Сегодня, вчера, и... Книга 1 Часть 1 глава 34

34. Калейдоскоп последних армейских дней

     Ласково грело солнце. Ершов и Шулдус вольготно расположились на шелковистой мураве, антенного поля передающего центра. Скрытые от посторонних глаз окружением молоденьких хвойных красавиц, они, скинув сапоги и разостлав, по поляне портянки, неспешно потягивали винцо и вели разговоры, связанные со скорым окончанием службы.
      – Что-то ты, Рыбачек, не чешешься? – упрекал друга за нерасторопность Шулдус. – Уже май на дворе, а ты так и не заручился рекомендацией особого отдела. Смотри, проворонишь, – без характеристики из армии, во флотилию не возьмут...
     – На днях, пойду. Выпрошу у шефа увольнительную и сгоняю на часик в полк. В штаб, не в самоволку – нужна бумажка, – рассмеялся Ершов, – и поставлю заключительную точку своей службы в доблестной Красной армии.
     Невольно оглянувшись на прожитые армейские годы, он подытожил:
     – Всё-таки Генка, тому, кто службу «понял», – была и в армии лафа...   
     – Какой разговор Леха? Здорово – кайф!..
     – Д-а-а, будет, что вспоминать на гражданке!  Теперь всё диаметрально поменяется, теперь на гражданке будем с ностальгией вспоминать армейские денёчки. У меня уже так было когда я ездил в отпуск. Давай, Рыбачек!..
     – Давай! За наше совместное предприятие, чтобы всё получилось! 
   
      – Ого!.. А ты, какими судьбами здесь? На дембель, никак намылился? – увидав Ершова на территории полка, удивленно вскликнул Хорол, искренне обрадовавшись другу.
     – Пока ещё нет мой друг. Нужно зайти в штаб и заручиться характеристикой.
     – А, что так?.. Зачем?.. – удивленно поинтересовался Исаак. – Идем, никуда твой штаб не убежит, идем на нашу лавочку, минуту спокойно пообщаемся. Расскажешь о своих планах.
     Покуривая, предложенную Хоролом «элитную» сигарету, Алексей степенно поведал другу о мыслях на ближайшее будущее: пояснил, для чего конкретно, требуется характеристика. Рассказал о поездке в отпуск, мол, всё уже там, в Ташкенте стало чужое, не своё...
     – Только матушка. Съезжу, повидаюсь с родственниками и, пожалуй, сразу рвану в Литву. Все глупые увлечения, все глупые любовные переживания – всё побоку... 
     Эффектно выпустив струю дыма, Хорол усмехнулся:
     – Значит, говоришь, рвешь с прошлой жизнью? – Затем, словно отвечая самому себе, продолжил: – Что ж, иногда подобные решения бывают небесполезными... Как я понял, и твоя Хмелевская Людмила больше тебя не волнует. Я отчего-то полагал, что у тебя с ней всё образуется...
     – После нашего с тобой разговора, от неё было письмо, но я уже не ответил, – заносясь, кичился Алексей своей твердостью.
     – Конечно, – здесь уж дело твоё, и я не судья, и не советчик. Одно, могу тебе сказать со всей ответственностью – не нужно тебе сейчас рваться в эту чертову Клайпеду. Просолишься, провоняешь рыбой, забросишь все свои благородные устремления, – превратишься в хамло хлещущего водку, и лупцующего свою жену, за подозрения в измене. Или самого, в общей сваре, прикончат где-нибудь в таверне. Вот такими безрадостными перспективами могут обернуться твои настоящие устремления.
     – Ну и картину ты выписал Хоролушка... Жуть.
     – Не сомневайся, – в чужой стороне, да при таком незавидном ремесле, всё может так и статься. Всё же как друг, я тебе посоветую: получи прежде образование в своём Ташкенте, а там уже – поступишь как тебе будет видно...   
     Откровенно говоря, на рыболовецкий промысел Ершов уже и сам особо не рвался. Сейчас в шаге от демобилизации он ещё явственнее осознавал необходимость образования, и хорошо помнил данное себе слово, после аргументированных и настоятельных советов Лолы. 
     – С тобой, мушкетер, мы уже вряд ли увидимся, – повел Хорол окольными путями, – и погостить у меня тебе уже тоже не придется. Прости за обещание, – оказавшееся пустым... Этим воскресеньем, сюда, в Ново-Борисов, приезжает Лаура, мы на время заедем в Ригу, нужно уладить с документами. И-и... Практически, я уже демобилизованный – отец подсуетился, – еврейские дела. – Исаак прижал палец к губам, – а потом двинем в Израиль, всей семьей, – на постоянное место жительства. Всё уже бесповоротно решено. Как видишь у меня тоже коренные перемены. Кстати, твоего молодчика Звягина тоже демобилизовали. Какая-то девка упорно обивала пороги командования полка. В итоге женила его на себе и увезла куда-то в деревню, – тьму тараканью.
     – По деяниям подлецу и награда, – безучастно проговорил Ершов. Затем, взглянув Хоролу в глаза, пожал руку и высокопарно добавил: – Тогда прощай друг, и если мы расстаемся навсегда – навсегда прощай...
     – Неисправимый романтик, – хмыкнул Исаак. – Вообще-то быть романтиком, это очень даже неплохо, только постарайся не растерять этого – не каждому отпущенного дара. Удачи тебе, мушкетер! Во всех твоих благих деяниях. Смотри, как фатально замыкается круг: два года назад мы познакомились с тобой на этой скамейке: дырявили календари, торопили время и здесь же расстаемся. Прощай...
     Друзья крепко обнялись, и, пожав руки расстались.
    
     – Не обессудь, Рыбачек, видать, против судьбы не попрешь, – как-бы винясь в обманутых надеждах, сообщал Ершов Шулдусу. – Зарубил меня, чертов тарантул, замполит. Не знаю, как он мог охарактеризовать меня после нескольких своих бестолковых вопросов, но вердикт он вынес вполне конкретный: «Вы, гражданин Ершов, ещё не готовы представлять Советский Союз за рубежом...»
     – Выходит значит, так Рыбачек: – в странах с сухим и жарким климатом я вполне годился, а вот с мирной миссией за рубежом – рылом не вышел...
     В знак солидарности другу, Шулдус смачно выругался в адрес замполита.
     – Жаль, конечно, Рыбачек, – я бы с тобой в огонь и в воду...
     – Ни сегодня-завтра шеф объявит приказ, и меня отошлют в полк. Как там сложится – не знаю, но уезжать, по любому, я буду отсюда, – с РПЦ. Здесь у меня остаются и дембельский альбом, и армейские сувениры, которые, сам понимаешь, не для посторонних глаз. Потом, нужно будет, как должно, попрощаться со своими гвардейцами. Да и с полигонщиками, – разумеется, кого удастся застать, – Витьком Глушневым, Жорником... – Алексей невольно подумал о Татьяне. – Честно говоря, вы все классные мужики: помогли замастырить этот чертов люк для кабельных коммуникаций, не дав выставить меня в глазах командования мудозвоном. Старшина, когда увидел законченную работу, просто охренел... – доложил шефу, тот приехал, посмотрел, и лично поблагодарил...
     – Брось ты, Алексей! Что за счеты? Ты сам, делал для нас неменьше. Твой передающий, всегда был нашей отдушиной, местом, где мы могли немного расслабиться и почувствовать себя вполне в домашней обстановке. Ты никогда не заносился, был со всеми на равных, стоял за салажню. А солдату, – ему чего надо-то?..
     – Короче, – прервал Алексей ответные дифирамбы Шулдуса, – если в этой дембельской круговерти не придется больше увидеться, значит позднее, обязательно спишемся, адреса у меня записаны всех – с фотками в дембельском альбоме. А там, Рыбачек, – рано или поздно, всё равно пересечемся...
     – Обязательно, Рыбачек!

***

     Команда дембелей, организованная начальником штаба полка, для рытья фундамента, управилась с работой в недельный срок. Не забыв, насколько было возможным, – «любезно», распрощаться с командиром роты, – Ершов наконец-то оказался на воле. Очутившись в городе, он принялся наскоро прикидывать, куда ему двинуть. Время было полуденное, все должные документы и деньги были на руках, и он ощущал себя, парящей в поднебесье птицей – независимой и свободной. Первой мыслью – было желание увидеть Веронику. Разыскать, где бы она ни находилась. «...Думаю шевалье д’Артаньян не простил бы мне такой оплошности и бестактности – оставить, не попрощавшись любимую женщину, подарившей тебе столь очаровательные мгновения...»
     Как и предполагал Алексей, дома Вероники не оказалось, но он помнил: что она работает на какой-то «Спичке», значит нужно найти фабрику, а остальное... Остальное – дело техники. Спичечную фабрику Ершов отыскал скоро, она находилась неподалеку от полка связи.
     – Пойми мать, – с пятеркой алых гвоздик в руке, сунулся Алексей в окошечко проходной. – Сейчас в твоих руках судьба двух любящих сердец... – как можно трогательнее и драматичнее обставлял Ершов свою речь. – Представь, она ничего не знает!.. Целый батальон из нашей воинской части – срочно, по тревоге, перебрасывают в Сирию. – Алексей прижал палец к губам. – Только мать – это большой секрет, смотри никому ни гугу... Мы завтра собирались сочетаться законным браком, а тут такое... Может статься, что мы с моей Вероникой больше никогда не увидимся. На войне всякое бывает. Эшелон стоит под погрузкой техники, я всего на полчасика отпросился у командира... Пропусти мать! Мне только сказать ей последнее прощай. Дома у меня, такая же мать как ты, и она тоже ничегошеньки не ведает... Не знает куда отправляет его Родина, и может тоже больше никогда не увидит своего сыночка...
     – Ты, должно быть к Веронике Станиславовне?.. Конечно, ступай, беги, беги сынок! Экая незадача... Храни тебя Господь! – женщина отпустила педаль «крутилки» и благословила Алексея крестным знамением.
     – Прости, Господи, мои вольные и невольные прегрешения... – и, слава Тебе!.. Не взыщи, Господи, – обстоятельства вынуждают. Отмолю – все грехи, как есть, отмолю... – закатив глаза к небу, вполне довольный удавшейся авантюрой, прогундосил Ершов, ступив на двор спичечной фабрики.
     Через несколько минут он уже стучался в дверь с надписью «Главный бухгалтер». В помещении находилось двое: Вероника и ещё какая-то женщина много её старше. Вероника, увидев Ершова, не выказала ни малейшего удивления, как будто он, что и делал, как только постоянно шастал по здешним кабинетам. Визитер, слегка кивнув головой, поздоровался, и остановился в нерешительности.
     – Что застыл красавчик, проходи. Этаким щеголем – да при полном параде, я тебя ещё не видывала...
     Вероника приняла цветы и воткнула их в подвернувшийся, кстати, кувшин для воды.
     – Зойечка Сергеевна, – обратилась она к женщине. – Можно, я, с вашего позволения, на некоторое время удалюсь...
     – Конечно, милая, – понимающе улыбнулась Зоя Сергеевна, выглянув поверх очков.
     – Я знала, что ты обязательно объявишься, – поспешила высказать Вероника, когда они вышли за дверь, и чмокнула Алексея в щеку. – Значит ты уже всё, – под чистую, если так смело разгуливаешь в парадном мундире?
     – Да, моя королева – всё!   
     – Ой, Вероника Станиславовна, какое испытание-то, какой удар. Как же я вам сочувствую, – всплеснула руками вахтерша, когда Алексей и Вероника вошли в проходную. – Ну, даст Бог, может быть, всё обойдется. Бедные соколики – такие молоденькие, и.. – ай, ай, ай...
     – Ты, что там наплел?.. Говори, чтобы мне быть в курсе... а то и знать-не знаешь в какую историю ты меня втюхал.
     – Ерунда. Мне же надо было как-то пройти, я и сказал: что ты моя невеста, дескать, завтра у нас свадьба, а меня прямо сейчас отправляют воевать, вот и всё.
     – Ну, наплел, так наплел, а ты Вероника – теперь выкручивайся...
     – А твой «главный бухгалтер» ?.. Тоже, – приврала подруга.
     – Фи, я сказала для солидности, да и то, почти что правда, Зоя Сергеевна днями выходит на пенсию, ну, а меня переводят на её место. Ладно, замнем для ясности – неисправимый врун. Здесь неподалеку, в парке, есть одна симпатичная кафешка, зайдем, поболтаем, за одно и простимся. Только, – чур, уговор солдат, – угощаю я, тебе ещё предстоит дорога в тысячи километров... Если не согласен, я тут же разворачиваюсь и ухожу, – девушка округлила глаза, выказывая тем серьёзность своего намерения. Потом рассмеялась: – Ха-ха, испугала, а может быть, ты только этого и ждешь?..
     – Перестань говорить глупости. Идем! Против таких доводов не возражают. Э-э-эх, можно было пожертвовать вашей щедростью мадам, чтобы лишний раз обозреть ваши потрясающие бедра... игриво сотрясающее, стремительно удаляющиеся проч.. – не мог удержаться от шпильки Алексей. – Ваша коротенькая юбочка – больше говорит, чем скрывает...
     – Какой, однако, он нахал! – повела бровью Вероника.
     Кафе было небольшим, но довольно уютным: столы, стулья и барная стойка были выполнены из дерева. Вдоль стекол, в деревянных декоративных рамах, на цепях, свисали витражи из цветного стекла. Заприметив свободный столик в уголке, Вероника потащила Алексея туда.
     – Кушать хочешь? – без всяких выкрутасов, напрямик, спросила она.
     – Нет, ты что? Я только что пообедал в полковой столовой. – Соврал Ершов.
     Из полка он улепетывал – только дай Бог ноги... Но ему очень не хотелось, казаться жалким Лазарем, а более того, вводить в расходы подругу. То была малая жертва, но как ему казалось – была благородной.
     – Мы тоже, только поели на работе. Ну, и ладно... Тогда выпьем чего-нибудь легенького. Вероника подозвала официанта – заказа бутылку шампанского и пару бисквитных пирожных.
     Выставил на стол бутылку, официант тщательно протер её салфеткой затем, бесшумно откупорив, тонкой, как веретено, струйкой разлил вино по фужерам. Любезно пожелав всего наилучшего, удалился. Подобный сервис Ершов видел только в рижских заведениях.
     – Ты уже, прямо сегодня уезжаешь?.. – подняв бокал, спросила Вероника.
     – Нет, завтра. Сегодня нужно будет попрощаться с поцанвой, ну а с утречка уже в дорогу. В Минске надеюсь взять билет на самолёт, и всё – прощай родная Белоруссия.
     – Похоже, без всякого сожаления...
     – Ну, что ты?.. – Алексей затянул паузу, не находя что ответить.
     – За твою счастливую дорогу! – Вероника со звоном коснулась бокала Алексея. – Видишь, как всё просто, – пригубив вино, продолжила она. – Расстаемся без всяких претензий друг к другу и без всяких притязаний... Так и надлежит поступать – когда любишь... Должен всегда быть готов предоставить свободу выбора, своему избраннику – избраннице, как бы тебе не было больно. А ведь я влюбилась в тебя всерьёз, мой Бельмондо...
     – Мне тоже с тобой было хорошо... – уклончиво ответил Алексей.
     – «Хо-ро-ш-о..», спасибо и на этом... Пусть у тебя всё сложится в твоем Ташкенте. Давай выпьем, за простое человеческое счастье, которое, я верю, улыбнется тебе, возможно и мне... Давай за нас!.. Не дай мне расчувствоваться и пустить слезу, – поцелуй меня.
     – Я тебя никогда не забуду, – Алексей прильнул к её губам.
     – Не знаешь, какой ты славный... – утопая в поцелуе, шептала Вероника.
     – Ты само очарование, – вторил ей Ершов, – мне ни с кем не было так хорошо...
     – Негодный ты врунишка... Налупил Гумнова, и не отпирайся, пожалуйста, я всё знаю... Девчонки со стройки мне всё порассказали. Ну, и поделом ему... Мой славный рыцарь, – люблю тебя, люблю...
     Неохотно оторвавшись от Алексея, пригубив шампанское и ковырнув ложечкой, десерт Вероника уже более серьёзно продолжила:
     – Ты славный, но в тебе, на мой взгляд, есть два существенных недостатка: ты можешь без всяких причин надолго исчезать, а самое главное – ты никого не любишь... Меня не покидает двойственное ощущение к тебе: ты как будто есть – и как будто тебя нет. Ты просто до чрезвычайности неназойлив... Хм, – улыбнулась девушка, – как не странно, может быть именно поэтому, мне и будет тебя не хватать... – Она подняла бокал: – И, всё-таки, за причал твоей душе!..
     – Я, как определюсь со своими делами, непременно к тебе приеду.
     – В-ру-ниш-ка...
     Управившись с шампанским, Вероника рассчиталась с официантом.
     – Всё, солдат расстаёмся... – с грустинкой произнесла она. Потом уже буднично, добавила: – Мне тоже пора. Работы невпроворот, у нас отчетный период, сведение баланса: дебет – кредит, актив – пассив... Что, я завела, – тебе эта премудрость ни к чему.
     Выйдя из парка, Вероника, решительно остановила джентельменский порыв Ершова.
     – Не надо, не провожай. Мне дольше, – будет только тягостнее – как говориться: долгие проводы, лишние... Да, и тебе отсюда ближе, ступай к своим сослуживцам. – Она поцеловала Алексея, нежно провела пальцами по его лицу и ушла...
     Впечатление от расставания, тоже взволновало Ершова, он даже пожалел, что потащился к Веронике, – к её откровениям, он совершенно не был готов. Он, и предположить не мог, что их ухабистые, бесшабашные отношения могли вызвать у девушки столь серьезное чувство. Ответить на которое взаимностью он не мог, а главное, и не намеревался. Отдав должное сантиментам, Алексей двинул реалиями своего нового положения. Денег действительно было в обрез, поэтому он ограничился бутылкой водки и шматом сала. «Остальное, походу...» – решил он.
     На Востоке, в гости без подношения, ходить было непринято, а он, на некогда своём родном передающем радиоцентре, – был уже гостем. Соблюдая стратегию, Ершов на всякий случай зашел со стороны антенного поля. Мухтар почуяв своего, подбежал к нему, облизал руку, норовя дотянуться до лица. Убедившись, что начальства нет, Ершов постучал в окно. Две пары глаз тут же вылупились из-за стекла.
     – Прошу пане, Алексей Максимович, проходьте, – упирая на украинский, слащаво лыбился Ревенко широко раскрыв двери.
     – Ого! Уже и пан!
     – Як же, громоденська людина!..
     За Василем показался Яворский.
     – На, и ступай, распоряжайся, людина... – Ершов сунул Ревенко сверток.
     Яворский обнял Алексея.
     – Всё Максимыч, с полной и безоговорочной демобилизацией!
     – Да Санек, оттрубил, как положено...
     – Зачем ты Максимыч так потратился... Мы-же тебя ждали, и на такой знаменательный случай, у нас припасена трехлитровочка самогона.
     – Ничего, ничего, – лишним не будет.
     Друзья прошли в комнату отдыха. Наперебой возглашая, товарищи принялись поздравлять Ершова, каждый норовил первым пожать ему руку и непременно хлопнуть по плечу.
     – Спасибо друзья за ваше теплое поздравления, думаю, сейчас мы повысим его градус... Как на это смотрит старший радиопередающего центра? – Ершов хитровато скосился на своего приемника.
     – Так, Чудин в аппаратную, Буткус и Сироткин дуйте к мамкам за ужином! – распорядился Яворский, подтвердив свой настоящий статус.
     – Санек, я тоже с ними. Пойду, гляну, кто там ещё остался из моих корешков. Если, что, приглашу. Надеюсь, ты не против?..
     – Обижаешь, Алексей Максимович – тащи хоть весь свой призыв!
    Своих друзей, Ершов никого не застал, уж очень долго промурыжили его в полку. Рыбачек тоже отбыл в свой литовский удел. Из дембелей – шнырял по казарме только каптерщик Мазуркевич, – сдавал прапорщику Будею своё былое хозяйство. Их обоих, Алексей особо не жаловал, но всё равно попрощался. Будей, забыв старые распри, пожелал Ершову успехов в грядущей гражданской жизни. Татьяны тоже не было, она, как передали поварихи, уволилась, и теперь готовится к экзаменам, в вуз. Ершов сердечно поблагодарил женщин, за их тонкое понимание души солдата, пожелал всего наилучшего, на долгие лета – заручившись в ответ массой напутствий, – распрощался.
     Стол нарисовался в лучшем виде, если судить по солдатским меркам, то просто шикарный: сальце, котлетки, огурчики помидорчики... и стройная как кипарис, и прозрачная как слеза бутылка водки. Трехлитровка, до поры, находилась в узилище, под охраной передатчика. 
     – Ну, Санек, теперь тебе решать, кому службу нести, – кому на пирушке гулять... – стихами задвинул Ершов. – Я свои ручки умыл... Вот они...  – лыбился Ершов, вертя кистями рук.
     – У нас всё отлажено: придерживаемся твоей системы Алексей Максимович. Сейчас вне очереди задействован Чудин, Я с Ревенко заступаю на ночь – значит, с остальной братией можем немного себе позволить...
     Не успел Яворский договорить, как из аппаратной примчался Чудин и сообщил Ершову:
     – Там на связи шеф, просит тебя к телефону.
     – Странно, – пожал плечами Алексей, – откуда он прознал, что я здесь?.. Хотя, что я говорю, у него везде агентура.
     – Здравия желаю, товарищ капитан! – настороженно, но не исключая торжественности проговорил в трубу Алексей.
     – Хм, – усмехнулась трубка. – Поздравляю тебя Ершов с демобилизацией! – неожиданно возвестил командир. – Только смотри, особо там не разгуливайся. Слышал я как ты из полка ушел... – распрощался с командиром роты. Молодец. Завтра обязательно дождись меня!
     Затем в трубке зазвучал отбой.
     – Что там Лех? – спросил Яворский, когда Алексей вернулся.
     – Да хрен его знает? Сам ни черта не понял... Вроде как, – было приказано чествовать, гвардейца Ершова... Тогда начнем! 
     Посыпались добрые тосты в адрес виновника торжества, Алексей тоже, как только, узревал брешь, – отвечал бывшим сослуживцам пожеланиями и напутствиями. Под общие восторги, вскоре была освобождена из заточения «узница» – щедрой, кустодиевской барышней, заняв место в середине стола. Яворский, почти не пил, и исподволь поглядывал за своими подчиненными, чтобы застолье оставалось в рамках приличия и не перешло во всеобщую попойку. На Ершова, разумеется, никакие запреты, и ограничения не распространялись. В какой-то момент Алексей вдруг ощутил чудодейственное влияние алкоголя: прилив самых задушевных товарищеских чувств, когда каждого хотелось обнять как брата: заверить его в искреннем уважении, и выразить своё безграничное расположение. То состояние, когда просыпаются самые нежнейшие порывы, когда хочется любить... Любить, – ласкать любимую женщину нашептывая ей самые нежные и самые немыслимые признания...
     – Санек, – положив руку на плечо Яворскому, доверительно повел Ершов. – Вы тут как знаете. Твоё дело, – ты командир – распоряжайся сам. Я пойду немного прошвырнусь, ты же понимаешь, – истекают последние часики пребывания, на ставшей родной, белорусской земле. Пройдусь. Может быть, загляну к своей, бывшей и покинутой...
     – Лех, ты сам ведаешь – вольному воля. Я сейчас тоже всё это хозяйство сверну – погуляли славно, – пора и честь знать. Только сам будь осторожен...
     И всё-таки, пьяная головушка Ершова, повлекла его к Татьяне: ни поздний час, ни возможные тому последствия, – всё было побоку, – ему нужно было её видеть. Чтобы немного протрезветь, он пошел окольными путями, по «железке», дорогой которой они обычно ходили с Татьяной. Свернув с железнодорожной ветки, и уже на подходе к военному городку, Ершов неожиданно столкнулся с военным старшего офицерского состава. Подполковник, тут же, – без лишних разговоров, обозначил свои служебные полномочия, – грубо, потребовал солдата предъявить документы. Ершову, – уже вольному человеку, этот «наезд» не особо понравился, он ответил дерзостью. Несостоятельные угрозы офицера только раззадорили его, немного, взбрыкнув для самоудовлетворения, Алексей всё же был вынужден, ретировался. Увидев в этой встрече, какой-то предостерегающий знак он отказался от бесшабашной затеи, встречи с Татьяной, и вернулся на передающий.
     Утром следующего дня начищенный, наглаженный, и готовый в дорогу, Ершов, поджидал командира, время от времени, поглядывая на часы. Не зная, на сколько угрозы старшего лейтенанта Копейкина будут действенными, Алексей принял решение не маячить на вокзале Борисова, и добраться до Минска на попутках.
     Шеф, вместе с прапорщиком Кубриковым, прибыли на РПЦ часам к одиннадцати. Яворский, мигом построил команду. Ершов, как и прочие, занял место в строю. Поблескивая новенькими погонами, с отливающим золотом звездами, Залетов вошел в аппаратную.
     – Поздравляю, товарищ майор! – Не удержавшись, выкрикнул Ершов.
     – Разговорчики! – кротко оборвал майор, однако, явно не скрывая при этом удовольствия.
     В его интонации Алексей прочел и вчерашнюю усмешку, и причину краткости разговора. «Так вот значит, в чем дело – товарищ майор...»
     Выслушав рапорт Яворского, командир скомандовал «Вольно!», взял из рук старшины папку и зачитал:
    
     – Гвардии рядовой, Ершов Алексей Максимович!
     За отличные успехи в боевой и политической подготовке, примерную дисциплину и безупречную службу в рядах Вооруженных Сил Союза ССР Вы занесены в Книгу Почета части и награждаетесь Похвальной грамотой.
     Выражаю уверенность, что Вы и впредь будете служить примером добросовестного исполнения своего патриотического долга перед нашей великой Родиной – Союзом Советских Социалистических Республик.
               
                Командир войсковой части, майор Залетов.               
    
     Сердце Алексея преисполнилось гордостью. Он никак не ожидал услышать подобных слов.
     – Держи, гвардии рядовой. Поздравляю! Это навсегда, – пожав руку Ершова, майор вручил ему грамоту. – Ты, гвардии рядовой Ершов, – навсегда занесён в Книгу Почёта. Во как!
     Ком подкатил к горлу Алексея, перед глазами невольно возникла сцена из его путеводного кинофильма:
     «...Шевалье д’Артаньян, кроме того, что вы съездили в Лондон, вы посмели бежать из тюрьмы, убили двадцать человек на дуэли, соблазнили трех дам, в том числе и дворянку. На основании, всего, уже сказанного мною, вы производитесь в мушкетеры короля!»
     Таким образом, граф де Тревиль, перечислив все достоинства, д’Артаньяна, вручил ему грамоту, и поздравил с вступлением в полк мушкетеров.
     «Пожалуй, как и славный Тревиль, майор Залетов, – не менее достоен уважения, и чести... выходит и я, по доблести и отваге, могу потягаться с храбростью молодцеватого Гасконца... Да, и по количеству очаровательниц, я, пожалуй, тоже не промах...»
     – Служу Советскому Союзу! – отчеканил Ершов.
     – Спасибо, за честную и верную службу Родине Алексей Максимович, за справедливое отношение к сослуживцам! Конечно, – командир сощурился, погрозив подчиненным, – я-то уж знаю ваши вольности... Но кто не без греха?.. Раз не попался – значит, ничего и не было. Солдат, ни разу не преступивший устав, не солдат – это амеба какая-то, – не свойственно себе, пошучивал майор... – Вот вам и пример, – шеф ткнул пальцем в грудь Ершова, – всё успел, сукин кот, и ни разу не попался...
     – Будем иметь в виду, товарищ майор, – козырнул Яворский.
     – Я те дам, в виду!.. Я те тогда так, введу, – рассмеялся майор. – Мало не покажется. – Давай, Ершов, в темпе попрощайся, и в машину. Закинете меня в штаб, а дальше старшина отвезет тебя в минский аэропорт. – Подмигнув майор добавил: – Не имею никакого морального права бросить тебя на растерзание полкового командира роты. Наслышан я о твоем «душевном и теплом» с ним прощании...
     Уже в машине майор протянул Ершову плоскую хромированную фляжку:
     – Дерни на дорожку мужик, – затем без пафоса добавил: – Не смей никогда пасовать перед трудностями Алексей: нужно учиться – учись, нужно работать, – добросовестно трудись. Если в своём Ташкенте не устроишься, где меня найти, ты знаешь. – Залетов горячо пожал Ершову руку. – И удачи тебе, на все времена... 
      Провожая Ершова в минском аэропорту, Кубриков неуклюже мялся, тряся на прощание ему руку. После обещанных шефом, Ершову погонов прапорщика, Кубриков относился к Алексею с некоторой острасткой, будучи не до конца уверенный в принятии им решения, на счет сверхсрочной службы. Теперь, когда бывший подчиненный стоял, можно сказать, на подножке трапа: все опасения старшины, остались позади, сияющий, он городил чехарду напутствующих слов: в общем-то, почти полностью повторяя своего начальника. Так уж у военных было принято, – слова старшего по службе, – непреложный закон для подчиненного. – «...Будь Ершов терпимым к людям, займись образованием, женись... А если что не заладится, возвращайся в Борисов, мы обязательно поможем...»
     Но Ершов уже не слышал малодушного и потешного толстяка. Он был далеко, – каким-то, необыкновенным мыслепланом, он проносился улицами Ташкента, нежно сжимал в объятиях содрогающуюся, от слез радости, мать... Под сенью вишни, усыпанной сочными, спелыми ягодами, он трепетно стучался в калитку Людмилы Хмелевской...