения руководства. Доклад составлял 16 печатных листов Устава плюс комментарии к нему. На руки текст Устава не давали, - ведь, изучив его, люди могли бы заметить там много положений, которые ущемляют интересы работника. А при восприятии доклада на слух простые рабочие там никаких подвохов не заметили – и проголосовали. Тем более, что некоторые явились на конференцию прямо с работы, из вредных цехов, не отдохнувшие…».
          Получается, так или иначе – а согласились! Что «не отдохнувшие» - это уж их проблемы. А насчет выдачи текста на руки, – так ведь никто тогда и не требовал, и нечего теперь после драки кулаками махать…
          Но вдруг равнодушный взгляд Авдотьи словно споткнулся о последнюю фразу:
          «…Когда нас убеждали стать «совладельцами предприятия», мы не могли даже предположить, чем обернется для нас это акционирование! Мы не понимали тогда истинного трагического значения таких слов, как «капитал», «бизнес», не знали, что такое – жить в мире бизнеса, когда во главу угла поставлено личное обогащение немногих. Мы не знали, что при капитализме, если даже рабочий и становится мелким собственником, то всегда рядом охотник на эту собственность – крупный хищник. Крупный стремится поглотить мелкого».
          Далее следовали, как положено, исковые требования заявителя, изложенные весьма толково. Но это было уже неважно для начинающей бизнес-леди. Она узрела пред собою классового врага - противника рыночной экономики, свободы предпринимательства и истинной демократии! И постаралась запомнитьа его фамилию – Зайцев.

          То, что рабочие в суде были «каждый за себя», лишало их возможности скинуться и нанять, одного на всех, хорошего адвоката. А интересы руководства завода в суде представляла, естественно, Лисицина. Мало того, что она знала законы и, соответственно, знала, как их обходить, - так она еще лично знала работников суда и прокуратуры со всеми их слабостями и пороками! Знала, кто падок на банальную лесть, кому попросту нужны деньги, кто хочет, подобно ей, распрощаться с государственной службой и уйти в бизнес…
          Перебирая соответствующие струны души этих не очень стойких людей, Авдотья Петровна легко выиграла все процессы и в награду снова потребовала акций. Но где их взять?
          - Не держите меня за девочку, - сказала она Шавочкину тет-а-тет. Это был тот редчайший случай, когда она допустила в разговоре вульгарность. – Не держите меня за девочку, вы всё знаете, и знаете, что я знаю! Рабочие живут впроголодь и дрожат, что завтра будет еще хуже, чем сегодня. Скажите им, что сегодня их акции стоят еще чего-то, ну, к примеру, пять долларов, а назавтра вообще ничего не будут стоить, - быдло поверит. Заберем у них акции и сосредоточим в своих руках – тогда не придется больше проводить этот театр с собранием акционеров. Потом приватизируете завод и начнете восстанавливать его, – но уже для себя… Для нас!
          Последние слова Шавочкин, кажется, истолковал превратно, потому что резво поцеловал Лисициной ручку и посмотрел масляными глазками. Но юрист предприятия ответила ему очень прохладным взглядом. «Мы» в данном случае означало не союз женщины и мужчины, а союз угнетателей против угнетенных.
          И вот, с помощью нескольких хозяйских приспешников, по цехам пустили слух, будто предприятие стоит на грани банкротства (что почти соответствовало действительности), и надо, пока не поздно, избавляться от акций. Спасибо доброй дирекции завода, которая соглашается скупить акции по пять долларов за штуку! На пять долларов можно на рынке взять картошки, морковки и даже куриных косточек для бульона… Вообще можно жить целую неделю, при разумной экономии. Бегите бегом в бухгалтерию сдавать акции, а то там, наверное, уже очередь! И, кстати, завтра акции будут принимать уже не по пять долларов, а по три. Или по два с полтиной…
          Многие работники, в самом деле, бегом побежали в бухгалтерию. Но не все. К примеру, тот же Зайцев сказал, не сдаст свои четыре акции, даже если они завтра не будут стоить ничего, а оставит себе на память. «Я завещаю их своим детям, - пояснил он, - как доказательство, что никогда нельзя верить капиталистам!».
          Зайцев агитировал и других рабочих не сдавать акции, говоря, что буржуи ничего не делают просто так, и, раз Шавочкин с Лисициной что-то скупают по дешевке, значит это «что-то» являет собой реальную ценность. Или станет ценностью в ближайшее время.
          У смутьяна нашлись последователи. Это становилось не то, чтобы опасно, но неприятно.
          В какой-то момент Авдотья поймала себя на том, что думает о Дмитрии, как о человеке, способном убить другого человека просто руками, без оружия и почти без следов насилия… Но тут же отвергла эту мысль, фыркнув про себя: «Глупости!». Дмитрий никогда ни в чем не отказывал своей любовнице, потому, что она никогда не просила его ни о чем таком… где можно нарваться на отказ. На этом, собственно говоря, и держались их отношения - по взаимному умолчанию.
          Кулаков? Тоже отпадает. Мало того, что он захочет своей награды, и отнюдь не деньгами, он просто не поймет: серьезная женщина, которую он ставит столь высоко – и простой рабочий! Разные весовые категории. Вот если бы Лисицина велела ухлопать, к примеру, шефа налоговой инспекции – тогда бы другое дело.       
          Может, намекнуть Шавочкину – пусть сам разбирается со своим рабочим, как мужчина с мужчиной?.. Но, с другой стороны, какой мужчина из Шавочкина?!
          Счастливый случай избавил А.П. Лисицину от этой головной боли.
          Главбух, державшая сторону дирекции, попросила у Зайцева акции, «чтобы сверить номера», а потом кинула бумаги в сейф и демонстративно заперла на замок. Как она позже призналась в узком кругу: «Просто хотела пошутить!». Зайцев, вокруг которого в последнее время развернулась кампания травли со стороны администрации, шутки не понял, перепрыгнул через барьер, отделявший бухгалтерский стол от места для посетителей, и стал отбирать у бухгалтерши ключ от сейфа. Бить он ее не бил, но она подняла такой дикий крик, словно с нее сдирали скальп. На крик сбежался весь админперсонал… А потом Лисицина просто поговорила с городским прокурором за чашкой кофе – и Зайцеву приклепали покушение на грабеж в особо крупных размерах.
          Главбуха признали потерпевшей и заставили наизусть выучить новую версию случившегося: Зайцев пришел, сделал вид, будто намерен сдать свои акции по 5 долларов, усыпил бдительность сотрудников бухгалтерии, а сам ринулся в сейф и хотел забрать деньги и ценные бумаги, принадлежащие предприятию, то есть обокрасть своих же товарищей – ведь все они «совладельцы»… Лисицина, будучи теперь гражданским юристом, не могла официально поддерживать обвинение в уголовном суде, но ее речь в качестве представителя предприятия была признана блестящей. Правда, Зайцев крикнул со скамьи подсудимых: «Вы что, с ума сошли?!», но его тут же под конвоем удалили из зала, и после этого уже никто не мешал отправлению правосудия. Приговор гласил: двадцать лет лишения свободы с конфискацией. Кто сказал, что у подсудимого нечего конфисковывать? А те четыре акции?..   
          Кстати, они потом достались Лисициной.

          Дальше было проще. Когда первый шаг сделан, стартовый капитал приобретен, главное – следить за его стабильным ростом. Недаром говорят, что «деньги липнут к деньгам».
          Верная своим принципам Авдотья Петровна вела легальный бизнес. Блестящие познания в юриспруденции и знакомства с нужными людьми помогали ей вовремя появляться там, где можно было дешево купить то, что впоследствии дорого продавалось. Лица, стоявшие на более низких ступенях социальной лестницы, стремились ей угодить – кто из страха, кто из корыстной надежды на награду. Так, хватило устного пожелания Авдотьи Петровны, высказанного в неофициальной беседе, чтобы аукцион по распродаже бывшего колхозного имущества в некоем селе состоялся на сутки раньше, чем положено. Вследствие чего из всех потенциальных покупателей явился лишь доверенный госпожи Лисициной, - ему и досталось все добро. А уже на следующие сутки все эти сеялки-веялки были выгодно перепроданы одному «новому землепользователю». Так опытный вор-домушник никогда не оставляет у себя краденых вещей, особенно тех, которые имеют индивидуальные признаки, заводские номера…            
          Бизнес-леди не брезговала ничем, но ее ручки всегда оставались в белых перчатках, и к ним не пристало ни соринки. В деловых кругах ее считали образцом элегантности не только в одежде, но и в умении наращивать капитал.
          Появились и счета в заграничных банках, и вилла на берегу теплого моря - все шло по плану. А то, что мама отказывалась от переезда на эту виллу и упорно жила в деревне, где она могла раз в неделю посещать могилку отца, пожалуй, было и к лучшему. Примерная дочь Авдотья поддерживала мамашу материально и иногда даже навещала, тратя свое время, которое, как известно, - деньги. Кто может требовать большего? Старушка была относительно здорова и говорила, что вполне счастлива.
           И вдруг все оказалось под угрозой! Опасность подкралась незаметно, подкралась изнутри. В один далеко не прекрасный день Авдотья Лисицина поняла, что она беременна.
          Ей было плохо, кружилась голова, все время тошнило… Что с того? – у «железной леди» в строгом английском костюме хватило бы мужества вынести что угодно, если бы это входило в ее планы. Но ребенок – именно сейчас, когда большой бизнес только начинается, когда вырисовывается на горизонте еще только первый миллион, когда нет времени даже отдохнуть недельку на своей вилле!.. Внебрачный ребенок или, что еще хуже, брак с голодранцем - и, притом, с красивым мужчиной!.. Как это будет выглядеть? «Купила себе мужа» - скажут. Кому докажешь в деловых кругах, что не все мужчины продаются?!         
          Ко всему прочему, Лисицина рассматривала свое положение холостой женщины тоже как своего рода капитал. Резервный. Согласно плану она, конечно, должна со временем вступить в брак, - но только на своих собственных условиях! Чтобы замужество упрочило ее положение в деловом мире, открыло перед ней новые возможности для обогащения и возвышения. А до тех пор ее безбрачие пусть служит приманкой для партнеров по бизнесу, - и пусть каждый из них тешит себя надеждой, что может добиться благосклонности леди, если будет с ней достаточно мил, то есть, попросту говоря, будет полезен ее бизнесу. А какая польза от Дмитрия?!
          Лисицина ни минуты не колебалась. Да, она избавится от нежеланного плода, тихо и быстро, в хорошей клинике, где персонал умеет молчать. Ребенок у нее будет только тогда, когда она этого захочет сама. Когда ей это будет удобно, выгодно. И, конечно, не от такого мужчины. О, да, виновник ее нынешнего положения физически здоров и хорош собою, от него может пойти сильное потомство, - но он не подходит! НЕ ПОДХОДИТ – и все!!
          Ей было слишком плохо. Кроме физических страданий жгла еще и обида. На этих мужчин, которым все – только в удовольствие, а расплачивается женщина. На персонально Дмитрия, который мог бы стать таким подходящим производителем и даже законным мужем, если бы был хоть бизнесменом средней руки, но он НЕ ХОЧЕТ! Да хочет ли он вообще жениться, если ни разу об этом не заикнулся?!
          Получилось ужасно глупо и неудачно: Дмитрий явился именно в тот момент, когда Лисицина себя уже «накрутила»… И она, не сдержавшись, обрушилась на него с упреками.
          Но ее натиск не встретил никакого отпора.
           - Нам нужно расписаться! – заявил Дмитрий, как только понял, в чем дело. А потом, видя откровенно злое лицо Авдотьи, заговорил каким-то заискивающим тоном, каким не говорил раньше никогда. Так говорят с больными… Или с беременными.
          - Ты только не волнуйся, Дунечка, не волнуйся, все будет хорошо, вот увидишь, но ты не нервничай, тебе это вредно и ему это вредно… Мы сейчас быстро распишемся, а банкет сделаем потом…
          - Какой банкет?! – заорала Лисицина, как последняя базарная баба.
          - Ну, хорошо, можно без банкета.
          - Дурак! Ты хоть понимаешь, что мне предстоит операция?! Мне надо избавиться от этого!
          - Зачем? Ведь мы же поженимся!
          Он пытался ее обнять, но она грубо сбросила его руки со своих плеч:
          - Не строй идиота! Я не могу выйти за тебя!!
          Наступила краткая пауза…
          - А, собственно, почему? 
          - Потому, что ты – никто!
          - Я – отец ребенка! – рявкнул он, потеряв, наконец, терпение. – Я имею право решать, так же, как и ты! И я хочу, чтобы ты его родила!
          - Никогда!!
          В ее крике звучала ненависть, лицо исказилось. Пальцы рук непроизвольно скрючились, как когти совы.
         Отступив на шаг, Дмитрий с минуту смотрел на нее молча, что-то обдумывая. Потом сказал, холодно и твердо:
          - Думаю, твоя мама не одобрит. Думаю, она хочет внуков. Тебе уже тридцать. Надо родить. Пора.
          - Не впутывай сюда мою мать!! – Не смей!!.. – Авдотья уже визжала, срывая голос. Но на мужчину это больше не действовало. – Уходи! Убирайся!! И чтоб ноги твоей больше не было!..
          - Ладно, только ты успокойся. Я ухожу. Потом мы с тобой…
          - Не будет никакого «потом»! Не будет никакого «с тобой»!!..
          - Хорошо, Дуня, до свидания.
           Он аккуратно затворил за собою дверь. И в следующий момент Лисицина догадалась, что он намерен сделать.
          Раздумывать было некогда. Даже тошнота, мучившая ее весь день, куда-то исчезла. Став снова «железной леди», почти спокойно набрала она номер мобильника Кулакова:
          - Здравствуйте. Да, угадали, это я, И мне нужна ваша помощь… в серьезном деле. Есть некая автомашина зеленого цвета, весьма подержанная, которая движется сейчас в направлении…
          Она назвала шоссе, ведущее в сторону маминой деревни, сказала, где поворот на проселочную дорогу, продиктовала номер автомобиля. Стало легче. Дмитрия надо остановить. Вычеркнуть из памяти, вычеркнуть из жизни. Он был полезен, но теперь он больше не нужен. Как и его ребенок. Решено. Кончено. Все!
          Потом она позвонила в клинику и договорилась. Ее там поняли с полуслова.   

          Ночь она спала почти хорошо. Лишь под утро приснился какой-то мутный сон. Будто бы идет она по длинному коридору, сильно похожему на тюремный, и навстречу ей попадаются знакомые судьи, адвокаты, прокуроры, бизнесмены, - все, кто, недавно или давно искал ее милости, добивался знакомства с нею, расточал комплименты ее красоте, уму, умению вести дела… И каждого из них она просит остановить зеленую автомашину, и каждый в ответ лишь взмахивает руками и растворяется в серой дымке. А в конце коридора стоит блестящий металлический стол, - в студенческие годы Лисицина видела такой в одном неприятном месте, где проходили практику по судебной медицине… На столе, скрестив ноги, сидит небритый Кулаков в драной тельняшке, но с неизменной золотой цепью на шее, и гнусаво поет: «На мене сошелся клином белый све-ет! С того света, с того света всем приве-ет!».
          Авдотья Петровна открыла глаза. Приподнявшись на локте, она несколько секунд вглядывалась в предрассветный мрак, задавая себе вопрос: «В самом деле, что это вчера на меня нашло? Почему было не обратиться к другим? Например, высокопоставленный офицер полиции имярек - у него такие возможности!.. Или руководитель крупной фирмы NN – у него целый штат охранников, фактически, частная армия, и ему дела нет до законов государства... Связалась с бывшим зеком - зачем?».
          Но в следующую секунду Лисицина сама же себе ответила: «А затем!». И, вновь ощутив тошноту, откинулась на подушки.
          Нет, выбор сделан верно. Все остальные, да – все, все, все! – предали бы ее при первой опасности или стали бы потом всю жизнь шантажировать. Только Кулаков мог сказать «да», совершить убийство и забыть; для него это – эпизод.
          Впрочем, Лисицину-то он не забудет и, вероятнее всего, придется отблагодарить его своим телом. Ну, так что же? Сейчас думать об этом рано. А потом… Кто знает, может быть, это даже не лишено приятности, не зря же виснет на нем столько благополучных, законопослушных дам! Но что за телефонный звонок в этакую рань?..
          Мелодично запел мобильник на туалетном столике. Платиновый корпус, неброская золотая гравировка в виде маленькой изящной лисички… Не взять телефон было невозможно – этот номер знали немногие и звонить могли только по серьезному делу.
        - Алло… - нехотя произнесла бизнес-леди. И в следующий момент на нее обрушился поток мата! На другом конце города бушевал Кулаков.
          Поначалу она ничего не поняла. Он кричал, что она его «подставила», «опустила» и «вообще сука», что он много повидал на своем веку, но такого ему бы не устроил «даже беспредельщик последний»… Чтоб она забыла номера его телефонов и вообще не смела показываться на глаза…
          Все это так обильно было пересыпано нецензурщиной, что изысканные уши Лисициной едва не увяли. Лишь потом, когда в телефоне послышались гудки, до Дунечки стало доходить, что словосочетание «твою мать», он произносил вовсе не как ругательство.
          Стало холодно. Бизнес-леди накинула на плечи халатик, отороченный мягким лебяжьим пухом. Мобильник снова запел, и она подняла телефон жестом обреченного. Звонил заместитель прокурора:
          - Авдотья Петровна, вы? Простите за столь ранний звонок. Я звоню из морга. Тут…
          Он мог бы не продолжать – Авдотья все уже поняла. Не успев перехватить Дмитрия на пути в Патрикеевку, головорезы Кулакова решили «грохнуть» его на обратном пути, когда будет возвращаться в город. В конце концов, не все ли равно? То, что в обратный путь Дмитрий выехал не один, а с какой-то старухой, для киллеров роли не играло. Будь в машине молодая девушка или ребенок, они бы, может, еще подумали… Хотя, возможно, и нет. Но старуха – зачем и кому она вообще нужна?! Ей и так на погост пора! Чуть раньше или чуть позже…
          Дмитрий открылся будущей теще, дунечкина мама мчалась с ним в город, чтобы уберечь дочь от неверного, по мнению матери, шага, машина на полном ходу налетела на ствол дерева, непонятно откуда взявшегося на дороге... То есть, вполне понятно!
          На трупе мужчины, находившегося за рулем, в кармане куртки, обнаружили водительское удостоверение... и фотографию Авдотьи Петровны. Это позволило зампрокурора предположить, что и погибшая старушка может иметь какое-то отношение к…
          Лисицина слушала молча, с каменным лицом, словно ее здесь, в пустой квартире, мог кто-то видеть. Изредка кидала реплики «да», «хорошо», «приеду». При этом ей становилось почему-то все холоднее и холоднее, и она все плотнее закутывалась в халат. В голове роилось множество мыслей, но доминировала одна: как бы там ни было, Кулаков никогда не выдаст ее правоохранительным органам государства, потому что не уважает он государство; главное – самой не выдать себя. Надо держаться так, чтобы никто не догадался!
          Бизнес-леди оделась, причесалась, сделала макияж и, сцепив зубы, чтобы побороть новый приступ тошноты, поехала в морг.

          Мамашу похоронили рядом с отцом. Было море цветов. Священник читал молитву, оркестр играл похоронный марш. Прилегающая к сельскому кладбищу проселочная дорога была забита черными лимузинами - из вежливости приехали лица, которые никогда бы и не взглянули на деревенскую старушку в платочке, не будь та старушка мамой миллионерши!
          Лисицина стояла у гроба с выражением глубокой скорби на благородном челе. В притворстве не было нужды – она действительно чувствовала себя мерзко. В какой-то момент ей почудилось, будто плод внутри шевельнулся… Она даже мысленно не называла его ребенком; плод, нежеланный и ненавистный, обреченный на казнь еще до рождения – вот что это такое!
          Именно чувством ненависти была окрашена для страдавшей от токсикоза Лисициной вся процедура похорон. О смерти матери Авдотья думала мало. Накануне она тайно сделала заказ в одной из частных сыскных контор – заснять похороны Дмитрия. Со всеми подробностями. И сейчас злорадствовала в душе – никто не придет проводить в последний путь этого голодранца, его закопают, как собаку! Вот кончится это все, она вернется в свой особняк, останется, наконец, одна, включит видеозапись – и уж тогда в полной мере насладится зрелищем посмертного унижения своего экс-любовника!..
          Но кадры, сделанные скрытой камерой, больно ударили по самолюбию бизнес-леди. Вокруг могилы Дмитрия стояла толпа. Какие-то хмурые парни, сильные и поджарые, словно степные волки. Рослые девушки – явно не любовницы. Шпанистого вида подростки, впрочем – некоторые с родителями. Несколько молодых ребят в военной форме, поверх которой небрежно были накинуты гражданские куртки… Рыдали две пожилые женщины – молодые стояли молча. Понятно – никакого оркестра, это удовольствие стоит денег. Только чуть-чуть цветов и дешевые искусственные венки с лентами: «От друзей и одноклассников», «От благодарных учеников», «От федерации каратэ». Папа одного из подростков произносил речь, - слышно было плохо, тут звукозапись подкачала, но лица собравшихся были красноречивее всяких слов: эти люди потеряли близкого друга и наставника. У Дмитрия были друзья. У него была своя жизнь, свой мир, и в том мире он занимал не последнюю ступень иерархической лестницы. А даме сердца, столько лет делившей с ним ложе, туда не было доступа!
          Авдотья словно забыла, что она никогда и не стремилась ни в какие миры, кроме одного – того, где царствует капитал. «Я была для тебя игрушкой, сексрабыней! – злобно шептали ее губы. – Ты со мной только забавлялся!..». И она с силой ударила себя кулаком в живот.
          На другой день Лисицина избавилась от нежеланного плода. И сразу после этого приступила к процедуре смены имени и фамилии: теперь, когда не стало матери, можно было уже никому ничего не объяснять и ни перед кем не оправдываться.
          Деньги намного упростили и ускорили дело. Спустя неделю госпожа Лисицина Авдотья Петровна перестала существовать – ее место по праву заняла дона Доллорес Педро де Ренар.

          Распрощавшись с консервным заводом и безутешным Шавочкиным (который вскоре прогорел), дона де Ренар в течение нескольких лет успешно наращивала свой капитал. Однако, пока она богатела, очень многие из ее сограждан окончательно обеднели, даже обнищали. В обществе росло социальное напряжение: забастовки, голодовки, несанкционированные митинги, перекрытия дороги… На стенах появлялись надписи типа: «В гробу мы видали ваш капитализм!» и попросту «Смерть буржуям!». Участились отстрелы банкиров и крупных предпринимателей.
           Конечно, оно и раньше случалось, когда предприниматели отстреливали друг друга, не поделив выгодные места на рынке, - то были, как говорится, издержки свободы и демократии. Но когда вершить самосуд над почтенным землевладельцем или заводовладельцем дерзает простой крестьянин, рабочий либо несчастный безработный, - это уже грозит подорвать устои!
          Сплотившись перед угрозой общей опасности, деловые люди создали свою общественную организацию «Союз бизнесменов, промышленников и аграриев», а затем, от имени общественности, обратились к руководству страны с требованием о принятии мер. 
          Лисицина (впрочем, теперь уже не Лисицина, а де Ренар) согласилась вступить в эту команду, но категорически отказалась от поста заместителя председателя, не желая быть слишком на виду. В то же время именно ее перу принадлежал проект нового закона «О защите собственности частных лиц и фирм во имя обеспечения экономической безопасности государства», который СБПА через своих депутатов протащил в парламенте.
          Данный закон, фактически, делал приоритетной защиту крупной частной собственности, ставя ее превыше защиты жизни, свободы, достоинства и личного имущества простых граждан. В общей части закона, путем казуистической подмены понятий и изящной подтасовки фактов, доказывалось, что без миллионеров и миллиардеров вся экономика неизбежно рухнет, страна погибнет.
          Разумеется, одновременно пришлось издать и указ, приравнивавший к пропаганде экстремизма распространение любой информации о том, что несколько десятилетий назад страна прекрасно жила без миллионеров, фабрики и заводы принадлежали государству, а вместо помещиков на земле царили колхозы... Будь мама Дунечки жива, она бы тоже рисковала попасть под этот указ! Старушка вовремя упокоилась на кладбище рядом со своим стариком.
          А потом… Потом дону Доллорес Педро де Ренар попросили вернуться в «органы». Для этого ей даже не пришлось бросать свой успешный бизнес - просто парламент принял некоторые дополнения в действующее законодательство, и получилось, что теперь бизнесмен высшей категории может одновременно трудиться в правоохранительных органах в качестве консультанта. С весьма широкими полномочиями. В частности – с правом толковать законы, приносить протесты на решения суда, давать рекомендации об аресте тех или иных лиц либо освобождении из-под стражи… Вообще с правом вмешательства в уголовные и гражданские дела на любой стадии процесса. 
          И началось самое интересное!..

          Но тут благочестивые размышления графини были в очередной раз прерваны. Привели Тянитолкаева. Боже, в каком он был жалком виде! Без шляпы, в замаранном известкой пальто, без галстука… И, кстати, - другой бы не обратил внимания, но Доллорес сразу заметила – на модных ботинках адвоката отсутствовали шнурки, а это знак крайне нехороший.
          Сопровождали Тянитолкаева те же двое, что приводили для графини попа. И тут усматривался еще один мрачный знак судьбы: как священник не мог спасти душу грешницы, так и адвокат не в силах будет спасти бренное тело доны де Ренар. Тем более что и он, судя по всему, находился не в лучшем положении, чем подзащитная.
          - Вы просили адвоката, - холодно произнес один из феликсов. – Вот. Вадим Николаевич Тянитолкаев. Вердикт суда о запрете данному гражданину заниматься юридической практикой еще не вступил в силу. Вступит через полтора часа.
          - Но… 
          - Согласно Закону «О режиме неотложной необходимости».
          - Но это возмутительно! – вскричала графиня. Она действительно была в ярости: - Этот закон писали мы против вас! Лично я писала, если хотите знать! Это - мое детище, моя интеллектуальная собственность! Вы не имеете права пользоваться… Почему вы его не отменили?!
          - Не успели, - феликс развел руками.
          - И вам не стыдно?! 
          - Нет.
          - Почему?!
          - Победитель имеет право на трофеи.      
          Тем временем Тянитолкаев кое-как отряхнул перышки и произнес, стараясь придать голосу профессиональную убедительность:
          - Господа, мне необходимо побеседовать с подзащитной наедине. Адвокатская этика…
          - Беседуйте!
          Дверь захлопнулась – графиня и ее адвокат остались одни. Но тут Тянитолкаев сломался – вместо того, чтобы профессионально выяснять все обстоятельства дела и выстраивать линию защиты, он сел на пол и завыл, обхватив голову руками:
          - Ах, Дуня, Дуня, все пропало!..
          - Простите, но я не помню, чтобы разрешала вам называть меня этим именем… – пыталась возмутиться благородная дона де Ренар. Однако Вадим Николаевич ее не слышал и продолжал громко завывать. Так было потеряно драгоценных сорок минут.   
          Оставшееся время, - после того, как графине кое-как удалось успокоить истерику адвоката, - Тянитолкаев посвятил сбивчивому рассказу о себе, любимом: как он пытался скрыться, как его выловили, что инкриминируют и куда отправят отбывать наказание. Графиня слушала невнимательно – ее все больше охватывало чувство безнадежности и обиды. Да, обиды – жгучей, непоправимой. Ведь она, фактически, так и не пожила: все ее силы, весь ум и страсть служили лишь одной цели – выращиванию Капитала. Она всем пожертвовала ради своих кровных тридцати миллионов, она пасла их, как любимых овечек… Почему же, почему теперь деньги не могут спасти ее?! Жалкий пастух кинет собаке кость – и пес уже ему верен, уже готов рвать зубами врагов хозяина. А тут тридцать миллионов – и ничего?..
          Когда пришли феликсы и забрали Тянитолкаева, он все еще продолжал жаловаться. Дона де Ренар проводила его равнодушным взглядом и вновь предалась воспоминаниям…               

          Категории для бизнесменов были введены по образу и подобию дореволюционных купеческих гильдий. Авдотья де Ренар к тому времени как раз нагребла себе достаточно миллионов, чтобы быть зачисленной сразу в высшую категорию. Официальные средства массовой информации усердно навязывали народу мысль, будто бы самые богатые бизнесмены и есть самые объективные судьи (следователи, прокуроры), коих вообще невозможно подкупить. Ведь, в самом деле, даже по официальным данным – у нескольких самых богатых людей страны было на руках больше денег, чем в казне государства!
          К несчастью, в реальной жизни это обстоятельство отнюдь не гарантировало их объективности... 
          Понятно, что приход крупной буржуазии в органы исполнительной власти был инспирирован самой крупной буржуазией. Ведущим бизнесменам страны просто надоело править через посредников – всяких там депутатов, министров, прокуроров, которых вечно приходится контролировать. А свой глазок – смотрок!
          Тем более что имели место весьма прискорбные факты: некоторые полицаи, тюремщики и даже судейские - сочувствовали смутьянам. Был случай, когда секретарь суда, девочка из приличной семьи, передала подсудимому записку от находящихся на воле товарищей, а судья все видел, но сокрыл данное преступление. В свое оправдание девушка потом лепетала, что подсудимый – бывший ее школьный учитель, и что он всегда учил детей поступать по совести… Судья же вообще отказался дать пояснения, сославшись на закон о судейской неприкосновенности, - и на следующее утро случайно попал под поезд (а что еще прикажете делать с такими судьями?). 
          Другой случай вообще поверг в ужас «чистую публику» – следователь не просто отказался вести уголовное дело по факту незаконного митинга, а вынес это дело на площадь и там предал его сожжению! Принародно, в присутствии тех людей, которых должен был привлекать к ответственности!! И это было снято на видео и выставлено в Интернет!!!      
          Короче, настала пора для бизнесменов и бизнесвумен снять белые перчатки, надеть ежовые рукавицы и самим защищать интересы большого бизнеса – свои интересы.

         Понятно, консультант де Ренар вмешивалась далеко не в каждое дело. Лишь некоторые удостаивались ее пристального внимания. К примеру, «щенки»...
          Когда все легально существовавшие молодежные организации левого толка были благополучно закрыты, на их месте естественным образом стали вырастать нелегальные. То были группы, движения, течения, умонастроения… Впрочем, не важно! Главное, что они, даже не попробовав стать системной оппозицией и работать в правовом поле, сразу перешли к экстремистским действиям. Начали с несанкционированных пикетов, ибо на то, чтобы собрать полноценный митинг, у них не хватало мощности. Затем последовали перекрытие дороги, попытка взрыва памятника графу Аракчееву и так далее… Молодых людей, естественно, задерживали, таскали в полицию, допрашивали, сажали. Однако их центр невозможно было ликвидировать – потому что не было центра!
          Идеи, двигавшие этой пассионарной молодежью, были очень разные, иногда даже противоречивые – от анархии и до выборной монархии. Но подавляющим большинством юношей и девушек руководили просто эмоции: жажда мщения за какую-то несправедливость, отсутствие перспектив, неспособность вписаться в рыночные отношения, недоверие к служителям закона и к закону как таковому...
          В то же время участие в антигосударственной деятельности совместно с другими такими же смутьянами давало молодым людям то, чего не могли бы дать никакие деньги – дружбу, проверенную риском, избавление от одиночества, сознание причастности к неким историческим событиям, великое значение коих кроется в светлом тумане будущего… Короче – смысл бытия. Посему в ряды протестующей молодежи забредали иной раз и отпрыски весьма почтенных семей.
          Один из депутатов парламента в сердцах обозвал орду юных протестантов щенками – и словечко неожиданно прижилось. Удивительно, что даже сами «щенки» приняли это имя и несли с гордостью!    

          Квалифицированный юрист и по совместительству бизнес-вумен дона Доллорес Педро де Ренар заинтересовалась «щенками», как явлением. Было изначально понятно, что их невозможно ликвидировать в судебном порядке, ибо нельзя запретить организацию, которой юридически нет. Значит - только отстрел...
          Но, для начала, тут требовался какой-то новый закон, дабы, с одной стороны, соблюсти общепринятые в цивилизованном мире нормы свободы и демократии, а с другой – преподать обществу урок. Следовало раз и навсегда внушить юному поколению, что молодежь не вправе пересекать границ своего, так сказать, вольера. К примеру, считаешь приличным идти на экзамен в драных джинсах – иди; сейчас свобода, а не тоталитарный режим, когда подавлялось любое проявление индивидуальности. Но, коль скоро ты замахнулся на самые основы государственной власти и рыночной экономики – пощады не жди. В этом случае ты подлежишь немедленному изъятию из общества, а каким способом – это уж на усмотрение «соответствующих органов».
          В проекте закона, представленном доной де Ренар, впервые в истории предлагалось рассматривать юный возраст нарушителя не как смягчающее обстоятельство, а как отягчающее. Одновременно был введен имущественный ценз в размере 25 тысяч долларов; лиц, не имеющих банковского счета либо недвижимости на такую сумму, запрещалось оставлять на свободе до суда, ибо таким голодранцам ничего не стоит сбежать, нарушив подписку о невыезде.
          Предусматривал законопроект и соответствующие изменения в Избирательный кодекс: право голоса молодые люди получали теперь не с 18 лет, а после двадцати одного года. До тех пор им не дозволялось не только голосовать, но и обсуждать результаты выборов, критиковать депутатов и кандидатов в депутаты, - не говоря уж об участии в мероприятиях, как-то связанных с выборами… Складывалась удивительная картина: паспорт получаешь в шестнадцать лет, в армию призываешься в восемнадцать, а к избирательным урнам пускают только в двадцать один!
          Одной из первых жертв нового закона стал студент-политолог: он слишком громко возмущался этим нововведением, обедая в университетской столовой. Кто-то услышал и донес. В тот же день парня арестовали.
          Назавтра возникло маленькое неудобство - папа студента оказался крупным чиновником, знакомым Лисициной. Он тут же положил на текущий счет своего оболтуса 26 тысяч баксов, взял в банке соответствующую справку и пришел к консультанту де Ренар с просьбой перевести виновного под домашний арест. Но «железная леди» осталась тверда – ведь на момент совершения преступления у юноши этих двадцати шести тысяч не было, значит, не о чем и говорить! Впрочем, дона Доллорес не возражала против того, чтобы безутешный чиновник, с помощью своего влияния и денег, облегчил парню жизнь в тюрьме… Но перед законом все равны, закон есть закон, как говорили древние римляне!
          Кстати, на основании одного из пунктов предложенного закона, от лиц, не достигших двадцати одного года, больше не принимались жалобы на любые действия работников силовых структур. Поэтому мальчишек в тюрьме нередко избивали, калечили, унижали, несовершеннолетних девушек насиловали, после чего некоторые вешались прямо в камере, а тюремщикам все это сходило с рук.
          Правда, иной раз жалобы писали родители…
          С учетом изложенного, де Ренар начала работать над нормативным актом, гласившим, что следствие и суд должны критически относиться к любым заявлениям близких родственников правонарушителя, а на заявы от дальних родственников – вовсе не регистрировать.
         
          - «Щенки» пройдут, как дурная болезнь, когда мы примем медицинские меры! - безапелляционно заявляла консультант де Ренар на закрытых совещаниях силовиков. И была отчасти права. «Щенки» прошли, как общественное явление. Другой вопрос – куда делись люди, которые были раньше «щенками»?
          Ну да, некоторых сломали, запугали, заставили сидеть тихо. Какую-то часть - просто перебили… Кто-то, поддавшись соблазну личной мести, съехал к банальной уголовщине и в итоге стал неинтересен государству - мало ли уголовников на свете! Однако некоторые «щенки» не просто уцелели – заматерели, набрались опыта, сбились в стаи, выбрали вожаков, осознали, что счет надо предъявлять не отдельным особям, а системе... И стали по-настоящему опасны. Собственно говоря, именно они во многих случаях и стояли у истоков таких незаконных формирований, как «Новые Авроровцы», «Феликсы», «Красный Блок»…               
          Такое явление, как «Быколхозники», стояло особняком; там проявлялась самым традиционным образом, во всей, так сказать, красе стихия крестьянского бунта – «веселого и хмельного». И, к счастью для властей, плохо организованного.
          Однако, остервенелое преследование государством «щенков» породило еще кое-что крайне нежелательное: в стране стали возникать многочисленные «комитеты». Это были небольшие группы взрослых людей – с виду благополучных, культурных, не склонных к авантюрам, но прочему-то озаботившихся судьбой арестованных юношей и девушек. Притом, зачастую комитетчики лично не знали никого из «щенков», не одобряли их методов, но готовы были костьми лечь, лишь бы облегчить участь арестантов! Дона Доллорес искренне не понимала их логики – и непонимание раздражало ее даже больше, чем сами комитетчики. 
          На допросах такие люди держались робко, как это свойственно законопослушным интеллигентам, впервые угодившим в кутузку. Они вздрагивали при звуках лязгающей решетки, падали в обморок от одного вида резиновой дубинки, - но давать показания против товарищей отказывались. Категорически. А, поскольку для истинных интеллигентов унижение их человеческого достоинства хуже смерти, то «вскрывались» и вешались эти комитетчики по любому поводу: достаточно полицаю слегка съездить по морде какого-нибудь очкарика – глядь, тот уже в петле. Даром, что галстук и шнурки отобрали – все равно нашел, на чем вздернуться.
          Дело осложнялось тем, что единого центра у «комитетов» опять-таки не существовало – но они появлялись всюду, словно какие-то язвы на теле свободно-рыночного общества! Стоило прихлопнуть один комитет, как вместо него возникал другой. При том – люди знали заранее, что, ступив на этот опасный путь, рискуют карьерой, свободой, жизнью… Но сознательно жертвовали собой, как древние христиане.
          Кстати, подобно древним христианам, они никогда не оказывали сопротивления при аресте. И это было скорее плохо, чем хорошо, ибо порождало сомнения даже у самых задубевших на службе исполнителей: «Ребята, а зачем мы их вообще ловим, они же ничего такого не делают?..»
          Все, что творили комитетчики, совершалось открыто, легально, в рамках закона: сбор денег на адвокатов, стояние в очереди у СИЗО с передачками, хождение по инстанциям со всякими справками, дающими, будто бы, основание для освобождения арестованных из-под стражи... У одного смутьяна, видите ли, жена в роддоме, у другого больная мать, третий сам страдает сердечной недостаточностью… Но зачем ты полез на крышу вывешивать красный флаг, если у тебя недостаточность? Как лазать по крышам – так здоровый, а сидеть в тюрьме – так больной? (Парень, сидевший из-за флага, так и умер в тюремной камере, но ведь сам виноват!)
          На своем жертвенном пути комитетчики оставляли бумажный след: заключали договоры с адвокатурой, предъявляли по любому поводу свои паспорта, подписывали какие-то обращения и петиции... Поэтому ловить их было очень легко. А вот сформулировать обвинение – весьма непросто. Было бы просто – никто бы не стал беспокоить такого высококвалифицированного специалиста, как де Ренар! Приходилось буквально из кожи лезть, доказывая связь тихих, миролюбивых комитетчиков с отчаянными юными экстремистами. Ежели такой связи не было – наступало время включать фантазию...
          Дона Доллорес и здесь оставалась верна себе. Она никогда не присутствовала при избиениях арестантов, и на претензии защиты у нее всегда был великолепный ответ: «Я ничего об этом не знаю, значит – ничего не было!». Методам физического воздействия она предпочитала психологические. Именно таким образом ей удалось блестяще раскрутить нашумевшее в свое время «Дело Светлой».

          Вера Светлая была одинокой женщиной тридцати двух лет с высшим образованием и доходом ниже прожиточного минимума, поскольку работала вахтершей в общаге. Раньше преподавала литературу в школе, но уволили за «служебное несоответствие».
          По складу своего характера, а также в силу своих политических и религиозных взглядов Вера, вроде бы, никак не могла заронить в юные умы зерна экстремизма. Но она слишком хорошо знала литературу. Лучше, чем требуется для обычного, не специализированного учебного заведения. Дети на ее уроках свободно цитировали «Путешествие из Петербурга в Москву», «Воскресение», «Униженных и оскорбленных», «Дубровского»… Вот на «Дубровском» учительница и погорела: догадалась поставить это произведение на школьной сцене! Когда жирный помещик Троекуров (мальчик с подушкой на животе) нагло произнес: «В том-то брат и сила, чтобы без всякого права отнять имение!», а мальчик, игравший роль законника, угодливо закивал картонным цилиндром, в зале раздался визг инспекторши из минпроса: «Прекратить!». Спектакль был сорван, преподавательница литературы уволена, а спустя несколько месяцев «Дубровский» вовсе исчез из школьных программ: детям просто велели вырвать эти страницы из учебников.
          Среднего ума следователь оставил бы историю со школьным спектаклем без внимания. Но не такова была наша бизнес-леди! Она разузнала все подробности биографии Веры Светлой, прежде, чем приступить к допросу… То есть, пардон, пригласить арестованную для беседы. И вот что выяснилось:
         Вера росла в неполной семье, папаша сбежал, алименты не платил, мать надрывалась на двух работах и считала копейки, но, тем не менее, гордилась званием «интеллигенции в шестом поколении». У девочки не было конфет, красивых вещей, зато всегда были книги, - и мама внушила ей, что этим тоже надо гордиться.
          Училась Вера хорошо, но в школе постоянно терпела обиды от одноклассников. Не только из-за своего линялого платья, но также из-за своей доверчивости и простоты. В детский коллектив как-то не вписалась. Несколько легче стало в институте, но легче только с точки зрения моральной, поскольку материальное положение семьи становилось все тяжелее. Слегла мать - Вера училась, работала, ухаживала за матерью, выносила горшки, наловчилась делать уколы… Долгие годы у девушки не было свойственных молодежи развлечений: за все это время она ни разу не побывала на дискотеке, ни разу не выезжала за город на природу, не говоря уж о настоящих путешествиях. Не посещала даже кино - только перечитывала свои любимые книги, сидя у постели больной.
          Потом мама умерла. Вера, впервые получив возможность вздохнуть и оглянуться по сторонам, вышла на улицу – и словно заново родилась. До сих пор она знала только, что мир ужасен, несправедлив, жесток, безобразен, но надо жить ради исполнения своего долга, а еще - потому что в мире изредка встречается и прекрасное… И вдруг увидела реющие в небе красные флаги, увидела людей, протестующих против несправедливости мира, и их было много, этих людей, и все они показались Вере прекрасными! Хотя, возможно, среди них затесались и ее бывшие одноклассники, когда-то дразнившие Веру за штопаные колготки, - но теперь это было уже не важно!
          На митинге собирали деньги в помощь политическим заключенным. Светлая с восторгом отдала последние завалявшиеся копейки. Через несколько минут толпу разогнали, Вера получила ни за что, ни про что, полицейской дубинкой по спине, но все равно была счастлива: в мрачном тоннеле ее жизни просиял дивный свет.

          Никто не мог объяснить, каким образом эта женщина, напрочь лишенная лидерских амбиций, стала главой Городского Комитета, - но она стала. И очень скоро. Интересно, что, в отличие от других комитетчиков, которые чуждались экстремистов, находящихся на свободе, болея душою лишь за тех, кто угодил за решетку, Вера Светлая не отталкивала «щенков». Они в любое время могли собраться у нее дома, обсудить планы новой атаки на устои рыночного государства, попить чаю (правда, без сахара), даже заночевать. Она с ними не соглашалась, убеждала, что действовать надо только мирным путем, - но она их любила. Любила, как собственных детей. И они это чувствовали.
          Честность и аскетизм Веры доходили до абсурда. Через ее руки шли немалые средства, собранные в помощь политзекам, и она их распределяла строго по списку: на продуктовые передачи, на адвокатов, на лекарства. Если у политзаключенного не было никого из близких, - сама покупала продукты и паковала передачку, стояла с рассвета в очереди под воротами тюрьмы или следственного изолятора, недрогнувшей рукой предъявляла в передаточной паспорт… Ее спрашивали: «Сыну несете?», она отвечала: «Все они – мои сыновья!» и улыбалась безмятежной улыбкой.
          Веру бесполезно было убеждать, что, раз она работает председателем комитета, то имеет право и должна брать за свой труд из общей кассы энную сумму и тратить хотя бы на продукты для себя. Или на те же лекарства, если понадобится. Потому что она нужна товарищам живая-здоровая, а не падающая от истощения. Вера кивала головой, но ни разу не взяла ни рубля. У нее просто рука не поднималась на эти деньги.
          Доказать связь комитетчицы Веры Светлой с экстремистскими молодежными шайками было, пожалуй, легче, чем в большинстве случаев, но доне Доллорес хотелось большего. Изучив верино досье, она какое-то время размышляла: что здесь? Легкая добыча – или крепкий орешек? А, быть может, то и другое в одном флаконе?
          После задержания Вера вела себя отнюдь не дерзко, но и не робко. На своих тюремщиков взирала скорее с жалостью, чем с ненавистью или страхом. Понятно – ведь сама-то она познала сверкающую Истину, а те несчастные все еще блуждают во мраке. Применение силы и угроз, пожалуй, оказалось бы тщетным. Но вот на доверии… Недаром в криминологии есть даже термин такой - «кража на доверии»!

          - Я умею уважать чужие взгляды, даже если не разделяю их, - глубокомысленно изрекла консультант де Ренар, глядя в чистые глаза Веры Светлой таким же чистым, незамутненным взглядом. – Но жду и от вас ответного движения… Душевного движения, если можно так выразиться! Вот лично я убеждена в том, что основа человеческого прогресса – бизнес. И лишь крупный капитал в силах взять на себя ответственность за спокойное, поступательное развитие государства и общества. Как бы меня ни восхищало ваше бескорыстие и жертвенность, вашу работу я считаю вредной. Можете ли вы доказать мне обратное?
          Вера тут же с энтузиазмом ринулась в бой. В вопросах экономики она плавала, зато знала сотни примеров, когда пресловутый «рынок» приводил к гибели достойных людей и к возвышению ничтожных (Доллорес невольно вспомнила Шавочкина), когда интересы бизнеса препятствовали развитию науки, а банальное отсутствие денег обрекало на смерть больных, которых можно было бы вылечить, если бы… Незаметно для себя, Вера рассказала и историю своей жизни, невольно подтвердив то, о чем уже догадывалась де Ренар, - с такими людьми ставку надо делать именно на доверие.
          Для виду консультант еще упиралась, приводила контраргументы, рассказывала о благородных миллионерах-меценатах, покровителях наук и искусств… На что Вера возражала, что речь идет не об отдельных лицах, достойных одобрения или порицания, а об устройстве общества, как таковом, где капитал не должен главенствовать над человеком. Беседа затянулась. Доллорес несколько раз делала знаки охраннику, чтобы он не совал свой нос в кабинет, а Светлая ничего не замечала, пока не зазвенел противный, скребущий уши звонок, означавший конец рабочего дня в тюрьме.
          - Мы с вами еще встретимся, - с теплыми интонациями произнесла дона де Ренар. – Можно мне называть вас просто по имени? Вам очень подходит это имя – Вера. А я – Доллорес…
          - Вас назвали родители в честь Долорес Ибарури?! – ахнула арестантка. Глаза ее засветились от восхищения.
          - Да, - после едва заметной паузы ответила де Ренар. Тут, кстати, опять появился охранник, и беседа была прекращена.

          Несмотря на свое высшее образование, консультант де Ренар не знала, кто такая Долорес Ибарури. Но по реакции Светлой поняла, что случайно возникшая в разговоре пауза пришлась к месту, словно подчеркивая высокий смысл сказанного. Это было важно для Веры, - но почему? Придя домой, дона погрузилась в энциклопедию и узнала, что Долорес – испанское имя, которое пишется через одно «Л»… А она ведь искренне полагала, что «Доллорес» - от слова «доллар»!
          Что касается Долорес Ибарури, то эта женщина в прошлом веке была лидером испанских коммунистов. Ее единственный сын Рубен погиб во время Второй мировой войны и ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Из чего вытекало, что Рубен, будучи испанцем, воевал за тоталитарный СССР, хотя вовсе не обязан был это делать. По-видимому, советский строй все же обладал известной привлекательностью для людей. Иначе как это объяснить?
          Бизнес-леди высшей категории считала свои знания истории вполне достаточными для того, чтобы делать деньги, решать юридические вопросы и быть принятой в высшем обществе. Но, очевидно, школьные и институтские преподаватели чего-то недоговаривали. Даже та училка истории, так и не сумевшая «перейти к рынку»… И все-таки, здраво поразмыслив, дона Доллорес пришла к выводу, что лично для нее два «Л» лучше, чем одно. А для остальных людей есть утешительное изречение: «кто умножает свои знания – умножает печаль».
          На следующий допрос (беседу) она пришла, вооруженная знанием биографии мятежной испанки, и даже успев прочесть кое-что о боевом пути Рубена Ибарури. Отчаянной храбрости был юноша и красавец!

          Несколько доверительных бесед принесли плоды – между двумя женщинами возникло нечто, похожее на почти дружбу… Странно, но Доллорес действительно получала удовольствие от общения с Верой и ловила себя на том, что с нетерпением ждет следующей встречи. Разумеется, это не помешало доне де Ренар сочинить лживую версию, будто бы щенки готовят нападение на тюрьму и освобождение Веры Светлой, даже если для этого придется усеять весь тюремный двор трупами охранников.
          В действительности щенкам слабо было совершить налет на тюрьму. Но арестованная поверила - и принялась строчить записки на волю, призывая своих юных друзей отказаться от экстремистских намерений. Тут-то и всплыли имена, клички, адреса, - все то, что Вера никогда бы не сообщила следствию даже под самыми ужасными пытками! Успех консультанта де Ренар был бесспорен, все восхищались ее хитрой «многоходовкой».
          Очень скоро многие щенки оказались за решеткой, где им, уж конечно, сообщили, что сдала их именно Вера. Ребята орали, что такого не может быть, буянили, получали за это по башке… Шум был на всю тюрьму. В итоге Вера повесилась. Вскрытие показало, что она была девственницей.

          Это последнее обстоятельство натолкнуло дону де Ренар на горькую мысль: ладно Вера, туда маргиналке и дорога, - но самой-то Доллорес что мешает сейчас в полной мере насладиться жизнью? Всего достигла, все есть, - так почему даже недавно приобретенный титул графини совсем не радует? А ведь она еще не стара, по-прежнему элегантна, ей делают комплименты… Как же получилось, что после Дмитрия у нее так никого и не было? Вообще никого! Отсутствие свободного времени, бизнес, работа консультанта… Но ведь так вся жизнь может пройти мимо! 
          В обществе, где вращалась дона Доллорес, мужчин водилось достаточно. И многие были, как говорится, не прочь… Возможен был и брак, и свободные отношения. Притом, речь шла именно о мужчинах ее круга! Но, черт его знает, почему, ни одного из этих самцов ей категорически не хотелось впускать в свою жизнь даже на короткое время.
          Аккуратно наведя справки, бизнес-леди нашла телефон некоего агентства, обслуживавшего одиноких богатых женщин. Внесла сумму. Явился «мальчик по вызову». Красивенький и здоровенький (агентство пользовалось хорошей репутацией), но какой-то туповатый – поговорить не о чем! Впрочем, он ведь не для разговоров и явился.
          Графине пришлось сделать над собой усилие, чтобы не послать этого парня к черту. И руки у него были какие-то не такие, и прикасался он к женскому телу как-то не так, и даже дышал не так… Но не требовать же с агентства деньги обратно! Тем более, когда Доллорес сама решила, что пора начать наслаждаться. Скрепя  сердце, она отдалась чужому мужчине и постаралась получить удовольствие. Вышло не то, чтобы совсем плохо, а серо. Средненько. Без романтики, без огня. И никто больше не шептал ей в ухо слово «люблю»; видно, есть вещи, которые невозможно повторить – они навсегда остаются в прошлом.
          После ухода мальчика, Доллорес вздумала для разрядки немножко почитать. Находила же Вера Светлая радость, перечитывая старые книги! Но и тут графине не повезло – попал в руки томик Лондона, и раскрылся, словно нарочно, на той странице, где Мартин Иден спорит с невестой о настоящих и мнимых ценностях:
          «…Вот хотя бы мистер Батлер, - сказала Руфь. - Его годовой доход тидцать тысяч, не меньше. Как он этого достиг? Он был честен, добросовестен, усерден и бережлив. Он отказывал себе в удовольствиях, не то что большинство молодых людей. Он взял себе за правило каждую неделю откладывать определенную сумму, как бы это ни было трудно... Он готов  был на многие лишения, чтобы в конце концов добиться успеха!
          - Да, нелегко пришлось парню, - заметил Мартин.
          - Но подумайте, какого положения он добился! Подумайте, что он может себе позволить на свои теперешние доходы! Теперь он может стократ возместить лишения той ранней поры.
          - А вот бьюсь об заклад, невесело ему нынче. И он не любит смотреть, как веселятся другие. Жалко мне его, вашего мистера Батлера. Молодой был, не понимал, а ведь сам обокрал себя! Теперь за все деньги мира не купить ему никакой радости, а ведь мальчишкой мог нарадоваться за десять центов - не откладывал бы их, а взял леденцов или там орехов, или билет на галерку...
          Нет, слишком поздно пришли они, эти тридцать тысяч!».
          Слишком поздно?!
          Дона графиня в сердцах швырнула книгу об стену. Накатили воспоминания: родители с заскорузлыми руками, свято верящие, будто знавали лучшие дни в колхозе… Троечник Артур, который говорит вслух все, что хочет, в то время как Авдотье, отличнице, приходится придержать язык… Танька в ярком купальнике, бегущая по грязному песку пляжа, в то время, как будущая бизнес-леди изнывает в своей английской блузке… А потом еще и Дмитрий с его японскими гравюрами и нежеланным ребенком... Нет в жизни счастья!! 
          Тут дона почувствовала такую острую ненависть к мертвому любовнику и бесследно сгинувшей подруге, что разрыдалась – в первый раз за долгие годы.

          Мальчики по вызову продолжали приходить, принося некоторое удовлетворение, но и только. В агентстве уже знали вкус заказчицы – высокие красавцы-блондины. Дона де Ренар обращалась с ними, как с лакеями, но хорошо платила. Пока однажды не поймала себя на том, что ей жалко денег. Тогда стала платить поменьше.
          Да и во многих других случаях Доллорес стала замечать за собой карикатурные черты прижимистой старой девы. Хотя девой в буквальном смысле не была, раз пережила и роман, и даже беременность (правда, ничем не увенчавшуюся). Скорее, тут напрашивалась другая нехорошая аналогия – скупой рыцарь в юбке. Притом, она прекрасно отдавала себе отчет, что скаредность и мелочность несовместимы со статусом миллионерши, а тем более - с титулом графини. Теперь уж приходилось соответствовать положению, достигнутому с таким трудом: принимать участие в глупых благотворительных акциях, жертвовать на бедных, покровительствовать художникам, устраивать для «нужных людей» дорогостоящие вечеринки на яхте… Но всякий раз, расставаясь с энной суммой, графиня морщилась, словно от зубной боли, хотя ее годовой доход намного превышал все эти расходы.
          К тому же теперь у бывшей крестьянской дочки появилась прислуга: горничные, повара, дворник, садовник, телохранитель, секретарша, личный шофер, - и всем им надо было платить! Ужас!!
          Вот если бы ввести рабство или восстановить крепостное право… Но трезвый ум высококвалифицированного юриста подсказывал доне де Ренар, что это, пожалуй, преждевременно. Надо еще пару десятков лет помурыжить народ голодом – тогда люди сами начнут продавать свою свободу за чечевичную похлебку.

          Однажды, отдавая дань моде, принятой в «высшем свете», графиня обратилась к известному психоаналитику. Не то, чтобы она на что-то пожаловалась… согласитесь, при тридцати миллионах долларов, распиханных по забугорным банкам, жаловаться было бы глупо, - но посетовала: мол, жизнь ее недостаточно полна, чего-то для полного счастья не хватает. Психоаналитик взглянул на увядающую даму своим наметанным глазом - и предложил завести кота. В тот же день было куплено породистое животное с громким именем Валтасар, с длинной родословной и прекрасной характеристикой от заводчика. Но кот не давался в руки, шипел и драл когтями ковры. На другой день Доллорес велела его выкинуть на помойку.
          - Мождет, отнести обратно, мадам? – спросил старый дворник Кузьмич, запихивая кота за пазуху.
          - На помойку, сказано тебе!! – заорала утонченная леди.
          Позже она узнала от горничной, что Кузьмич пожалел кота, не стал выкидывать, а унес к себе домой и окрестил Васькой. В скромном жилище Кузьмича котик весь день мурлычет, любит ласку, спит всегда рядом со своим новым хозяином.
          Первым побуждением графини де Ренар было – подать на дворника в суд за хищение частной собственности стоимостью в две тысячи долларов восемнадцать центов. От кота даже сохранилась квитанция, свидетельствующая о его цене… Но уже в следующую секунду графиня поняла, что станет посмешищем на таком судебном процессе. При том, что, несомненно, и суд она выиграет, и кота обратно получит – хотя бы для того, чтобы самолично утопить в ванне. И никто ей ничего не сделает, никакие зоозащитники, ибо она, Доллорес через два «Л», благодаря своим миллионам принадлежит к высшей касте, к тому кругу лиц, коим все позволено! Но СМЕХ – над ним власти нет…
          Поэтому Кузьмич был изгнан из особняка графини с «волчьим билетом» и пополнил армию безработных, околачивающихся на бирже труда, но Васька-Валтасар остался при нем.

          У доны Доллорес Педро де Ренар не было друзей, не было семьи, не было даже хобби. Она была равнодушна к искусству, хотя посещала модные спектакли и выставки – чтобы ее там видели. Она не верила в бога, но регулярно бывала в церкви – чтобы ее видели и там. Ей было жалко расставаться со своими кровными денежками, но она подавала милостыню на паперти – потому что так было принято. Если разорбраться, то те тридцать миллионов, к которым она шла, перешагивая через все, отняли у нее не только счастье, но и свободу: миллионерша была обречена делать то, что принято в ее круге, не выходя за рамки. Школьная привычка не высовываться сыграла с ней злую шутку, - и теперь графиня покорно высиживала на концертах симфонической музыки, хотя звуки флейт и арф не находили ни малейшего отклика в ее холодной торгашеской душе.
          Однажды ей пришло в голову - а смогла бы она сегодня родить? Не то, чтобы ей очень хотелось ребенка, но в принципе – смогла бы?.. Вот, если бы захотелось?.. Ради эксперимента она перестала использовать средства контрацепции, - но ничего не происходило. Нельзя сказать, чтобы это стало для графини страшным ударом, но все же она почувствовала себя как бы ущемленной в правах. Ну, вот, представьте себе, что вы живете в городе, где вас все устраивает, и не помышляете о переезде в деревню, как вдруг вам объявляют о запрете выезжать за городскую черту… Какова будет ваша первая реакция? – правильно! – пойдете искать лазейку, через которую можно покинуть город, если понадобится. Или если очень захочется.
          Дона де Ренар даже прошла обследование, убеждая себя, что делает это «просто на всякий случай». Врачи сказали, что она, как женщина, вполне здорова и могла бы стать матерью. Могла бы…

          Чем больше накапливалось на графинином счету денег, тем чаще вспоминалась почему-то Танька Юлаева. Интересно, где она, с кем она? Уж наверное, у Таньки было много мужчин… А, быть может, один-единственный, тот самый «принц на белом коне», о ком мечтают все глупенькие девушки? И, конечно, Танька нарожала ему кучу детей, не задумываясь, как будет их содержать и где возьмет средства на их образование! Она всегда была легкомысленна до безобразия!
           Мысленному взору графини представлялась рыбацкая халупа из старого итальянского фильма, толпа босоногих детишек, развевающиеся на ветру пеленки… Но она отметала эти нелепые фантазии: в наше время такого не может быть, сейчас все морские побережья застроены виллами и дворцами для богатых людей, а беднота ютится в городских гетто. Да и детишки уже не бегают босиком, - на свалке можно найти вполне еще приличную обувь. И еду, кстати. Посто непонятно, как эти отбросы общества смеют кричать,будто им «нечего надеть» и «нечего есть»! Ни то, ни другое не соотвуетствует действительности. Если же человек не хочет прозябать в бедности, а желает добиться большего - так должен сам приложить усилия. Как, например, мистер Батлер.
          Но все-таки, где же Танька?
          Ни одно сыскное агентство не могло ответить на этот вопрос. А графиня не могла ответить сама себе – зачем, через столько лет, ей вновь понадобилась Юлаева? Дружеские чувства давно угасли. Банальное любопытство? Или она боялась обнаружить в жизни бывшей подруги нечто такое, что могло стать предметом зависти? Ну, тогда уж лучше, чтобы Танька никогда не нашлась! Тем не менее, Доллорес упорно платила наемным сыщикам, – однако деньги (не столь значительные для миллионерши, но все равно жалко!) уходили, словно вода в песок…
          Уж не затесалась ли бывшая подруга в ряды смутьянов?

          Занимался рассвет… Увы, последний рассвет для благородной доны Доллорес Педро де Ренар! А она, вместо того, чтобы вспоминать пышные балы и свои победы над мужскими сердцами, сидела и думала о какой-то Таньке Юлаевой… Абсурд.   
          Графиня хотела бы сейчас вспомнить что-то приятное. Нет, не просто приятное, а особенное, ослепительное, фейерическое. То, чего не было и не могло быть в жизни всех этих ньюавров, феликсов, быколхозников! Например, как она покупает прогулочную яхту, и весь бомонд восхищается этой яхтой, восхищаются вкусом покупательницы, восхищается самим фактом, что Доллорес может себе позволить столь дорогостоящую покупку… Можно сказать, это был для бывшей Дуни Лициной триумф – триуф воли и денег! Но в душе до сих пор саднило при мысли, что она переплатила полторы тысячи – нужно было поторговаться. И, к тому же, на море ее укачивало.
          Или тот момент, когда она покупает первые в своей жизни бриллианты – серьги, диадему, браслет… Хозяин ювелирного салона лично вышел ее приветствовать, кланялся чуть ли не до земли… Ну, и вот за каким лешим она приобрела эту диадему, если все равно ни разу никуда не надела?! А сумму отвалить пришлось – почти как за яхту.
          Вспомнить ли Дмитрия? С Дмитрием начиналось так легко и красиво, а закончилось так скверно, нехорошо… И ведь было же принято решение – все вычеркнуть, все забыть! Так зачем вновь встают перед глазами, набегая друг на друга, картины: вот Дуня с Димой на выставке севрского форфора, вот Дуня с Димой в оперном театре, вот Дуня с Димой вдвоем – молодые, красивые, обнаженные, и он вплетает ей цветок в волосы… Прочь эти мысли, прочь! А вот снова Танька в ярком купальнике беззаботно бежит по пляжу… При чем здесь Танька – они с Дмитрием даже не были знакомы?! Прочь, прочь, прочь! Но почему кот, паршивый кот мурлычет для дворника и не желал мурлыкать для нее – знатной дамы де Ренар?! Надо было его сразу прибить. Кирпичом!
          Лязгнул дверной засов - и графиня отчетливо осознала, что ее время истекло. Скоро не будет ничего, даже воспоминаний. И вместе с ней сгинет навсегда ненаписанный роман ее жизни. Может, стоило пойти не в юристы, а в писатели? Тогда все, ею пережитое, не исчезло бы бесследно, а осталось бы на бумаге. Но тогда и жизнь была бы иной... Да и сколько их, посвятивших себя литературе, музыке, живописи, подыхает в бедности под забором! Успеха добиваются лишь немногие, - и, как правило, те, кто сумел угодить богатым: именно богатые люди есть хозяева жизни, а отнюдь не люди искусства! Попытаться, что ли, в последний раз?..
          - У меня тридцать миллионов, - громко произнесла она, глядя прямо в лица вошедших. – У меня тридцать миллионов, у вас их нет. Номера банковских счетов известны лишь мне одной. Я готова поделиться…
          - Гражданка Лисицина, встаньте и выслушайте приговор.
          - Приговор? Меня даже не доставляли в суд! Это несправедливо и незако…
          Но тут Авдотье пришли на ум сразу несколько законов, над которыми она потрудилась лично, и которые создавались именно для того, чтобы можно было рассматривать уголовные дела быстро, по упрощенной схеме и в отсутствие подсудимого.
          - Значит, вы нарочно не отменяете наши нормативные акты, чтобы с их помощью поскорее разделаться со своими политическими противниками?
          - Да.
          - Это аморально!
          - Да. Но в стране накопилось слишком много проблем, в том числе – по вине таких вот, как вы. Надо спасать экономику, укреплять армию и броться с бандитизмом. Нам просто некогда возиться с каждым несчастным миллионером. И ваши  тридцать миллионов ничего не решают. Итак, чрезвычайный суд, рассмотрев уголовное дело по обвинению гражданки Лисициной Авдотьи Петровны в преступлениях, предусмотренных статьями…
 
          Чтение приговора не заняло много времени. Новобранцы-следователи не раскопали и половины деяний доны де Ренар. Но и того, что они нарыли, хватало для вынесения смертного приговора. В деле фигурировал даже эпизод, давно забытый самой Авдотьей-Доллорес – перепродажа партии красной рыбы с истекшим сроком годности. Кто-то потом отравился – то-ли детдом, то-ли дом престарелых, но сама дона де Ренар в глаза не видела этой рыбы! Она лишь дала намек своему агенту, что циферки в накладных можно слегка того… И вот на нее «вешают» восемь трупов, совершенно бездоказательно! В цивилизованном государстве хороший адвокат в пух и прах бы разнес подобное обвинение!! Но можно ли говорить о законности, когда страна ввергнута в хаос и беспредел?!
          Кстати, насчет «беспредела», - интересно, где сейчас Кулаков? Конечно, успел сбежать – ему не впервой! Или отстреливался до последнего – и убит? Во всяком случае, он избавлен от унизительной комедии такого «суда». Кулаков, этот бандит и убийца, всегда все делал по-своему, - ему хоть было что вспомнить в последний час. Он выиграл! А Дуня Лисицина, законопослушная девочка из простой крестьянской семьи, ценою стольких лишений пробивавшая себе путь наверх – проиграла. Чрезвычайный суд приговорил ее к высшей мере, и приговор обжалованию не подлежал.
          Затем ее вывели во двор. То был не мрачный тюремный двор с кирпичными стенами в выбоинах от пуль, а полный цветов и зелени двор собственного графининого особняка… ставшего теперь собственностью пролетариата. Дивные розовые лилии уже раскрывались навстречу солнцу, ранние птички чирикали в ветвях тюльпанного дерева. Но матери-природе было, кажется, наплевать на то, что вот здесь, сейчас, одно ее детище расстанется с жизнью; у природы слишком много детей. И некому было даже пожалеть бедную, одинокую, ни в чем не повинную миллионершу Дуню Лисицину, которая так и не успела пожить, потому что не слушала свою маму! Ой, мамочка!..
          По щекам «железной леди» текли запоздалые слезы. Утро было слишком свежим, слишком благоуханным, чтобы вот так просто взять и покинуть эту земную юдоль! Если бы хоть кто-то пришел утешить дону Доллорес, сказать теплые слова, поблагодарить за… ну, не важно, за что! За что-нибудь. Были же в старину у знатных дам преданные слуги, верные псы… коты… Горничные Марии Стюарт рыдали, когда их королеву вели на казнь, - а где паршивки-горничные графини Доллорес Педро де Ренар? Наслаждаются, небось, в объятиях победителей! А негодный кот, за чью родословную плачено две тысячи долларов восемнадцать центов, спит на подушке дворника и мурчит во сне, ему хорошо!
          Жалость к себе и негодование на весь остальной мир терзали душу графини, омрачая последние ее минуты. Приблизился священник, но Доллорес только махнула рукой: «оставьте, святой отец!», - и он сразу отошел в сторону. Расстрельная команда выстроилась вдоль клумбы с лиловыми гиацинтами; лица парней в черных куртках были совершенно бесстрастны. Приговоренную вежливо попросили «пройти вон к той стенке». Графиня пошла, стараясь держаться прямо, четко отмеряя шаги…
          Вдруг за спиной она услышала слова, обращенные не к ней, но поразившие ее прямо в сердце: «старший феликс Салават». Доллорес вздрогнула, словно от удара или внезапного озарения: Да! Вот оно – Татьяна Юлаева - Салават Юлаев... Как можно было сразу не догататься, что старший феликс Салават – это Танька?! И Танька – здесь!! Ненавистная: насладилась в юности дешевыми леденцами, насладилась в зрелости опасными играми, насладилась любовью какого-нибудь «Разина» или «Пугачева», успела, наверное, и родить… «Феликс отрекается от личных привязанностей», - ага, так мы и поверили! Все успела, все имела! Рисковала, страдала, любила, побеждала, терпела поражения, теряла друзей, рыдала над их могилами, мстила, вновь теряла и обретала – жила! А теперь пришла отнять жизнь у Дуни Лисициной, ничего не успевшей, ничего не имевшей, кроме горстки тусклых бриллиантов... 
          - О-о! Я перегрызу тебе горло!!
          Авдотья резко развернулась и, с криком раненой львицы, метнулась туда, где, среди многих мужчин, виднелась фигура женщины. Грянул залп. Грудь миллионерши пронзило раскаленными иглами. В последний миг она увидела лицо той, кого называли «Салават» – бледное, с серыми глазами, в обрамлении светлых волос… Это, конечно, была не Танька. Но это было уже не важно.
          Так закончила свои дни самозванная графиня дона Доллорес Педро де Ренар.